Пирамида Фрейтага

Фрейтаг был умным мужиком. Он дрочил древнегреческую драму, пока не смог уловить закономерности, и в итоге — вывел свою пирамиду драматического сюжета. Завязка, нарастающее действие, кульминация, нисходящее действие, развязка. Раф часто перекладывает это на свою жизнь. Особенно в последнее время, когда даже зачатки чего-то стабильного испарились. Когда его словно снова швырнуло волнами об камни. Когда пришёл конец света. Фрейтаг был умным мужиком. Он был чертовски прав — в какой-то момент наступает кульминация, мгновение наивысшего напряжения, пан или пропал. И вся твоя жизнь, получается — лишь восходящее действие до этого самого мгновения. Лишь прелюдия. Раф смотрит в окно на деревья и начинающие появляться здания, пьёт из фляги, настойка обжигает горло. Поезд прибудет через тридцать четыре минуты. Раф пьёт из фляги. Думает — Фрейтаг был умным мужиком. Итак, акт третий. Кульминация его жизни. У Пугода сорванный голос. У Пушки сорванный голос. Пугод холеричный, по правде-то, и в скандале, который он закатывает, ничего удивительного нет. Особенно сейчас, когда у всех нервы на пределе, а он на кон свою свободу поставил. Когда ему после эвакуации абсолютно точно пиздец. Пушка — другое дело. — Да вы лучше кому другому эту запись отдайте, ей-Богу!.. — она всплёскивает руками. — Или уезжайте сами! — Да я не могу, Пушка! Мне нельзя! Они говорят с Пугодом на повышенных тонах. Да просто орут, на самом деле. Оба укутанные потеплее, у Пугода смешная шапка вместо привычной шляпы, вязаные огромные рукавицы Модди, лицо закрыто шарфом — глаза только видно. Пушка тоже в чужой одежде. Ни она, ни Пугод никогда не готовились к такой лютой стуже. Никто не готовился. Здесь суровые зимы, но чтобы настолько — не было. Никогда не было. — Кому другому? Кому другому, ты объясни!.. — Да плевать мне! Я как вас оставить могу, господин Пугод? Модди на вопросительный взгляд Рафа только руками разводит. Говорит: — Пугод её без ведома записал в эвакуацию. Вот, — кивает на ругающихся Пушку и Пугода. — Это с утра так. Я их разнять не могу. С утра — это, выходит, часов пять. Раф вздыхает. Хочет ещё выпить — у него, увы, вышел весь спирт за эти бесконечно долгие два дня дороги домой. Дороги к концу света. Поезда будут приходить раз в четыре дня, потому что железная дорога здесь тупиковая. Два дня от ближайшей развилки до города. Два дня от города до ближайшей развилки. Эвакуация — раз в четыре дня. — Пугод прям остаться собрался? — Говорит, что уедет только последним составом, — Модди пожимает плечами. — Всё та же хрень, — он чуть повышает голос, пародируя Пугода. Ситуация, конечно, к смеху не располагает, но у Рафа всё равно из груди какой-то хрип рвётся. — Нет, я что, зря на кон поставил всю жизнь? Я теперь обязан убедиться, что никого не забудут. Это, Модди, мои люди, я или увижу, что эвакуировали всех, или умру вместе с ними. — Вот пизданутый, — говорит Раф. Пугод, конечно, нашёл время вытащить из шляпы гуманизм. Самое, сука, худшее. Как специально подбирал. — А Пушка?.. Модди смотрит на него нечитаемым взглядом и качает головой. — Мы надеялись, ты её встретишь на той стороне. — Тьфу, бля, — Раф чешет голову. Прячет кисти в рукава — морозно, у него нет вещей настолько тёплых и нет времени их сейчас искать. — Да что вы от меня побега ждёте-то постоянно, сволочи. — Не побега, — Модди качает головой. — Просто… ты же тоже там был. — Ой, да за сутки