Человек

      Мы снова идем вперед, и теперь делать это стало еще труднее. Голод скручивает животы, а после сна вчерашние раны и ушибы ощущаются острее. Пережитое миновало и сейчас все внимание занимала боль. Ныла спила, распух и не помещался в ботинке палец, бок отек и пояс впивался в него, жаля с каждым шагом. Но спустя какое-то время я перестал ощущать боль, будто обе мои конечности стали бесчувственными механизмами, что тащили тело, куда прикажет мозг. А само туловище налилось легкостью. Наверное, это голод притупляет другие чувства.         Я слышал вчера перед сном, как Сухэй пытался узнать этих людей поближе. Они рассказывали ему слезные истории о том, как жизнь вынудила их начать воровать, а все их жертвы, конечно же, были людьми, способными перенести утрату кошелька или ценных вещей из дома. Улга и вовсе занимался только перекупом краденного, считая, что тем самым он совершал меньшее зло, чем остальные. Мне никто из них не нравится, но я почему-то пытаюсь нас всех спасти.         Ветер все еще ощущался даже в лесу, но он не приносил желанных звуков людских голосов или шума воды. Весна в этом году пришла ранняя, и я надеялся найти гнезда с яйцами, поэтому часто смотрел на макушки деревьев или заглядывал в кустарники. Я понятия не имел, когда эти пернатые начинают их откладывать, но считал, что самое время начать этим заниматься.         Мы так хотели есть, что пробовали все, что попадалось и что выглядело похожим на съедобное. Любая трава, кора, завалящая шишка, что угодно. Голод терзал нас всех, но больше всего Багу. Он, кажется, начал сдавать, отставая от нас все сильнее и сильнее. Но несмотря на вчерашние милые посиделки у костра, никто не спешил тому на помощь.         – Все нормально, – слабо сказал он. – Всего-то одна нога сломана. Меня этим не убьешь.         Пока все заботились, чем набить животы, я понимал, что нам предстоит еще одно испытание. Ни у кого из нас не было с собой емкостей для воды, а проплешины снега на земле попадались все реже. К вечеру этого дня, скорее всего, к голоду добавится и жажда.         Я поднял одну из палок, достал нож отца и впервые им воспользовался. Я принялся вытачивать и заострять деревянный конец, чтобы занять руки и отогнать странные мысли, даже не подозревая, что это зародит такой прилив надежды у моих спутников. Они то и дело косятся в мою сторону, считая, что я придумал на кого здесь можно вести охоту.         – Мы видели зверей, – сказал Сухэй. – Там, у подножия, когда заходили в лес. Не знаю, что это было, возможно, волки.         – Волки, горные козы, какая разница, – отозвался Улга. В его голосе не было страха, который я ожидал услышать. – Все равно это что-то живое, а значит, его можно убить и сожрать. Я так голоден, что готов вцепится им в бока даже зубами.         – Они тоже могут быть голодны. – Я не знаю, зачем это говорю. Мне просто не нравится, что они теряют страх. Когда его нет в людях, те становятся чудовищами.         К вечеру мы вышли на поляну. Быстрее, чем я того ожидал. Значит, до реки чуть больше дня пути и у нас есть шанс спасти свои жизни. По крайне мере, у четверых из нас, потому что когда сошел холод, по мере нашего спуска вниз, я стал ощущать неприятный запах от Баги. Его нога оттаяла, как оттаивало порченное мясо и источало жуткую вонь. Он умрет при любом исходе, хотя постоянно твердит, что с ним все в порядке. А еще он явно привлек чье-то внимание в этом лесу. Я не раз слышал, как хрустели ветки с разных сторон от нас, и хотел верить, что мы просто попали на звериную тропу и потому так часто кого-то тревожим по пути.         Я заточил три палки, надеясь, что те нам не понадобятся, как оборонные орудия. Я слышал о том, что волки обходят людей стороной, особенно когда полно другого зверья, но мне все не давал покоя вопрос: что это были за черные точки и чем они там занимались?         Мы обессилено упали в самом центре поляны. Нужно было собрать что-либо для розжига костра, но никто не сдвинулся с места. Они все ждали, что я сделаю все сам и тогда идея о их смерти снова посетила меня. Я долго был один, когда покинул дом. Со мной были только воспоминания о ней. Они удержали мою руку, когда я накинул ей веревку на свою шею, они отвели нож от сердца, когда я замахнулся, чтобы со всем этим покончить, они были столь ценные, что я боялся их потерять, а так бы и случилось, покончи я с собой.         