still with you.

      Время только восемь вечера, а Сону уже чувствует, как сильно затягивается их молчание. Понимает, что нужно что-то говорить, и от этого становится ужасно неловко. Он снова человек, снова живой и снова такой же трусливый, каким был всегда. Но Сонхун его не торопит и ничего от него не требует — только держит за руку, пока они шагают до квартиры, гладит прохладные костяшки пальцами. И Сону чувствует, что медленно успокаивается.       — Чем хотел бы заняться, м? Есть что-то определённое?       Сонхун пропускает его в квартиру и только после заходит самостоятельно, закрывая дверь на замок и бросая сумку с вещами на пол. Идёт на кухню и набирает уже два стакана воды, в которых теперь плавают дольки лимона.       Сону, конечно, идёт за ним, однако больше по собственному желанию, нежели по привычке, а после хватается за протянутый стакан, сразу же делая глоток. Ощущать вкус лимона очень непривычно — ощущать на себе любопытный взгляд тоже.       Он понимает, что хотел бы просто остаться с ним и заниматься всем тем, чем они занимаются обычно, только теперь нужно брать в учёт тот факт, что Сону живой и что его видят. Ну, например, включить фильм на фон, а потом глупо пялиться на Сонхуна, перебирать его волосы и осторожно гладить по рукам, чтобы чуть позже он уснул в объятьях, чтобы у Сону была возможность укрыть его. Но всё это кажется таким странным и чуждым — ему неловко делать всё это сейчас.       — Можем просто прогуляться, если ты не устал.       — Давай переодену тебя.       Сону наконец-то сможет это сделать, ведь одежда, которую априори нельзя менять после смерти, напоминает о слабости и том самом дне, когда она перевалила за пределы. Эти порванные коленки на джинсах, эти ободранные рукава — всё ему противно.       Он шагает за Сонхуном в спальню, который уже довольно распахивает свой шкаф и ищет глазами что-то подходящее.       — Чёрная или зелёная? — Сонхун держит в руках две водолазки — они их вместе не так давно купили, Сонхун тогда ещё не смог определиться, какой цвет взять, поэтому взял обе.       — Чёрная? — Сону неуверенно стаскивает с себя объёмную полосатую кофту, а после — порванную, запятнанную грязью футболку.       — Давай помогу.       Сону сразу же застревает в узком горле водолазки и хмурится, поэтому Сонхун осторожно тянет ткань вниз, а после мягко поправляет растрепавшиеся волосы в цвет белого шоколада, оставляя одну руку на плече, а вторую — на рёбрах. У Сону практически останавливается сердце, а под чужими пальцами начинает жечь. Приятно.       — Как, кстати, тебя зовут?       — Сону. Ким Сону.       — Красиво. Тебе подходит.       Ему так неловко — настолько неловко ему не было никогда. Но больше всего хочется стукнуть себя за то, что позволяет себе закрыть глаза — фатальная ошибка. И он ведь простоял бы так, пока чужая рука прирастала бы к коже на рёбрах и пока Сонхун не сказал бы, что и штаны нужно поискать.       Всё заканчивается довольно быстро, и Сону не знает: ему радоваться или плакать, однако выбирает первое и счастливо уходит в прихожую, чтобы напялить потрёпанные кеды — замёрзнуть совсем не жалко, всего один день живёт ведь.       На улице хорошо, потому что красиво, но ожидаемый морозец щипает щёки — Сону впервые за много лет краснеет и чувствует, как замерзает кончик носа. А ещё шумно: Сонхун живёт в центре Сеула, в подаренной родителями на совершеннолетие квартире. Раньше он где-то тут ходил по клубам, отрывался по полной, пока пинками его не стали запихивать в офис.       — Тебе не холодно? — Сонхун останавливается на секунду, чтобы поправить воротник своей куртки, забавно весящей на худых плечах Сону, который снова смущается и ловит конкретное такое дежавю. Это ведь Сону всегда дерётся с природой за комфорт Сонхуна, чтобы ему было и ни холодно, и ни жарко.       — Нет, всё хорошо.       — Тогда пойдём.       Сонхун всего секунду (уже следующую) думает, а потом берёт Сону за руку — согревает своим теплом. А ещё он постоянно поворачивает голову в его сторону, лишний раз любуясь мягкими чертами лица и лишний раз сталкиваясь с прохожими, недовольно бубнящими что-то в ответ.       — Эй, на дорогу смотри!       — Если бы я только мог…       — Ты так даже своим девушкам не говоришь, прекращай, — немного злобно произносит Сону, утягивая Сонхуна за собой в нужном направлении, потому что ему, видите ли, очень хочется смотреть только на одно — на человека, идущего рядом.       — У меня нет девушки. Кстати, из-за кое-кого.       — Не благодари.       Смеётся — Сонхун правда ему смеётся. Так ласково и так осторожно, что у Сону даже замирает сердце — оно снова имеется у него в груди, поэтому он чувствует, как сильно оно бьётся о рёбра, стоит взгляду упасть на самый красивый вид.       Они доходят до кафе, где Сонхун был прежде с этой Ханыль, которую стоит забыть, как самый страшный сон, однако вместе они там ещё ни разу не были. Сону, проходя первым, сразу же принимается осматриваться — мало что изменилось с последнего их визита: небольшое уютное помещение по-прежнему украшено к рождеству всякими красными бантами и прочей атрибутикой в привычных этому празднику тонах. Внутри приятно пахнет корицей и елочными ветками.       Сону присаживается за свободный столик у окна и как-то тяжело вздыхает — он не привык быть видимым и чувствовать всё вокруг, поэтому даже не знает, куда себя девать. Ему очень неловко, потому что на него все смотрят — на него смотрит его человек, который ему улыбается и даже не даёт нормально вздохнуть. Всё же снова человеком быть нереально трудно.       — Не знаю, с чего начать… но давай поедим. Что ты любишь?       Сонхун ведёт себя как-то особенно странно — Сону его таким впервые видит. Он какой-то расслабленный (потому что сам выбирает траекторию их перемещений, красивые места и то, о чём им стоит говорить), но в то же время сдержанный (потому что даёт Сону время на раздумья, пусть этого критически мало, и придерживает поток рвущихся наружу вопросов).       — Откуда ты мог знать, что я вообще рядом? — Сону не знает, что он любит, потому что как таковые предпочтения в еде давно позабылись — он только чай с госпожой пьёт, ничего больше, — да и вкус ко всему пропал ещё несколько лет назад.       — Наверное, в детстве меня всё-таки роняли головой вниз, поэтому теперь я чувствую твоё присутствие, — отвечает Сонхун, занятый пролистыванием меню, и останавливает свой взгляд на разделе с пастой.       — Очень остроумно, — Сону кивает, когда его человек одним только кивком головы спрашивает, могут ли они взять банальную карбонару.       — Сколько ты уже со мной?       — Три года.       Сонхун поднимает руку, чтобы хоть один бегающий по залу официант обратил на него внимание, — один юркий парнишка всё же оказывается возле стола, а Сону узнаёт в нём того, кто обсуживал Сонхуна и Ханыль на их свидании. Сколько же выходок Сону ему пришлось перетерпеть… лучше не вспоминать их количество. Ну ничего, официанту заранее обещают:       — Он сегодня будет аккуратнее, — Сону кивает ему — официант кивает в ответ и опускает напряжённые плечи.       — Извините, не могли бы вы пересесть? Этот стол… как бы для парочек. Вот, видите? — Юноша несмело указывает на табличку, что стоит у самого края стола, поэтому вообще неудивительно, что никто её не заметил.