управился. Делов-то. Пушка и Пугод орут друг на друга. Раф впервые видит, чтобы они так ругались. Чтобы они вообще ругались. И впервые видит, как кричит Пушка. Не отчитывает на повышенных тонах, а прямо кричит. Как становится очевидно, что ей страшно и больно. Пушка всегда была закрытым человеком. Пушка всегда была спокойной и строгой, но сейчас… не до этого сейчас. — Ну, короче, — Раф хлопает Модди по плечу. Ещё бы хвостом стукнул, но тот в штанине, чтобы не морозить. — Смотри, мастер-класс. Один раз повторяю. Пугод смотрит на него, как будто в первый раз в жизни видит. — Ну здравствуйте, скандалисты, — Раф вяло усмехается. Это будет очень, очень тяжёлый разговор, и больше всего страшно, что он плохо кончится. Что Пушка в итоге просто пошлёт его нахер и всё-таки останется. — А ты тут что забыл?! — Пугод ставит руки на пояс. Хмурится. — Да чтоб вас всех! Вы долбанутые, просто все долбанутые!.. Раф, ну ты скажи ей про эвакуацию!.. — Вот вы сами и катитесь в свою эвакуацию, господин Пугод! — Да я!.. — Так, — Раф встаёт между ними. — Тихо. Пушка, вас на пару слов можно? Наедине. — Ну да, конечно, нашли время миловаться! — Пугод дёргает его за рукав. Глаза серьёзные-серьёзные, и Раф едва заметно ему кивает. Пост сдал, пост принял. Ну же, Пугод. — Вот давайте быстро, первый поезд скоро! А второй через четыре дня. Целых четыре, Пушка! — Да не поеду я никуда, господин Пугод!.. — Так, отойдём, — Раф берёт её за плечо. Снег, налипший к чужой шубе, обжигает и так продрогшие пальцы. — У меня к вам просьба, Пушка. Очень-очень важная. — Что тебе, Раф? — её голос сохраняет эти немного истеричные, отчаянные интонации. — Что такого важного может быть сейчас?.. Как-то так вышло, что эту женщину не получалось звать на «ты». Хотя Раф никогда субординацию не ценил. Но с этой чудесной женщиной всегда всё немного по-другому, не так, как с остальными. От ветра нет смысла прятаться. Он бьёт в лицо, за какой ты угол ни зайди. За несколько дней стало так неестественно холодно, так ужасно… у Рафа сердце не на месте. Он никогда ни за кого так не боялся, даже за себя. — Пушка. Вам нужно ехать. — И ты туда же?! — с возмущением спрашивает Пушка и поджимает губы. Смотрит с праведной яростью, готовая защищать своё право идти куда хочет — и право остаться, возможно, на верную смерть. — Я повторяю. Специально для идиотов. Не-по-е-ду. Я не собираюсь оставлять господина Пугода в этом… Но намного больше в ней просто страха. Того, что жрёт заживо, лезет под кожу, того, что оседает солью и горечью на языке. Пушка очень-очень сильная, Пушка почти стальная — но вся проблема в том, что сталь не гнётся. Сталь сразу ломается. Тем более на морозе. — Нет, понимаете, — Раф ловит её за плечи, не давая уйти. — Послушайте. Там работа есть. В городе. И кто-то должен ехать из нас четверых. Пушка, пожалуйста… — Бога ради, какая работа? — строго спрашивает она. У Рафа сердце пропускает удар. Когда Пушка поминает Господа — она ужасно, невыносимо зла или напугана. — Ты приехал из города, ублюдок. Ты! Какого чёрта ты тут делаешь, если там, — она делает паузу, чтобы сделать вдох. — Есть работа? На чужом лице такой ужас, что больно даже дышать. А ещё потому что вокруг так, сука, холодно. Невыносимо просто. — Потому что я не справлюсь, — с максимально честным лицом говорит Раф. Руки промерзают, от холода гудят суставы, но, честное слово, он где-то умудрился проебать рукавицы. — Пушка, вам