Вместе в тени

Дорогие читатели, простите, что меня так долго не было. Очень много всего произошло и эта история отошла на второй план. Но для тех кто ждал, я вернулась! Надеюсь, ждали вы не зря. Приятного чтения)

***

Воздух за хижиной пах сыростью и прелой листвой. Элли сидела на корточках у кострища, задумчиво помешивая палкой остывшие угли. Утро выдалось хмурым — небо затянуло серой пеленой, моросил мелкий дождик, капли оседали на одежде. Толстовка девушки была уже противно влажной и прилипала к коже. Но Элли не торопилась покидать улицу. Кэт вышла через несколько минут, потирая затекшие руки. Она села рядом, ближе к теплу, хотя угли, ставшие крошкой, уже почти не грели. — Спит, — сказала она, кивая в сторону хижины. — Наконец-то по-настоящему. Я сменила повязку, всё чисто, отёк спадает. Если так пойдёт, через пару дней попробует вставать. Элли кивнула, но взгляд её был устремлён куда-то в лес, за линию забора. — Что думаешь о нашем положении? — спросила она не оборачиваясь. Кэт задумалась. — В смысле — медицинском или общем? — Вообще. Мы здесь, в чужом доме, на чужой земле. Половина людей ранена. Джоэл стены укрепляет. Томми капканы ставит. А что дальше? Кэт потянулась, хрустнув шеей. — Дальше — жить. Помогать раненым, добывать пищу, учиться защишаться. У тебя есть план получше? Элли хмыкнула. Она наконец повернулась и посмотрела на Кэт в упор. Усталое, но спокойное лицо. Ресницы слиплись от влаги. Щеки в мелкой угольной пыли. Простая, живая, настоящая. Без всего этого пафоса, который люди демонстрировать или приписывать другим. — Кэт, — Элли помолчала, подбирая слова. — Ты боишься? — Чего именно? — Всего. Что мы не справимся. Что кто-то умрёт. Что я… облажаюсь в какой-то момент. Кэт взяла палку из рук Элли и начала водить ею по земле, рисуя бессмысленные линии. — Элли, каждый день кто-то умирает. Не от людей, что сошли с ума и нападают, военных, убивающих детей, так от голода, холода, инфекции. Это мир. Ты не можешь предотвратить всё. И не должна. — Звучит как отмазка для тех, кто сдаётся. — Звучит как правда, — Кэт бросила палку в кострище. — Я боюсь. Конечно, боюсь. Но страх… он не должен быть тормозом. Он должен быть мотором. Я боюсь — значит, буду делать всё, чтобы минимизировать риски. Буду учиться. Буду готовиться. Ты тоже. — Я знаю, как стрелять, — холодно заметила Элли. — Элли, — Кэт повернулась к ней всем телом. — Я не про стрельбу. Я про остальное. Как наложить жгут. Как остановить кровь. Как отличить обычную лихорадку от заражения крови. Как зашивать раны. Как… — Я не врач, — перебила Элли. — И не обязана им быть. Но в этом мире каждый должен уметь хоть немного. Что, если я буду без сознания? Или хуже. Ты одна останешься. С Эммой. С Диной. С её сестрой. Будешь смотреть, как они умирают, потому что ты не знаешь элементарных вещей? В голосе Кэт не было злости. Только холодная, отрезвляющая честность. Элли замолчала. Её пальцы сами потянулись к ножу, который всегда лежал в голенище сапога. Привычка. Нащупала рукоять, но не вытащила. Просто убедилась, что на месте. Делала так всегда, когда чувствовала себя уязвимой или в моменты слабости. — Начнём сегодня? — спросила она, не глядя. — Сейчас, — Кэт поднялась на ноги. — Иди, принеси чистую ткань, воду, ножницы и… найдёшь что-нибудь, что можно использовать как учебную рану? Старый кусок кожи? Овощ какой-нибудь? — Ты хочешь учить меня на помидорах? — Лучше на помидорах, чем на живых людях, — Кэт усмехнулась. — Иди давай. Элли поднялась, стряхнула капли с капюшона толстовки. — Ладно. Но если я зарежу твой помидор, ты не обижайся. — Обещаю, — улыбнулась Кэт. ─── Дина сидела у изголовья Талии, сжимая её руку. Сестра спала глубоко, без бреда, без метаний. Просто спала. И это было лучшим лекарством, которое они могли ей сейчас дать. В углу Эмма тихо переговаривалась с Юджином. Дина не вслушивалась — их диалоги в последнее время превратились в нечто настолько неловкое и забавное, что она боялась рассмеяться вслух и разрушить хрупкую магию. — Юджин, — шептала Эмма, — ты это… не стой как столб. Сядь. А то у меня шея затекает на тебя смотреть. Юджин послушно, словно нашкодивший пёс, опустился