Вместе в тени

Утро пришло неожиданно — серое, мокрое, с низкими облаками, которые цеплялись за верхушки деревьев, как вата за сучки. Дина открыла глаза оттого, что кто-то осторожно поправил одеяло на её плечах. Она не заметила, когда уснула — просто провалилась в темноту на несколько часов, а теперь проснулась с онемевшей шеей и сухим, горьким ртом. Талия дышала. Ровно, спокойно, без тех жутких хрипов, которые заставляли сердце пропускать удары. Её лицо было бледным, но не восковым — кожа обрела какой-то слабый, едва заметный оттенок жизни. Дина протянула руку, коснулась лба сестры. Прохладный. Настоящий, живой, прохладный лоб. — Тал, — прошептала она, — ты меня слышишь? Талия не ответила, но её пальцы слабо шевельнулись в Дининой ладони. Маленький, почти незаметный знак. И этого было достаточно. В хижине пахло травяным отваром и нагретой золой. Эмма сидела на своей койке, опершись спиной о стену, и расчёсывала волосы деревянной расчёской — медленно, сил ещё не доставало. Юджин сидел рядом, его огромные руки лежали на коленях, и он смотрел на каждое её движение так, будто боялся, что она исчезнет, если он отведёт взгляд. — Юджин, — сказала Эмма, не глядя на него, — ты пялишься. — Не пялюсь, — ответил он слишком быстро. — Пялишься. У меня уже спина горит. — Это от раны, от ноги жар идёт вверх, фокусируясь на позвоночнике, — серьёзно предположил Юджин. Эмма хмыкнула, но ничего не сказала. Кончики её ушей покраснели — Дина заметила это краем глаза и в который раз за эти дни удивилась, как двое взрослых людей могут вести себя как дети. Но в этом было что-то тёплое, почти забытое. То, что в старом мире называлось "мило", а в новом — "опасно", потому что привязываться к людям здесь могло означать обрекать себя на боль потери. И всё равно они привязывались. Все привязывались. Даже она сама. Дверь скрипнула, впуская Элли. В руках у неё была охапка сухих веток — видимо, решила пополнить запас дров у печки. Волосы её растрепались, на щеке темнела полоса сажи. Она выглядела так, будто уже успела обойти весь лагерь, проверить капканы, поругаться с Томми и заодно переделать кучу мелких дел, о которых никто кроме неё не думал. — Привет, спящие красавицы, — сказала она, сбрасывая ветки в ящик у печки. — Кэт сказала передать, что Талию сегодня можно будет попробовать посадить. Если проснётся, конечно. На пару минут, просто чтобы посмотреть, как она держится. Она просыпалась? — спросила Элли, глядя на Дину. — Ночью. Недолго. Сказала, что холодно, и снова уснула. — Прогресс, — кивнула Элли. — Потихоньку. Их взгляды встретились на секунду — и разбежались. Дина заметила, как Элли быстро отвела глаза в сторону, сделав вид, что заинтересовалась трещиной в стене. Сердце кольнуло глупой, неуместной надеждой, которую она тут же задушила. Не сейчас. Не здесь. Не с ней. Элли вышла так же быстро, как вошла, оставив после себя запах дыма и холодного воздуха. Дина опустила голову на край постели Талии и закрыла глаза. В голове было пусто и тихо. И это было хорошо. — Дина, — услышала она голос матери. Фрэнсис стояла в дверях, держа в руках миску с чем-то горячим и пахнущим луком. — Поешь. Ты снова ничего не ела. — Мам, я не голодна. — Это не обсуждается, — мягко, но твёрдо сказала Фрэнсис. Она поставила миску на столик рядом и села на край койки, где спала Талия. — Я не позволю вам обеим лежать здесь. Ты меня слышишь? Дина подняла голову и посмотрела на мать. В её лице, измождённом, с глубокими тенями под глазами, всё ещё теплилась та упрямая, несгибаемая сила, которая кормила их всех эти годы после конца света. Фрэнсис не была