Пугод ведь не рассказал, как он смог договориться? — Да какое там!.. — она машет рукой. — Тут три дня присесть некогда. Что не справишься-то? Ты почему вернулся? У неё под глазами тени, какие от недосыпа ложатся обычно. У Модди тоже. И у Пугода. — Мы плохо переиграли, Пушка, — говорит ей Раф. — Очень плохо. Задним числом могут отменить эвакуацию. — Тогда я тем более остаюсь!.. — она всплескивает руками. — Я не могу… — Нет, вы возьмёте и поедете. — Да какого чёрта я должна ехать?! — Потому что эвакуацию могут отменить, — с нажимом повторяет Раф. — Тогда мы застрянем. И мы четверо, и все остальные тоже. И переиграть больше не получится, понимаете? — Пушка смотрит на него с неверием и страхом. И так, так больно смотреть на неё в ответ. Говорить с ней. — Если вы не поедете, переиграть будет некому. Нам пиздец, Пушка. У неё кудри из-под платка и шапки торчат. — Кто-то должен поднять шумиху в газетах. Должен пойти и доебать губернатора. — Так пусть Пугод едет, — говорит Пушка строго. — Ему говори, что с работой не справился. Не мне. Да какого чёрта я за тобой буду разгребать?! Раф вздыхает. — Вы ведь знаете, что этого засранца переубедить не выйдет, — Пушка хмурится, но Рафа не одёргивает. Знает — это действительно так. Пугода, когда он во что-то упёрся, даже её авраамический Бог не остановит. — Поэтому кто-то из нас двоих. Вы же Модди на переговоры не пошлёте, так? — Это была твоя работа!.. — Пушка ставит руки на пояс. Раф думает о том, как Пугод зеркалит её жест, и ему больно. Если уговорить не выйдет… — Я не могу оставить господина Пугода. Права на то не имею. Ты это знаешь, Раф. Я никуда не еду. — Да вы его больше подведёте, если останетесь! — у него так сильно болит в груди. Морозный воздух жжёт лёгкие и делает только больнее. За эти три дня стало холоднее, и Рафа уже даже в его сравнительно тёплой шинели колотит. — Ну послушайте. Пугод не переживёт, если с вами... — ему не хватает сил сказать. — Ну. Что-то. Вы понимаете. — А мне-то как это пережить?! — Пушка дрожит, и кажется, что не только от холода. — Мне как пережить, если с ним что-то случится? Если он умрёт, Раф?! — Не умрёт, — он берёт её ладони в свои. У Пушки рукавицы из жёсткой шерсти, у него — ничего. — Мы присмотрим. Модди отдаст за него жизнь, если будет нужно, — выдыхает, как перед прыжком в ледяную воду. — А я — за ваше счастье. Что угодно. У Пушки острые черты лица, яркие пятна морозного румянца на щеках, обветренные до крови губы, россыпь рыжих кудрей под шерстяным платком и шапкой. У неё красные от слёз глаза, слипающиеся светлые ресницы и охрипший голос. — Не дурите, — говорит ей Раф, этой стальной женщине, этой невыносимо прекрасной женщине. Этой женщине, что, как волны, швырнула его об камни много лет назад и больше не дала оправиться. — Пушка, вы тут больше всего рискуете. Не надо. Что с Пугодом станет, если вы на его глазах умрёте? А с вашей семьёй? У вас есть муж и дети. Вы с ними-то за что так? — Но… — у Пушки дрожат губы. Ветер треплет её кудри. — Что станет с нами всеми, если этот уёбок задним числом эвакуацию отменит? — он крепче сжимает чужие ладони. Холодно. Нужно быстрее её уговорить. Скоро уже едет первый состав, скоро закончится посадка, а до следующей бесконечные четыре дня. И больше всего на свете Раф хочет, чтобы Пушка не увидела эти ебучие четыре дня, и следующие тоже, и следующие. Чтобы она ничего этого не видела и не мёрзла тут. — Я ничего не