«Сладкого Вам вечера! И таких же поцелуев:)»

      Идиотизм.       — Ой, простите, мы… — Сону тут же поднимается из-за стола, однако хватка на тонком запястье заставляет сесть обратно на небольшой диванчик.       — Так мы пара. Уже три года как. Проблемы?       — Ой… — парнишка пристыжено глядит на этих двоих (и если Сону смотрит на него ровно так же, то Сонхун сейчас больше похож на довольного кота), а после просто убегает обслуживать другие столики — ну нахер ему такую работу, где приходится сталкиваться с одним и тем же дураком за этот месяц.       — Сейчас у тебя проблемы будут, если не отпустишь.       Одна рука придерживает Сону за плечи, вторая — осторожно располагается на бедре, то сжимая пальцами, то расслабляя. Поочерёдно. Но самое, конечно, тупое и странное в этом всём то, что ему это нравится.       — А что? Что-то не устраивает? — Сонхун в какой-то своей дурацкой манере осторожно оплетает пальцами бледный подбородок Сону и заглядывает в янтарные глаза напротив. Извини?       — Я тут, потому что тебе плохо, но, как вижу, тебе уже лучше, поэтому я могу идти.       — Нет, не можешь.       — Раскомандовался.       Пасту им приносят совсем скоро — делает это, конечно же, другой официант. Сонхун, ещё не взявшись за палочки, ищет глазами предыдущего (сбежавшего) — он вообще бегает теперь в одной уголке небольшого помещения, боясь пересечься с этим столиком вновь. Сону теперь, когда его человек отвлекается, может спокойно дышать: его больше никто не держит и даже не касается, а ещё они теперь сидят на небольшом, спасающем положение расстоянии.       Сону не чувствовал голода за всё то время, пока был по-настоящему мёртв, но иногда наблюдал за Сонхуном, восторженно пробующим какие-то простые, но, очевидно, вкусные блюда, и ему ужасно хотелось почувствовать что-нибудь из съестного на языке. Его человек всегда выглядел счастливым в такие моменты — Сону вполне хватало того, что он видел.       Даже первая небольшая порция пасты даётся с трудом — Сону будто разучился есть за всё это время, поэтому с непривычки глотает, едва ли прожёвывая. Взгляд падает на Сонхуна, который довольно облизывает губы, спрятанные за тонким слоем соуса, и негромко говорит:       — Вкусно.       И Сону соглашается, потому что эта едва ли не самая вкусная из того, что он когда-либо ел (пусть и не помнит многого, свой скудный рацион при жизни он знает наизусть по сей день).       — Сону-я, — он отлипает от тарелки и снова поворачивается к человеку, смотря на то, как довольно Сонхун улыбается. И понять его можно: он позвал — Сону откликнулся. И всё это как в самых сокровенных фантазиях. Может быть, поэтому так быстро бьётся сердце? — Ты запачкался.       Тёплые пальцы касаются его подбородка — очень мягко. И если на коже действительно что-то есть, то Сонхун подозрительно долго вытирает с неё соус. Сону же не спешит его останавливать — только задумывается над тем, как прервать неловкую паузу в их диалоге, которые, конечно, больше смахивает на типичный монолог Хуна.       — Почему тебе не страшно? Я же всё-таки ангел…       Сону почему-то крайне уверен, что не один сейчас это чувствует: словно они одни в своём маленьком мире — здесь время течёт медленно, пахнет совсем по-другому и даже нет никаких посторонних звуков. Есть только голос Сонхун и его собственные — тихий, не совсем уверенный.       — Говорю же, стукнули головой, отбили всё что можно, поэтому теперь у меня нет страха, — Сонхун тут же смеётся с реакции Сону, закатившего глаза, и продолжает придерживать его за бледную щёку. Рука приклеилась, что ли?       — Давай серьёзно.       Серьёзно, потому что иначе Сону просто-напросто улетит куда-нибудь отсюда от всех этих прикосновений, которые Сонхун беспощадно продолжает, забивая на свою остывшую пасту.       — Если серьёзно, то я не могу тебя бояться, потому что всё это время ты меня защищал. Столько раз я был бы в дерьме, если бы не ты. Особенно поначалу, когда я торчал в клубах и бухал как не в себя. А ещё, когда ты появился, мне стало спокойнее. Три года назад, да? Я тогда уже жил один в квартире.       — Хорошо.       — Хорошо?       — Да, хорошо.       — Какой ты разговорчивый.       Вопросов так много, что начинает тянуть виски, однако все они быстро откладываются на потом — на более удачный момент.