героем — она была матерью. И этого хватало. — Хорошо, — сдалась Дина. — Но сначала я умоюсь. Она вышла из хижины, и свежий воздух ударил в лицо, выжигая остатки сна. Лагерь жил своей обычной жизнью: где-то стучал топор, где-то переговаривались голоса, пахло дымом и сырой землёй. У колодца она столкнулась с Томми, который таскал воду в больших жестяных вёдрах. — Ну как там наши? — спросил он, останавливаясь перевести дух. — Талия дышит лучше. Эмма встаёт. Потихоньку. — Это хорошо, — Томми кивнул. — А ты как? — Держусь. — Это главное, — сказал он и пошёл дальше, не оборачиваясь. Дина умылась ледяной водой, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а в голове проясняется. Она смотрела на свои дрожащие пальцы, на красные, обветренные руки, и думала о том, как сильно изменилась за эти дни. Не внешне — внутри. Будто кто-то снял с неё старую кожу, оставив одну лишь голую, незащищённую мякоть. Когда она вернулась в хижину, там уже была Кэт. Она сидела на корточках у койки Эммы, проверяя её швы, и что-то тихо говорила, время от времени кивая. Юджин стоял рядом, засунув руки в карманы, и делал вид, что его это всё не касается, но было видно, как он напряжён. — Всё хорошо, — сказала Кэт, поднимаясь. — Рана чистая, отёк почти спал. Ещё пару дней — и можно будет пробовать ходить. Осторожно, с поддержкой. — Я помогу, — тут же сказал Юджин и тут же пожалел: голос его прозвучал слишком громко, слишком поспешно. — Я и не сомневалась, — улыбнулась Кэт. Она перешла к Талии, осторожно откинула край одеяла и склонилась над повязкой. Дина стояла рядом, не дыша, будто её присутствие могло повлиять на результат. — Хорошо, — сказала Кэт, и это слово прозвучало как приговор, только не смертный, а оправдательный. — Всё идёт как надо. Дина, ты сегодня просто золото. Спасибо тебе. — Я ничего не делала, — удивилась Дина. — Ты была рядом. Это важнее любых бинтов. Кэт поднялась, отряхнула колени и вышла. А Дина осталась стоять, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, совсем маленькое, но живое. Её похвалили. Впервые за много дней кто-то сказал ей, что она делает что-то правильно. День тянулся медленно. Дина сидела у Талии, читала вслух старый потрёпанный журнал, который нашла под койкой — про садоводство, какой-то абсурд из прошлой жизни, где людей волновали сорняки и урожайность томатов. Талия не просыпалась, но, кажется, дышала ровнее, и Дина продолжала читать, потому что это было лучше, чем сидеть в тишине. Во второй половине дня заглянула Элли. Не одна — с ней был Джоэл. Он держал в руках какой-то свёрток и выглядел так, будто его притащили насильно. — Мы тут подумали, — начал Джоэл, не глядя ни на кого конкретно, — лагерь нужно укреплять дальше. С той стороны, где лес подходит ближе. Томми говорит, видел свежие следы. — Людей? — спросила Фрэнсис, откладывая вязание. — Не знаю, — честно сказал Джоэл. — Может, людей. Может, заражённых. Но в любом случае нужно быть готовыми. Он развернул свёрток — там оказались инструменты: молоток, гвозди, несколько металлических пластин, которые можно было использовать как укрепления. — Я помогу, — сказал Авнер, поднимаясь со своего места. — Давно закончил с дровами и хотел выйти на воздух. — Я тоже, — добавила Фрэнсис, и в её голосе прозвучала такая решимость, что никто не стал спорить. Джоэл кивнул и вышел. Родители последовали за ним, оставив Дину одну с Талией и спящими Эммой с Юджином. Час спустя вернулась Кэт. Она села на стул рядом с Диной и долго молчала, глядя на Талию. — Ты устала, — сказала она наконец. Это не было вопросом. — Устала, — согласилась Дина. — Но