на стул. — Так лучше? — Лучше, — кивнула Эмма. — Ты… вообще не спишь? Глаза красные, как у кролика. — А у нас нет кроликов, — серьёзно ответил Юджин. Эмма прыснула. — Я фигурально. — А. Ну, я спал. Немного. Ты тоже спи. — Я сплю. Вот сейчас возьму и засну, — её веки уже слипались, но она продолжала бороться. — Ты только… рядом будь. Не уходи. — Никуда не уйду, — голос Юджина вдруг стал тихим и мягким. — Обещаю. Дина отвернулась. Смотреть на них было одновременно сладко и больно. Сладко — потому что они оба, такие взрослые и суровые люди, вели себя как подростки, впервые узнающие вкус привязанности. Больно — потому что у неё не было никого, кто смотрел бы на неё так же. Или был, но смотрел на другую. «Хватит, — одёрнула она себя. — Талия здесь. Это главное. Остальное — потом». Она взяла тряпку, смочила её в тазу с прохладной водой и протёрла лицо сестры. Талия не проснулась, но её дыхание стало глубже, ровнее. — Я здесь, — прошептала Дина. — Не уходи далеко, слышишь? Мы ещё выберемся из этого. ─── Элли вернулась с набором вещей: старая овчина, рваная, но чистая; ножницы, которые едва резали; кусок полотна вместо бинтов и… картошка. Мятая, но ещё живая. — У нас не было помидоров, — объявила она. — Но был старый картофель. Он тоже подойдёт? Кэт рассмеялась. — Подойдёт. Садись. Элли опустилась на бревно напротив. Между ними на плоском камне лежали инструменты и «учебный материал» — картофелина с глубокой трещиной, символизирующей рану. — Хорошо. Смотри, — Кэт взяла ножницы. — Первое — всегда чистить инструменты и руки. У нас нет стерильности, как в больницах, но мы можем использовать кипяток, спирт. Идеально — прогреть металл над огнём. Она показала каждое действие. Элли слушала внимательно, без обычных подколов. Её пальцы повторяли движения учителя, неуклюже, но старательно. — Если рана свежая, сначала остановить кровь, — продолжала Кэт. — Но для начала обрабатываем. Водой, спиртом. Накладываем давящую повязку. Запомни, как ее делать: накрой рану салфеткой и наложи дявящий материал. Например, валик из ваты или бинта. Он будет сдавливать поврежденные сосуды. Этот валик прибинтуй. Туго, но не перетягивай, чтобы конечность не отмерла. — А если нет бинтов? — Тогда любая чистая ткань. Если нет ткани — своя одежда. Если ничего нет — прижги. Но это крайность. Боль и риск заражения огромны. — Я бы прижгла, — буркнула Элли. — Ты бы много чего сделала, — Кэт покачала головой. — Иногда терпение важнее решительности. Они работали около часа. Элли училась накладывать швы на картофеле, имитируя уколы и стягивая края «раны». Получалось криво, но с каждым разом лучше. — Неплохо, — признала Кэт, разглядывая последний шов. — Конечно, на живом человеке всё иначе, но понимание процесса у тебя есть. — Я гениальна, — Элли откинулась назад, сдувая чёлку со лба. — Теперь могу смело открывать полевой госпиталь. — Не торопись, — Кэт сложила инструменты. — Но если со мной что-то случится, Дина будет в надёжных руках. При упоминании Дины Элли напряглась, но Кэт, казалось, не заметила. — Ты хорошо к ней относишься? — вдруг спросила Кэт нейтральным тоном. — Нормально, — Элли пожала плечами. — Почему ты спрашиваешь? — Просто вижу, как ты на неё смотришь. Когда она не видит. Элли замерла. — Я… не смотрю. — Смотришь, — Кэт улыбнулась, но в глазах была лёгкая грусть. — И это нормально. Она красивая. Ей больно. Ты хочешь помочь. Естественная реакция. — Кэт, я… — Не надо, — Кэт подняла руку. — Я не ревную. Пока. И не требую ничего. Просто… будь честной со мной. И с собой. Это всё, о чём я прошу. Элли смотрела на неё, и внутри всё сжалось. Кэт была права — как обычно. И врать ей не хотелось. Но и правда была слишком сложной, чтобы вытаскивать её на свет. — Я сама не знаю, чего хочу, — тихо сказала Элли. — И что чувствую. Всё так… перемешалось. — Это нормально, — Кэт взяла её руку и сжала. — У нас есть время разобраться. Если, конечно, нас не съедят заражённые. Элли фыркнула. — Оптимистка. — Реалистка, — поправила Кэт. — Ладно, хватит уроков. Иди, отдохни. А я проверю, как там наша Талия. Она поднялась и, не оборачиваясь, ушла в хижину. Элли осталась одна у холодного кострища. Ветер