Наше совместное ничего

***

Цзяоцю поднимается на дрожащих коленях и опускается вниз до самого конца. Изо рта вырывается тихий вдох, мгновенно потонувший в чужих устах, захвативших искусанные губы с влюбленной нежностью и голодной страстью — кажется, невидимый купол заглушил завывание ветра и трепет колыхающихся штор, оставив лишь звучание их дыхания, звонкое соприкосновение кожи к коже и неуловимый шорох мягко бьющегося по чужим коленям лисьего хвоста. Цзяоцю ощущает, как под закрытыми веками пляшут пленительные тени распростертой на кровати высокой фигуры мужчины и сидящего на нем миниатюрного силуэта — слившиеся в едином танце, они двигались навстречу друг к другу руками, губами и телами. Приоткрыв застывшие в полустоне губы, Цзяоцю чувствует, как под ладонью сокращаются мышцы широкой и ходящей ходуном груди при каждом движении его пальцев, подушечками собирающих с обжигающего тела капельки пота. Движением за движением исследуя человека под ним как будто в самый первый раз, как бы он не в силах был насытиться ощущением чуть шероховатой от шрамов кожи и мощной силы перекачивающего кровь сердца. Но вместе с тем делая это медленно и чувствительно, кончиками ногтей слегка поддевая манящие ореолы сосков или оставляя совсем легкие красные полосы царапин на широких плечах, в которые совсем недавно, не в силах сдержать пронзающее удовольствие, судорожно сжимались тогда, еще при первых искрах жгучего возбуждения. В тот момент Моцзэ держал его за талию в полуобъятиях и оставлял на лице быстрые поцелуи, не спеша помогая избавиться от одежды — мужчина внимательно следил за всеми острыми углами, на которые можно случайно наткнуться, мягко направлял в нужную сторону, когда, забывшись, Цзяоцю слабо посмеивался и говорил: — Мой теневой страж действительно готов потакать любым моим слабостям? — Не стоит торопиться, — аккуратно придерживая торчащие лисьи ушки, Моцзэ медленно снимал с него вверх, не давая возможности вырвать пряди волос. Он не торопился. Он не торопил. Моцзэ обращался с ним как с тем, кого любил и кем дорожил. Точно так же, как томительно и с неспешной сладостью мужчина двигался прямо сейчас там, внутри него, проникая в самую глубь чувствительного нутра, расширяя горячие стенки и целенаправленно касаясь головкой заученного им места. Чужой пульсирующий член не причинял ни капли боли, а дарил лишь заслуженное удовольствие и забирал мысли о позорной слабости, где ему оставалось понимать и принимать лишь осязанием. — Моцзэ, — тихо шептал и шептал тот одно имя, поднимаясь и опускаясь на крепких бедрах, еще глубже принимая в себя истекающий смазкой ствол — из его собственного, колом стоящего и ударяющегося головкой об кожу при каждом новом толчке, белесая дорожка очертила кожу сокращавшихся мышц живота. И даже тогда, когда фоксианец судорожно сжимался вокруг приятного обволакивающего жара члена, качался полностью прижавшимся к чужим коленям ягодицами и изредка подпрыгивал с громким стоном-скулежом, теневой страж все равно не смел гоняться за собственным удовольствием. Моцзэ, лежащий под ним, послушно позволял делать со своим телом все, что только захочется, все, что требовалось для того, чтобы фоксианец мог полностью понять, что в своей тьме не один, что любим — Цзяоцю терся кончиком носа под шеей, щекотал кисточками ушей, цеплялся за бока и плечи проявившимися когтями и бесконечно искал за закрытыми веками в чужом лице одного единственного. Моцзэ смотрел на него и не мог оторвать взгляд, а Цзяоцю не видел. От мягкости хотелось урчать и тереться всем совсем уж сошедшим с ума от чувств хвостом. — Моцзэ, ты дрожишь, — припав животом к другому, фоксианец поднял ладонь и слепо потянулся вперед, пока не коснулся сначала чужого кадыка, затем дрогнувших губ. Почему-то слегка влажных. Судорожно вдохнув, Цзяоцю поднялся еще выше, остановившись кончиком пальца под глазом. Мокрое. И наверняка соленое. — Ты… — Ничего, — отвечают ему и вдруг крепко обнимают, прижимают к себе и начинают оставлять короткие поцелуи у взмокшего виска. А потом вновь и вновь, пока Моцзэ сам не сможет убедиться, что здесь, — Все в порядке, Цю. Все хорошо. Чужая щека, прижатая к собственной, холодит слезами. Цзяоцю открывает глаза. Ничего смотрит на него в ответ.

***