Когда я ее встретил, то впервые узнал, что есть мир за пределами отцовской злобы. Что существует дом, в который хочется возвращаться, и постель, в которой приятно спать. Она словно знахарка, что дала мне противоядие от той заразы, которая покрывала гнойной коростой меня изнутри. Я стал замечать солнце, его лучи рождали золотые блики на ее волосах. Я начал чувствовать, что весной пахнет талым снегом, а летом – землей. Что птицы поют разными голосами, а вовсе не создают шум, который заполонял деревья, как только те покрывались листвой. Я словно проснулся от долго сна и думал, что так будет вечно. Но мой отец пришел на порог нашего дома.         – Не гони его, – сказала она, – он просто старик, который ворчит из-за того, что не может вернуть молодость.         Я так не думал. Время сгорбило его спину и обелило голову, но эти проклятые глаза смотрели на меня все с тем же огнем.         Я пролезаю в кусты, стараясь не подрать куртку о цепкие ветви. Влажные, слишком мягкие, чтобы дать огню разгореться. Найти бы сухой пень и разворотить его, тогда хватило бы на несколько часов. Я морщусь, когда мой сломанный палец соскальзывает с камня. Снова боль или показалось? Почему иногда я словно не чувствую ничего? Мне даже страшно пытаться достать ногу из сапога и посмотреть, что с пальцем. Не думаю, что смогу после этого засунуть ее обратно.         Кора деревьев была нашим спасением от совсем безнадежного положения. Она не промокала насквозь, и из нее получались хорошие щепки для растопки, но нужна была еще древесина, способная продержать огонь до рассвета. Я ощущаю себя голодным в лавке, полной хлеба. Вокруг было столько деревьев, а я ничего не могу с ними поделать. Насколько же бесполезен человек, ни у одного животного нет более беспомощных лап. Боги создавали нас не с любовью, – служитель храма лгал, – они создавали нас с ухмылкой на губах. Давай сделаем самое ничтожное из существ и посмотрим, как оно попытается выжить? Кажется, их план удался. Богам всегда будет на что посмотреть из своих прекрасных дворцов, люди никогда не перестанут их удивлять желанием жить.       Я таковым не обладал, я даже не знаю, зачем постоянно сражаюсь за собственное тело и разум. Только ради того, чтобы видеть сны о ней? Я даже не знаю, зачем я сейчас пытаюсь нас всех спасти. Какая проклятая сила заставляет меня это делать? Моих мозгов на такое не хватает, поэтом я просто делаю то, что приказывает мне тело.         Я замер. Между темными стволами деревьев, у поваленного корня сосны чернела яма. Из нее то и дело высовывались наружу странные мордочки. Шерсть на них походила на ту, что я видел в доме отца на чучеле, прибитом к стене. Серые пятна сменялись белым мехом, переходя в черные разводы. Первое живое существо в этом лесу, что не таилось от нас, не пряталось по кустам, не шло молча следом. Совсем еще щенки. Я стараюсь не двигаться, не обращая внимание на вернувшуюся и наливающуюся боль в теле. Странные звери. Я никогда не видел волков вживую, но точно уверен, что это не они. Слишком длинные морды, вытянуты лапы и какое-то сгорбленное тело. Может быть, им не хватало пищи, они росли уродами и мать бросила логово? Нет. Она бы не сделала так. Матери волков не бросают своих щенят, да и они не выглядят испуганными.         – Ты нашел нам жратву, – шепчет рядом со мной Улга. Его рот наполнился слюной только от одного вида этих щенят.         В его руке наточенная мной палка. Я хватаюсь за нее и отрицательно качаю головой. Не стоит, говорит мои взгляд, не трогай их. Но что значат мои указы против голода? Его глаза давно перестали меня видеть, они замечают только то, что можно сожрать. И когда он пригибается, чтобы начать подкрадываться к логову, я вижу лица остальных своих спутников. Даже Бага, который казался, растерял все свои силы, смотрит на щенят с животным зверством. Они бросаются к норе.         Я вижу, как тонкие и кривые лапы держат тело самого сильного из щенков. Он не спрятался в нору, не испугался, он щерится и вздыбливает шерсть, отвечая взглядом хищника. Я возгордился бы им, будь он моим сыном. Но защищать не стал. Просто разворачиваюсь и ухожу, слыша, как режут этих странных детенышей, словно свиней.         – Что там? – Сухэй вскакивает с земли, когда я возвращаюсь на поляну. – Вы нашли еду?         Мы нашли то, что окончательно перестало делать нас людьми. Но я не захотел отвечать ему.         Мы все были голодны, но еще не настолько, чтобы начать набрасываться друг на друга. Возможно, это мясо действительно было даром богов и нашим шансом выжить. Но я знал, что боги не даруют ничего просто так.         Я отворачиваюсь от костра, потому что мой рот наполняется слюной от запаха жарившегося мяса. Я чувствую его вкус на языке, зная, что оно жилистое и тяжело разрывается на куски. Но я не стану его есть, потому что не могу забыть глаза того щенка. Его мужество сменилось ужасом, когда сделанное мной копье вошло в раздутый бок. И в этом ужасе я видел ее.         Тогда год выдался очень скудным на урожай, часть посевов сгнила, другая не успела прорости. Денег было мало, а все что я запас, выкрал отец, чтобы пропить это с какими-то заезжими охотниками.         – Давай, сучий ты выродок, пошли со мной, – ревел отец у входа в дом. – Хоть раз в жизни стань мужиком и опали свою глотку чем-то крепче, чем жидкой мочой, которую ты зовешь чаем.         Я отказался. Мне доводилось выпивать и отсиживать зад в таверне, когда с полей все было собрано и заготовлено на следующий год. Но я бы никогда ни сел за один стол со своим отцом. Тем более еще и с охотниками не из нашего села. Нормальные люди возвращаются домой, а эти приперлись в нашу деревню. Охотники ли они вообще?         Я просто ушел в поле, чтобы выкорчевать гниль, оставшуюся от посевов. Может быть, какие-то из клубней еще можно использовать для еды. Я был хреновым крестьянином. Мои поля давали самый скудный урожай, моя земля была плохо вскопана, а мои посевы всходили раз через одного. Но нам с ней хватало, а я, правда, старался изо всех сил. Особенно сейчас, когда узнал пару дней назад о том, что под ее сердцем растет наше дитя. Как бы ни было сложно, что бы ни случилось, я бы никогда не бросил собственного ребенка, как и моя мать. Я знал, что она так не поступала.         – Эй! Говнюк поганый, – закричал отец, пошатываясь и вступая по грязи. Под его ногами сминались те жалкие клубни, что мне удалось найти. – Я решил нашу проблему, пока ты ковыряешься в дерьме. И этим ты собрался нас кормить?   Он отшвырнул ком грязи ботинком и захохотал своим шакальим смехом.         – Я растил тебя хищником, но, кажется, в тебе нет и капли от нашего племени. Поэтому я сам решил нашу проблему, нашел нам деньги.         В его руке болтался грязный серый мешочек с монетами. Какое-то время я смотрел как тот покачивался из стороны в сторону, после чего помчался со всех ног домой.         – Ссыкливый ублюдок! Думаешь, я и ее сожрал?         Слова отца уносило ветром по полю, пока я несся, поднимая с гряды воронов. Я не знал, что он сделал, но был уверен, что это что-то мерзкое, что-то грязное и жестокое, что-то, что гнильем расползется по нашему дому. Я боялся за нее. И только когда увидел ее сидящей на скамье у порога дома, смог перевести дыхание.         Я подошел к ней и кинулся в ноги. Но она не взглянула на меня. Ее лицо было залито слезами, а платье – кровью. Она была живой, но мертвой внутри. Я обхватил ее колени и зарыдал.         – Есть только ты и я. – Сзади меня зазвучал голос отца. – Одной крови, одной плоти, и часть меня всегда будет частью тебя. Прекрати выть и покажи уже свою морду.         Я развернулся. Он хохотал надо мной, хохотал над ней, хохотал над тем, что было моим ребенком.         – В твоей пасти так и не выросло ни одного клыка!         Это было последнее, что насмешило моего отца. Я вскочил, держа в руке булыжник, и размозжил ему череп.         Не сразу ко мне пришло понимание откуда до сих пор разносился крик, пока я не увидел ее лицо. В ее глазах был ужас и отвращение – все то, что я видел в собственном отражении, когда вспоминал отца. Она встала, попятилась и пустилась прочь. А я понимал, что мне уже не вернуть ни ее, ни то, что было между нами. Смерть отца, как и его жизнь, могла только забирать все, что мне было дорого.