трепал волосы, где-то в лесу кричала птица. Всё было как всегда. Ничего особенного. Но внутри, под рёбрами, что-то изменилось. Или только начало меняться. «Всё потом, — сказала она себе. — Главное — сегодня. И сегодня всё в порядке». Она встала, отряхнулась и пошла проверять капканы. Скучная, нужная, отвлекающая работа. Лучшее, что можно сейчас придумать. Кэт появилась в хижине спустя полчаса после разговора с Элли. В руках она держала чистую тряпицу и маленькую баночку с мазью, что нашла в недрах тумбы на чердаке. Скорее всего, она не свежая, но лучше иметь это, чем ничего. Средство пахло горько и резко, но помогло самой Кэт с мелкими порезами. А лучше лекарств у них и не было. Дина сидела у постели Талии, положив голову на сложенные руки. Она не спала — просто отдыхала, прикрыв глаза, чутко ловя каждый вздох сестры. Талия дышала ровнее, чем вчера. Лихорадка отступила, оставив на лице бледность и синие тени под глазами. — Дина, — тихо позвала Кэт. Та подняла голову. — Как она? — Без изменений к худшему, — голос Дины звучал глухо, измученно. — Я уже и этому рада. Кэт кивнула и подошла к Талии. Осторожно, почти невесомо, она приподняла край повязки, заглядывая под неё. Рана была чистой — без гноя, без того отвратительного зеленоватого налёта, который означал бы начало гангрены. — Всё хорошо, — выдохнула Кэт и впервые за несколько дней позволила себе расслабленно опустить плечи. — Потихоньку, но заживает. Через пару дней попробуем посадить её, если будет держать спину. Дина сжала руку сестры так сильно, что побелели костяшки. Слёз не было — только сухая, горячая благодарность, от которой щипало в горле и хотелось разрыдаться в голос. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе. Если бы не ты… — Не надо, — мягко перебила Кэт. — Мы все делаем то, что можем. Ты делаешь своё. Элли — своё. Я — своё. В этом и есть смысл. Она перевела взгляд на Эмму. Та сидела на своей койке, прислонившись спиной к стене, и смотрела в одну точку. Юджин дремал рядом, его голова почти касалась плеча Эммы, но он не прислонялся — будто боялся нарушить границу, которую сам себе нарисовал. — Эмма, — Кэт подошла ближе. — Как ты себя чувствуешь? Эмма вздрогнула, будто очнулась от долгого сна. — А? Что? Да, нормально. Уже не болит. Только слабость. — Это нормально, ты много крови потеряла. — Кэт присела рядом, проверяя пульс на запястье. Потом заглянула под повязку на ноге. — Заживает хорошо. Тебя только задело, кость цела. Но я тебе мазь новую принесла, втирай два раза в день, поможет быстрее. — Спасибо, Кэт. — Эмма взяла баночку и покрутила в руках, разглядывая мутно-зелёную субстанцию. — Пахнет, как козёл после дождя. Кэт усмехнулась. — Это травы. Зато работает. Ты главное — не перегружайся. Лежи больше. — Лежу, — вздохнула Эмма. — Юджин тут за мной следит, как ястреб. Стоит мне чихнуть — он уже бежит воду греть. Юджин, не открывая глаз, пробурчал: — Чихать в твоём состоянии вредно. — Я просто так сказала, — улыбнулась Эмма. — Всё равно вредно, — упрямо повторил он и наконец открыл глаза, красные, усталые, но внимательные. — Кэт, ей правда лучше? — Правда, — кивнула Кэт. — Твоя забота творит чудеса. Юджин смутился, уставился в пол, и Дина снова ощутила этот странный, невесомый укол в груди — смесь умиления и собственной тоски. ─── Джоэл стоял у новой перегородки, проверяя, насколько крепко держатся доски. Томми рядом с ним докручивал последние шурупы. Мужчины работали молча, но слаженно, как часы — Джоэл подавал, Томми вкручивал, ни одного лишнего движения. — Почти готово, — сказал Томми, отступая на шаг и окидывая взглядом результат. — Теперь эти стены не то что враги — носорог не пробьёт. — Носорогов у нас не водится, — заметил Джоэл. — Хорошо, носорогов нет, — Томми вытер лоб рукавом. — Но привычка должна быть. Из хижины вышли родители Дины и Талии — Фрэнсис и Авнер. Фрэнсис держалась за руку мужа, её лицо было бледным, но спокойным. Авнер выглядел так, будто не спал несколько суток — и, наверное, так оно и было. — Можем мы чем-то помочь? — спросила Фрэнсис, подходя к мужчинам. — Мы просто сидим внутри и чувствуем себя бесполезными. Нас обоих… — она