смогу сделать, чтобы отправили ещё один поезд. Вы — другое дело. — Ты же журналист!.. Ты можешь хотя бы к кому-то пойти, поднять шумиху, а я… я… — А вы официальный представитель семьи Пугода, — Раф качает головой. — И это весомее. Любое ваше слово стоит в сотню раз больше моего. Вы можете вести переговоры с губернатором, и вы не проебётесь. Я? — он усмехается, разводит руками, мол, полюбуйтесь, Пушка. — Да кто меня вообще пустит к губернатору? Я просто какой-то мужик с улицы. Я даже не журналист больше, вы знаете же. — А я просто бухгалтер!.. — Ну себе-то не врите, Пушка. Она смотрит с неверием и такой страшной тоской. Но уже не злится. Уже что-то. На самом деле, у Рафа есть один-единственный, последний аргумент. И пусть он обещал, что никогда в жизни Пушке такого не скажет… что же. Экстраординарные ситуации требуют экстраординарных мер. — Вы ведь другая. Хуже человека переносите холод, — говорит ей Раф. — И этот не выдержите самая первая. Пушка делает от него шаг назад. Смотрит широко распахнутыми глазами, и он торопится добавить: — Я никогда и никому не говорил. И не расскажу, — он хочет пошутить, мол, унесу в могилу ваш секрет, Пушка. Тот самый страшный секрет, который не знает даже Пугод. У Пушки такие испуганные глаза, что в итоге Раф так и не шутит. — Мы позаботимся о Пугоде. А вы достаньте нам поезд. Если вдруг... Вдруг. Пожалуйста. Он однажды видел чужую голую спину. Почти незаметные шрамы, о которых Пушка врала легко и непринуждённо. Она соврала когда-то отцу Пугода, только-только взятая под опеку своими господами. Соврала чуть позже Пугоду. Пушка соврала всем вокруг, но Рафу, так вышло, не смогла. Потому что Раф знает, откуда берутся такие шрамы. Он видел чужую спину мельком да то, как рассыпаются по плечам несобранные рыжие кудри, а ещё как Пушка зимними ночами спускается к печи и дремлет там, полусидя у стены. Всю долгую местную зиму. Каждую местную зиму. — Вы тут просто умрёте. А если уедете — станете всем билетом в эвакуацию, если вдруг что-то пойдёт не так. Мы очень, очень плохо переиграли, Пушка. Так вышло — он знает, как мало в этой прекрасной женщине человеческой крови. И как же много в ней человеческого он знает тоже. — Вы уж простите меня. Но это плохо-плохо вам придётся исправлять, — у него чуть не срывается голос. Глаза щиплет, поди пойми, от мороза ли только. Пушка вдруг снимает рукавицы и пихает ему в руки. Говорит: — Ей-Богу, Раф, обморозишься. Мне смотреть на тебя холодно. — Вы поедете?.. Глаза у неё красные от слёз, но всегда невыносимо прекрасные. — Если Пугод не сядет потом на поезд, я вас обоих!.. — Знаю-знаю, — Раф машет руками и улыбается. — За яйца на заборе повесите, да? Пушка отвечает без тени улыбки: — Повешу за яйца на заборе, всё правильно, — Раф моргает. На ледяном воздухе ресницы смерзаются. — Пожалуйста, Раф… — Ну когда я вам врал? И нехотя Пушка признаёт, что никогда. Ворчит потом, стоя на перроне: — Мне вечно за кем-то из вас приходится переделывать работу. — Да вообще!.. — возмущается Пугод. Тыкает Рафу в грудь пальцем. — Тебя мы не ждали. Ты должен был в городе сидеть! — Ну как я уеду, — Раф улыбается. — У меня тут вся самая хорошая выпивка осталась. — Вот сволочь запойная!.. — Пугод оборачивается к Пушке. — Ты уж прости. Только надо ехать, пожалуйста, пожалуйста!.. Пушка целует его в лоб. У них двенадцать лет и пятнадцать сантиметров разницы, и у обоих глаза заплаканные и смерзаются