это неважно. — Важно, — возразила Кэт. — Если ты упадёшь, кто будет с ней? Дина не нашлась, что ответить. Она знала, что Кэт права. Но сил не было даже на то, чтобы признать это вслух. — Элли переживает за тебя, — вдруг сказала Кэт. Дина подняла голову и посмотрела на неё. В лице Кэт не было ни намёка на ревность, ни скрытой угрозы. Просто констатация факта. — Ей не нужно переживать, — сказала Дина глухо. — У неё есть ты. Кэт покачала головой. — Это не одно и то же, Дина. Ты же понимаешь. Она встала и вышла, оставив Дину одну с этими словами, которые крутились в голове, как заноза, которую невозможно вытащить. Вечером, когда стемнело и в хижине зажгли лампу, Дина наконец оторвалась от койки Талии и вышла на улицу. Нужно было подышать, просто подышать, не чувствуя запаха бинтов и лекарств. Элли сидела у костра, подбрасывая в огонь мелкие ветки. Лицо её было подсвечено снизу, тени плясали на щеках, делая её похожей на кого-то из старых страшных сказок, которые рассказывали в детстве. — Присядешь? — спросила Элли, не глядя. Дина села рядом. Молчание не было неловким — оно было привычным, почти уютным. — Кэт сказала, что ты за меня переживаешь, — сказала Дина. Слова вырвались сами собой, и она тут же пожалела о них. Элли замерла на секунду, потом медленно выдохнула. — Кэт иногда говорит лишнего. — Это правда? — А какая разница? — Элли повернулась к ней. — Ты сейчас в таком состоянии, что любое слово может сломать. Я не хочу тебя ломать, Дина. — Ты не сломаешь, — тихо сказала Дина. — Откуда ты знаешь? Дина не ответила. Вместо этого она посмотрела на огонь, на языки пламени, которые лизали сухие ветки, превращая их в пепел. Как всё в этом мире — превращается в пепел. Люди, надежды, чувства. — Я боюсь, — призналась она. — Боюсь, что она не проснётся. Боюсь, что проснётся и будет другой. Боюсь, что я не смогу ей помочь. — Ты уже помогаешь, — сказала Элли. — Каждый день. Каждый час. Ты здесь. Это главное. — Для тебя это было бы главным? — спросила Дина. Элли долго молчала. Потом тихо, почти неслышно, сказала: — Для меня да. И больше они не говорили. Сидели молча, глядя на огонь, пока угли не начали темнеть и угасать, а небо над головой не затянуло густой, непроглядной тьмой. Ночь обещала быть холодной. Но рядом горел костёр, и кто-то сидел на расстоянии вытянутой руки, и этого, почему-то, было достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем одной. Утро следующего дня началось с тихого, едва уловимого звука. Не стона, не крика — просто шороха сухих губ, попытавшихся сложиться в слово. Дина дремала на стуле, привалившись плечом к стене, и этот звук проник в её сон как далёкий зов, который невозможно проигнорировать. Она открыла глаза и встретилась с мутным, стеклянным взглядом Талии. — Дин... — голос сестры был чужим — тонким, как у ребёнка, и таким слабым, что казалось, слова рассыпаются в пыль, не долетев до ушей. Дина замерла, боясь дышать, боясь, что это видение исчезнет, если она сделает резкое движение. Сердце колотилось где-то в горле, разгоняя кровь, которая казалась ледяной. — Тал, — выдохнула она, наклоняясь ближе, почти касаясь губами щеки сестры. — Ты меня слышишь? Я здесь. Я рядом. Талия моргнула — медленно, тяжело, будто каждое движение век требовало нечеловеческих усилий. Её глазные яблоки блуждали под веками, пытаясь сфокусироваться на лице сестры, и это давалось ей с трудом. Зрачки были расширены, в их глубине плавала боль — не та острая, что была в первый день, а тупая, ноющая, привычная, как старая рана, которая ноет перед дождём. — Болит, — прошептала Талия, и это слово было самым