запнулась, — нашу дочь выхаживают, а мы сами ничего не делаем. Джоэл переглянулся с Томми. — Дрова нужны, — сказал он просто. — Много дров. На зиму. И на кипячение воды. — Я могу рубить, — тут же отозвался Авнер, будто ждал этого весь день. — Я справлюсь. — Я помогу, — добавила Фрэнсис, хотя было видно, что силы её на исходе. Томми покачал головой. — Вы отдыхайте сегодня. А завтра — с утра пораньше. Своими силами управимся, не впервой. А вы пока Талию берегите. Она важнее дров. Фрэнсис благодарно кивнула, её глаза блеснули влагой. Авнер сжал её плечо. — Как вы держитесь? — спросил Томми тише, будто боялся, что кто-то услышит. — По-честному. — Никак, — честно ответил Авнер. — Держимся ничем. Просто есть тот, кто слабее нас. И мы должны быть сильными ради неё. Ради них обеих. — Это правильно, — Джоэл кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то далёкое, почти забытое. — Потерять дочь… хуже всего. Вы не потеряли. И не потеряете, если будете держаться вместе. Фрэнсис посмотрела на него с удивлением — этот суровый, немногословный мужчина вдруг открылся на секунду, и в его голосе прозвучала такая глубокая, выжженная боль, что она поняла: Он знает, о чём говорит. И это знание придало ей странные, мрачные силы. — Спасибо, Джоэл, — тихо сказала она. Он кивнул и отвернулся, снова став прежним — замкнутым, занятым делом. Но этот короткий разговор оставил след в душе каждого, кто его слышал. ─── Вечером у костра Элли сидела одна, подбрасывая щепки в огонь. Мысли путались. Разговор с Кэт, уроки на картошке, лицо Дины с красными глазами, слова Джоэла, случайно услышанные через стенку перегородки — всё это крутилось, как мясорубка, перемалывая день в однородную массу. Томми подсел рядом, молча протянул кружку с горячим отваром. Элли взяла. — Твой брат сегодня сам на себя не похож был, — сказала она, глядя в костёр. — Ты о чём? — О разговоре с родителями Дины. Про дочерей. Томми помолчал. Потом глубоко вздохнул. — Сару никто не забыл. И никто не забудет. Особенно он. Элли сжала кружку крепче. — Он редко говорит о ней. — Он редко говорит вообще, — усмехнулся Томми. — Но если уж говорит, то слушай внимательно. Каждое слово — на вес золота. — А ты? — Элли повернулась к нему. — Ты тоже потерял. Как справляешься? Томми почесал затылок. — Делаю то, что нужно. Работаю. Строю. Помогаю. Тишина — друг, если умеешь с ней дружить. Но иногда… — он запнулся, — иногда всё равно накатывает. И тогда я просто иду в лес и кричу. Пока голос не сядет. — Помогает? — с сомнением спросила Элли. — Помогает, — кивнул Томми. — Деревья не осуждают. — Слишком пафосно, не кажется? — Ну, мы все же с тобой родня, а ты больше заноза в заднице, чем кто-либо из Миллеров. Элли хмыкнула, сделала глоток. Отвар был горьковатым, пах мятой и чем-то лесным. — А ты как? — спросил Томми. — Как ты вообще, без всего этого пафоса и бравады? Элли долго молчала, прежде чем ответить. — Устала. Не спать ночами — это одно. А вот быть всё время начеку… быть в ответе… это выматывает больше, чем враги и бешеные люди. — Держись, солдат, — Томми похлопал её по плечу. — Ты не одна. И чем дальше, тем яснее это будет. Он ушёл, оставив Элли одну у затухающего костра. ─── Дина не спала. Талия мирно дышала рядом, и этот звук, ровный, успокаивающий, был как колыбельная, которую она ждала все эти дни. Эмма и Юджин тоже спали — Эмма, привалившись к стене, Юджин, сидя на стуле и неловко склонив голову, так что она почти касалась её плеча. Но не касалась. Всё ещё боялся. Дина смотрела на них, и внутри, впервые за долгое время, стало не больно, а просто — тихо. Не счастье, нет. Счастье было слишком громким словом для этого мира. Но что-то вроде хрупкой, осторожной надежды. За стеной послышался шорох шагов. Кто-то обходил периметр. Элли? Джоэл? Неважно. Кто-то был на страже, пока она была здесь, с сестрой. «Держись, — проше птала она Талии. — Держись. Мы всё выдержим. Вместе». Снаружи, сквозь стены, донёсся отдалённый стук — снова Джоэл. Или Томми. Кто-то из них продолжал работать даже ночью. Строить, чинить, укреплять. Стук, как пульс лагеря. Как пульс их общей, такой хрупкой жизни. И пока он звучал — мир не рушился.