на морозе ресницы. Вещи с чужого плеча, потому что даже здесь никогда не ждали таких лютых морозов. — Я всё сделаю, господин Пугод. — Уж постарайся. А то на этого, — Пугод машет рукой. — На них всех никакой надежды. Блять. И вот она. Кульминация всей жизни Рафа. Он, наверное, никогда ничего важнее не делал и не сделает больше. Вся его жизнь — прелюдия, восходящее действие к этому самому моменту. К тому, как Пушка машет им и поднимается в вагон. Уезжает первый эвакуационный поезд. На перроне пустеет. Им всем ещё так много работы предстоит, но Рафу не страшно. Он самое-самое важное уже сделать смог. — Спасибо, — Пугод цепляется ему за плечи, наклоняет голову, пряча лицо и мокрые глаза. — Спасибо, спасибо… Раф показывает Модди большой палец, второй рукой обнимает Пугода. Говорит: — Учись, пока я жив. Пустое бахвальство. Он знает, знает. Дурной тон. Не может иначе, уж извините — сколько лет он из себя хер пойми что изображал? Такое не отмывается, и отвыкнуть от такой манеры себя держать сложно. Раф мысленно обещает — если выживет, то попробует. Если выживет. — Что ты ей сказал? — тихо спрашивает Модди чуть позже, пока Пугод о чём-то говорит с городской администрацией. И, хотя вокруг девятый круг авраамического Ада, у Рафа почему-то в груди тепло и спокойно. Пушка уехала в эвакуацию. И больше ничего не имеет значения. Пусть всё замерзает, тонет и горит здесь. Пушка-то там. Уехала. Эта невыносимо прекрасная женщина. — Раф. — А? — Что ты ей сказал? — Модди чуть хмурится. — Мы часами с ней ругались, а тебе минут десять понадобилось. Раф неловко прячет руки в карманы, как пойманный на проступке пиздюк. — Понимаешь, Модди, — мнётся немного. — Я ей соврал. Правда в том, что между первой отправкой поезда сюда и днём, когда о ней удалось договориться, были сутки. И за эти сутки Раф всё успел. Правда в том, что, приехав в город, Пушка обнаружит шумиху в газетах, стихийные волнения, давление на губернатора такое, что свернуть эвакуацию задним числом просто невозможно. Ещё правда в том, что вернуться сюда она уже не сможет — человека, только эвакуационным поездом прибывшего, обратно не пустят. Она не увидит, как с каждым днём становится всё холоднее и холоднее, как всё тяжелее тут жить и как всё меньше шансов эвакуации дождаться. Если окажутся самые страшные прогнозы правдой — Пугод остаётся на верную смерть. Модди, конечно, с ним. А Раф… Раф счастлив, что поменялся с Пушкой местами. Что если окажутся самые страшные прогнозы правдой — это он умрёт. Не Пушка. Только бы не Пушка. Фрейтаг был умным мужиком. Он дрочил древнегреческую драму, пока не смог уловить закономерности, и в итоге — вывел свою пирамиду драматического сюжета. Завязка, нарастающее действие, кульминация, нисходящее действие, развязка. В последнее время Раф не может перестать об этом думать. Фрейтаг был умным мужиком. Он был чертовски прав — в какой-то момент наступает кульминация, мгновение наивысшего напряжения, пан или пропал. И вся жизнь после — падение вниз, в бурные воды. Удары об камни и соль на ранах. Холод, холод, страшный холод под кожей. Вся твоя жизнь после того-самого-мгновения — нисходящее действие. Не жизнь, а доживание. Ожидание момента, когда всё кончится. Итак. Пятый акт. Закрытие его сюжетной линии как персонажа этой ебучей драмы. Развязка. Она наступила, когда затрещало ограждение, когда прогнулась едва закреплённая арматура и он с этих ебучих труб сорвался вниз.