страшным, потому что она никогда не жаловалась. Никогда. Даже когда упала с дерева в двенадцать лет и сломала руку, она только стиснула зубы и сказала: "Ничего страшного, все в порядке, мне не больно". Сейчас она сказала "болит". И Дина поняла, как сильно сестре на самом деле плохо. — Знаю, родная, знаю, — она сжала её пальцы, такие тонкие, почти прозрачные на свету, пробивающемся сквозь запылённое окно. — Кэт даст тебе что-нибудь от боли. Сейчас. Я позову её. — Не уходи, — Талия вдруг напряглась, и в её голосе прорезалась паника — детская, беспомощная, такая непохожая на ту сильную, уверенную девушку, которая всегда была старшей, защитницей, опорой. — Не оставляй меня одну. — Никуда я не уйду, — Дина прижалась лбом к её лбу, чувствуя сухое, горячее тепло. — Крикну кого-нибудь из двери. Я здесь. Я ни на шаг. Она поднялась, оглянулась. В хижине было тихо — Юджин спал, склонив голову на грудь, его храп был ровным, размеренным. Эмма лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и, кажется, не спала уже давно. — Эмма, — позвала Дина шёпотом, — Талия очнулась. Сможешь позвать Кэт? Эмма медленно повернула голову, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти материнское. — Хорошо, сейчас. Она опустила ноги с койки — медленно, осторожно, опирлась на здоровую ногу. Юджин проснулся от этого движения, его глаза распахнулись, и он тут же подскочил. — Ты куда? — спросил он с такой тревогой, будто она собралась прыгать с обрыва. — За Кэт. Талия очнулась. — Я схожу, — сказал он, уже натягивая ботинки. — Ты лежи. — Юджин, я не стеклянная. — Я быстрее, — возразил он и, не дожидаясь ответа, выскочил за дверь. Эмма фыркнула, но Дина заметила, как дёрнулись уголки её губ — сдерживала улыбку. Кэт появилась через несколько минут, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, будто только что бежала. За ней следом вошла Элли, остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. — Талия, — Кэт опустилась на колени рядом с койкой, — ты меня слышишь? Талия медленно, очень медленно повернула голову. Её взгляд скользнул по лицу Кэт, задержался, и она едва заметно кивнула. — Я сейчас проверю повязку, хорошо? Будет немного больно, но я быстро. Талия просто прикрыла глаза в знак согласия. Дина взяла её за руку, чувствуя, как тонкие пальцы слабо сжимаются в ответ. Не так, как раньше, когда Талия могла выжать из ладони все соки. Сейчас это было едва заметное движение, но оно было. Кэт осторожно откинула одеяло, приподняла край повязки. Рана выглядела... лучше. Нехорошо, не зажившей — нет, до этого было далеко. Но не было того жуткого отёка, той синевы, которая напоминала о гниении. Кожа вокруг стала розоватой, края раны чистыми. Кость, сломанная и страшная, всё ещё требовала полной неподвижности, но хотя бы не грозила инфекцией. — Всё идёт хорошо, — сказала Кэт, и её голос звучал уверенно, хотя глаза выдавали усталость. — Самое страшное позади. Но тебе нужно лежать. Долго. Месяц, а может и больше. Рука должна срастись правильно, иначе ты никогда не сможешь ей нормально пользоваться. — Месяц, — повторила Талия тихо, будто пробуя слово на вкус. Её глаза снова наполнились влагой, но она не заплакала. Только сжала губы так, что они побелели. — Я буду с тобой, — сказала Дина. — Каждый день. Каждый час. Ты не одна. Талия посмотрела на неё — долго, пристально, будто пыталась прочитать что-то на самом дне её души. Потом прошептала: — Мышонок... Это прозвище, которое она не использовала с самого детства, ударило под дых. Дина зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут слёзы — глупые, беспомощные, от