***

      Вдоль улицы снуют прохожие: дети с родителями, одинокие и счастливые пары. Сонхун смотрит на них и понимает: сейчас они с Сону, удобно держащиеся за руку без особой на то причины, мало чем от них отличаются. Ну, разве что тем, что его вторая половинка уже завтра не сможет быть рядом. И из-за нахлынувших мыслей в голову приходит идея, от которой отказаться невозможно.       — Идём за мной.       Сону, осматривающий яркие витрины магазинов и изредка бросающий взгляд на переплетённые руки, теряется, потому что Сонхун резко тянет его за собой, в какую-то незнакомую, но такую же светлую улицу.       — Куда?..       Они останавливаются у маленького помещения, прячущего за собой фотобудку. Сону сначала тушуется, но под натиском чужого рвения быстро оказывается внутри вместе с Сонхуном, уже не только севшим на небольшую скамейку с мягкой подушкой, но и оплатившим три снимка на одной ленте.       — Ты же не против?       А Сону толком ответить не успевает (не то что ответить — среагировать), как на экране начинается отсчёт от пяти, поэтому он по-прежнему выглядит перепуганным.       — Надеюсь, завтра фотографии останутся со мной, — Сонхун снова берёт за руку — так на ладони не ощущается никакой морозец, да и в груди очень тепло. А ещё Сону не нарочно опускает голову, чтобы глянуть, как длинные пальцы хватаются за собственные. Поэтому первый снимок выходит не самым удачным.       Для второй фотографии Сону несмело поднимает голову и, как зашуганный котёнок, смотрит на счастливого Сонхуна, улыбающегося ему в ответ на эти блестящие глаза. А вот третья довольно быстро запоминает то, как человек поправляет чужую осветлённую чёлку.       Готовая лента с несуразными фотографиями выкатывается на металлическую подложку, а Сонхун, схватив её, сразу же вставляет в бумажник — в тот отсек, где лежит немного купюр, — потому что не хочет потерять.       Они довольно быстро выскакивают из небольшого помещения, уступая место следующим немногочисленным желающим, и снова идут в сторону парка — там всё так же прохладно, там всё так же припорошено снегом, там всё так же гуляют люди, укутанные в тёплую одежду. Сонхун же обнаруживает палатку с горячими токпокки и не может себя сдержать, потому что не наелся пастой (одну треть которой вообще оставил на тарелке). А ещё его мало устраивает эта худоба Сону, пусть он понимает: за один день откормить его не сможет.       Они усаживаются на скамейку рядом с этой палаткой и принимаются за еду: Сону снова тычет палочками резиновые клёцки в соусе и как-то мало вдохновляется едой, однако пробует, пусть и почти обжигает губу.       — Ты помнишь, как умер? — вопрос вырывается очень спонтанно — Сонхун даже не успевает поймать себя на том, о чём думает, поэтому уже сейчас хочет стукнуть по лбу бумажным стаканчиком, наполненным горячим чёрным чаем. — Прости.       Сону поначалу правда подвисает, но потом, оставив палочки в коробочке так, чтобы не перевалились за бортики, поворачивает голову в сторону своего человека и ласково улыбается, потому что ничего такого не видит в этом вопросе — он вполне ожидаем.       — А почему не должен помнить?       — Ну… ты ведь смотрел со мной «Отель Дель Луна»? Там не все помнят, поэтому я спросил. Извини, ты можешь не отвечать.       — Всё в порядке. Я помню, как умер.       К выбору Сону подходит скрупулёзно: если раньше ему было абсолютно плевать (хорошо, что всё закончилось, и ладно), то сейчас он ужасно трусит — снова. Он ведь мог бы хоть разочек встретиться с Сонхуном, если бы, как говорила тётушка, чуть-чуть потерпел?       — А ещё… — и, наверное, хорошо, что Сонхун не просит никакой конкретики, иначе Сону бы окончательно погряз в стыде за свой поступок, — ты всегда будешь со мной?              — Нет, — Сону пожимает плечами, глотая рисовую клёцку и смотря на то, как забавно валяются собаки в небольшом снегу, роняя друг друга и пихая лапами в грудные клетки. — Ты моё наказание, скажем так, поэтому с тобой мне быть ещё лет пять, не больше. Но срок может сократиться, если ты влюбишься. Я тебе буду уже не нужен, у вас будет свой хранитель.       — У нас?       — Ну да, у вас. Любовь оберегает, — Сону хмыкает, возвращаясь к своим токпокки, а Сонхун двигается к нему ближе, закидывая ногу на ногу.       — А что, если я влюбляюсь в тебя?       Пережёванное тесто стремится выйти из горла — Сону давится, закашливаясь, и чувствует, как широкая ладонь осторожно постукивает по спине. Не самый рабочий метод, однако уже спустя минуту Сону перестаёт кашлять вовсе и вытирает скопившуюся в уголках глаз влажность.       — На, запей, — Сонхун протягивает ему свой стаканчик с остывшим чаем, и он делает пару глотков, после поворачивая голову.       — Во-первых, ты меня совсем не знаешь. Во-вторых, я мёртв, а в-третьих, Пак Сонхун, ничего хорошего из этого не выйдет. Я не смогу провести с тобой столько времени, сколько ты хочешь, поэтому тебе нужно сосредоточиться на реальной жизни и найти кого-то более живого. А, ну, ещё…       — Всё, заткнись, — перебивает Хун, отодвигаясь на приличное расстояние и скрещивая руки на груди: обижается.       — Я серьёзно.       — Что хочу, то и делаю.       — Не веди себя, как ребёнок.       — Ну так а что плохого, если я влюблюсь в тебя?       — А что хорошего?       — Ну слушай, — начинает Сонхун, а Сону почему-то сжимается сердце, которое предательски слишком хорошо ощущается в груди. — Для начала… переедем куда-нибудь. В Пусан можно, да, к бабушке. Она там главная на какой-то мебельной фабрике. Сделаем себе для квартиры или дома мебель по своим эскизам, я открою свою школу танцев, заведём собаку, чтобы тебе не было скучно, пока я не дома. И будем ещё фильмы по вечерам смотреть. И фильмы для взрослых тоже. Ай, — Сонхун тут же придерживается за плечо, в которое его ударяет Сону, а потом смеётся — глаза напротив так забавно закатываются.       — Тебе бы только фильмы для взрослых смотреть… — и, наверное, Сону зря вообще продолжает этот разговор, ведь во взгляде легко читается этот противный огонёк.       — Ты смотрел со мной?       — Боже, нет! — Сону снова пихает его в плечо, второй рукой покрепче хватаясь за коробочку с токпокки (которых там остаётся всего три штучки), и пытается отодвинуться от Сонхуна, который, конечно же, двигается к нему. А скамейка не бесконечная.       — Видел Бога? И как он? Красавчик?       — Я не видел!       — А фильмы со мной смотрел?       Сону не сдерживается и, поднявшись со скамейки, несётся куда-то в сторону, лишь бы подальше от этого извращуги. Щёки только гуще заливаются румянцем, пусть он давно расцветает на щеках из-за прохлады на улице. Кажется, ещё секунда — и ему будет совсем душно в этой куртке, он слишком не готов к такому спонтанному бегу. Однако, наверное, и хорошо, что смеющийся Сонхун ловит его уже на второй скамейке, мимо которой пробегает, и хватает за руку.       — Ладно-ладно, прости, — Сону уже правда готов поверить в то, что Сонхун по-настоящему раскаивается, однако следующая фраза… Сонхун такой Сонхун. — Может, посмотрим сегодня?       И они снова, как дети малые, носятся чуть ли не по всему парку, пытаясь друг за друга ухватиться, однако кто-то один обязательно оказывается проворным — уворачивается и несётся дальше.       Сону никогда в жизни так хорошо не было.       Сонхуну, кажется, тоже.       В итоге, конечно, они оба валятся на припорошённый снегом газон (и, кроме как дураками, их не получается назвать) и соприкасаются головами, даже не прикрытыми шапками. Взгляды падают на ночное небо, усыпанное мелкими звёздами, — красота.       — Я тут подумал.       — М?              — Завтра у нас будет и я смогу пойти с тобой куда угодно. У тебя есть те, кому бы ты хотел показаться?       Сону долго молчит, потому что ответить ему совсем нечего, поэтому Сонхун поднимается на локти и глядит на него.       — Нет, просто хочу побыть с тобой.       — Хорошо.       Сону больше не видит перед глазами звёзд — видит только блестящие глаза и эту мягкую улыбку, которую Сонхун дарит ему в сотый раз за вечер.       — Ты что-то слышал про соулмейтов?       — Родственные души? Слышал, конечно, но я в это всё не верю.       — Тогда почему мне с тобой так спокойно? Ну, знаешь, как будто так и должно быть, как будто знаю тебя уже миллион лет.       Сону не знает ответа на вопрос, однако прекрасно понимает, о чём идёт речь, — прекрасно понимает, почему так тяжело отвести взгляд, почему так тепло внутри и почему так сильно бьётся сердце, стоит Сону по новой переварить сказанные Сонхуном слова.