которых хотелось спрятаться. — Я здесь, Тал. Мышонок здесь. Всё будет хорошо. — Ты врёшь, — беззлобно сказала Талия. — Но мне всё равно приятно. Кэт закончила с повязкой, накрыла Талию одеялом. — Сейчас я принесу что-нибудь от боли. И бульон. Ты должна пить, даже если не хочется. Организму нужны силы. И ещё, ваши родители в лесу, я скажу, что ты пришла в себя, когда они вернутся. Она вышла. Элли всё ещё стояла у двери, прислонившись к косяку. Их взгляды встретились — Дины, заплаканной, измученной, и Элли, внимательной, серьёзной, без обычной усмешки на губах. — Она справится, — сказала Элли. — Вы обе. Дина хотела ответить, но слова застряли где-то в горле. Она только кивнула — и Элли, кажется, поняла всё без слов. Она выскользнула за дверь, оставив их вдвоём. Весь день Талия то проваливалась в тяжёлый, беспокойный сон, то ненадолго открывала глаза. В эти короткие минуты бодрствования Дина поила её тёплым бульоном, вытирала пот со лба, рассказывала какие-то глупые, ничего не значащие истории — о том, что Элли поймала двух кроликов, что Джоэл строит новую стену, что Эмма и Юджин, кажется, влюблены друг в друга, хотя сами этого ещё не поняли. — Глупые, — прошептала Талия, и Дина не поняла, кого она имеет в виду — Эмму с Юджином или не и Элли. Может, и тех, и других. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и хижину заполнили длинные тени, в дверь постучали. Вошла Фрэнсис с миской горячей каши. Увидев, что Талия не спит, она замерла, и её лицо исказилось такой мукой, что Дина отвернулась — не могла на это смотреть. — Мама, — позвала Талия, и голос её окреп — самую малость, но этого хватило, чтобы Фрэнсис всхлипнула и опустилась на колени рядом. — Девочка моя, — прошептала она, гладя дочь по волосам, — моя родная. Они сидели втроём — мать и две дочери, — пока за окном темнело небо, и кто-то зажигал костры на улице, и жизнь продолжалась, вопреки всему. Поздно вечером Дина вышла на крыльцо. Там, на лавке, сидела Элли, накручивая на палец кончик шнурка. — Ты почему не спишь? — спросила Дина, садясь рядом. — А ты почему? — Я первая спросила. Элли хмыкнула. — Думаю. — О чём? — О том, что слабость — это не всегда плохо. Иногда она учит нас тому, чему сила никогда не научит. Дина посмотрела на неё с удивлением. — Ты сегодня философ. — Ага, — Элли ухмыльнулась, но в глазах её не было веселья. — Бывает. Обычно после бессонной ночи. Они помолчали. В лесу кричала ночная птица, где-то далеко. А в траве стрекотали насекомые. — Элли, — Дина посмотрела на свои руки, грязные, с обломанными ногтями, — спасибо тебе. За всё. За кроликов, за лекарства, за то, что ты рядом. Даже когда я веду себя как дура. — Ты не дура, — сказала Элли. — Ты просто человек. Мы все просто люди. И это было так просто и так правильно, что Дина почувствовала, как что-то тёплое растекается в груди, согревая изнутри. Они сидели на крыльце, глядя на звёзды, и молчали. И в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах, которые можно было сказать. Талия спала внутри — слабая, хрупкая, с рукой, которая будет заживать долгие недели, но живая. Живая. И этого было достаточно, чтобы верить, что всё остальное когда-нибудь наладится. Может быть, не завтра. Может, через месяц. А может, через год. Но когда-нибудь обязательно. Прошла ещё одна ночь. Дина спала урывками — то проваливалась в тяжёлое забытьё прямо на стуле, то просыпалась от малейшего шороха, от любого изменения в дыхании Талии. Сестра металась во сне, бормотала что-то бессвязное, и Дина каждый раз наклонялась к ней, шептала успокаивающие слова, гладила по влажному лбу. К утру Талия затихла. Дышала ровно, глубоко — наконец-то по-настоящему спала, без кошмаров, без боли. Дина сидела рядом, опустив голову на сложенные руки, и чувствовала, как силы покидают её, вытекают куда-то вместе с последними каплями ночной тишины. Родители спали в соседней комнате — их Дина уговорила отдохнуть, пообещав разбудить, если что-то изменится. Эмма и Юджин тоже дремали: Эмма — на своей койке, укрытая старым пледом; Юджин — на стуле, его голова свесилась на грудь, и он тихо похрапывал, иногда вздрагивая во сне. В хижине было тепло. Кто-то — наверное, Кэт или Элли — подкинул дров в печку, и воздух наполнился сухим, уютным жаром, от которого клонило в сон. Дина уснула. Не заметила, как, не поймала момент, когда сознание отключилось, погрузив её в темноту без сновидений. Разбудил её голос. Низкий, спокойный — Авнер. Отец сидел на корточках рядом, смотрел на неё встревоженными глазами. — Дочка, иди спать, ложись рядом с мамой. Я побуду с ней. — Пап, я... — Никаких "я". Ты нужна ей живая, отдохнувшая. Иди. Я позову, если что. Дина хотела спорить, но сил не было даже на это. Она кивнула, с трудом поднялась, пошатнулась — ноги затекли и не слушались. Авнер поддержал её за локоть, помог дойти до матраса в углу, укрыл одеялом дочь и жену. — Спи, — сказал он. — Мы здесь. Дина закрыла глаза и провалилась в сон мгновенно — как в чёрную, глубокую воду, где нет ни снов, ни боли, ни страха. ─── Проснулась она от запаха. Густого, мясного, такого, от которого сводило желудок и текли слюни. Дина села, не понимая, где находится и сколько времени прошло. В хижине было светло — день, судя по всему, уже перевалил за полдень. Талия не спала. Сидела, прислонившись спиной к сложенным подушкам, и смотрела перед собой мутным, отсутствующим взглядом. Лицо её было бледным, под глазами залегли синие тени, но она была в сознании. И это было уже огромным шагом вперёд. — Тал, — позвала Дина, поднимаясь и подходя к ней. — Ты как? — Живая, — голос сестры был хриплым, слабым, но в нём слышалась знакомая, упрямая нотка. — Кажется. — Пить хочешь? — Есть хочу, — Талия скривилась. — Пахнет так, что с ума сойти. Дина оглянулась. На столе стояла большая миска с мясом — тушёным, сочным, с какими-то кореньями и травами. — Это откуда? — спросила Дина. — Элли принесла, — ответила Эмма с соседней койки. — Они с мужиками на охоту ходили. Говорят, оленя подстрелили. Дина перевела взгляд на дверь. За ней слышались голоса — несколько человек разговаривали, смеялись. Негромко, чтобы не тревожить больных, но в этих звуках чувствовалось что-то праздничное, давно забытое. — Она сама его выследила, — добавила Эмма, и в её голосе слышалось уважение. — Томми рассказывал. Шла по следу почти час, не поднимая головы. Джоэл потом сказал, что из неё выйдет толк. Дина молчала, впитывая эту информацию. Элли — охотница. Элли — добытчик. Элли, которая шутит, огрызается, прячет свою доброту за слоем сарказма. И при этом приносит мясо в лагерь, потому что кто-то должен это делать. В дверь постучали, и вошла Кэт. В руках у неё была ещё одна миска — с бульоном, прозрачным, золотистым, с плавающими кружочками моркови. — Это тебе, — сказала она, подходя к Талии. — Сначала бульон. Мясо будет вечером. Организм должен привыкать. Талия поморщилась, но спорить не стала. Дина помогла ей приподняться, поднесла миску к губам. Талия пила маленькими глотками, морщась от тепла, но не отворачиваясь. — Спасибо, — прошептала она, когда миска опустела. — Не за что, — Кэт улыбнулась и забрала посуду. — Тебе повезло, что ты душка, за которой все хотят поухаживать. Она вышла, и Дина снова осталась с Талией. — Расскажи мне, — попросила Талия, закрывая глаза. — Что тут было, пока я спала. Всё. С самого начала. И Дина исполнила просьбу. Рассказала о том, как Кэт боролась за её жизнь. Как Элли носила бинты и воду. Как Джоэл строил стены. Как Эмма и Юджин влюбляются друг в друга, даже не замечая этого. Как мать не спала ночами, чтобы быть рядом. Как отец чистил картошку и смотрел в одну точку. Как страшно было каждую минуту, каждый час, каждую секунду. Талия слушала молча, изредка кивая. Когда Дина замолчала, она открыла глаза и долго смотрела на неё. — Мышонок, — сказала она наконец. — Ты выросла. — Я всегда была взрослой, — возразила Дина. — Нет. Раньше ты просто притворялась. А теперь — по-настоящему. И в этих словах было что-то такое, от чего защипало в носу, и Дина снова почувствовала себя маленькой девочкой, которая нуждается в защите. ─── Ближе к вечеру в хижину заглянула Элли. Она выглядела иначе — довольная, с лёгким румянцем на щеках, с гордой, чуть насмешливой улыбкой. — Ну что, больные, — объявила она, — ужин будет королевским. Мясо, хлеб и даже компот из сушёных яблок. Не каждый день такое. — Я слышала, это ты оленя выследила, — сказала Дина. Элли пожала плечами, но в её глазах зажёгся огонёк. — Не одного. Там целое стадо было. Томми хотел подстрелить самца, но я сказала, что самка будет жирнее. Он спорил, но в итоге согласился. И знаете что? Я оказалась права! — Как круто, — усмехнулась Дина. — Не круто, а профессионально, — ответила Элли. — Я бы сказала, талантливо. Она подошла к койке Талии, посмотрела на неё внимательно, изучающе. — Ты выглядишь лучше, — сказала она. — Почти как человек. — Спасибо за комплимент, — голос Талии был слабым, но в нём слышалась ирония. — Ты всегда так обаятельна? — Всегда, — не моргнув глазом, ответила Элли. Дина смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Элли — колючая, дерзкая, вечно недовольная. И в то же время такая... правильная. Такая нужная. — Элли, — позвала она. — М? — Спасибо. За оленя. — Да ладно, — Элли махнула рукой. — За это жду награду из рюкзака — И добавила шепотом — Курить хочу, просто пиздец. И девушки рассмеялись. Дина кивнула несколько раз, а Элли задержала на ней взгляд — всего на секунду, но в этой секунде было столько всего, что не вместилось бы в длинный разговор. ─── Вечером, когда стемнело и хижину осветили лампы, Дина услышала, как за стенкой разговаривают отец с Джоэлом. Она не хотела подслушивать, но слова сами долетали до неё. — Она сильная, ваша дочь, — говорил Джоэл. — Такая не сдаётся. — Знаю, — отвечал Авнер. — Но все равно боюсь. Я ведь до сих пор вижу в ней девочку, что пугалась темноты. А теперь она лежит с переломанной рукой, и я ничего не могу сделать. — Можете, — сказал Джоэл. — Быть рядом. Это уже много. Авнер вздохнул. — Вы тоже потеряли дочь, я знаю. От Томми слышал. Как вы... как вы с этим живёте? Джоэл молчал так долго, что Дина решила — он не ответит. Но потом его голос, низкий, почти неслышный, прозвучал снова: — Живу. Потому что надо. Потому что есть, ради кого. И больше они не говорили. Дина вернулась к Талии. Сестра спала, её дыхание было ровным, лицо спокойным. Дина взяла её за руку, поцеловала кончики пальцев и прошептала: — Мы справимся. Обязательно. За окном выла ночная птица, где-то в лесу и девушке до смерти захотелось покинуть дом, хоть ненадолго, и надышаться свежим воздухом, сидя у костра. И ничего ей не мешало это сделать. А заодно и захватить рюкзак, угостить подруг сигаретами, поболтать, посмеяться, поразмышлять и наконец, побыть подростками. Хоть на мгновение.