дом лжи

Вместе с тем, как Галлахер умирает, медленно, убийственно медленно исчезает всё, что ему принадлежало. Пусто его рабочее место в участке. Голые документы в ящиках дубового стола, лишённые его подписей и загнутых уголков. Полные чернил ручки, которыми он писал, и пусты шкафы с запасной одеждой. Нет ни пылинки с его ботинок, да и ботинок самих тоже нет. Сандэй не знает, где была его квартира, и был ли у Галлахера дом вообще. Нет о нём записей. Никто не помнит ни о том, кто построил Риф потока сновидений, ни о его любимом месте за стойкой бара. Никто не помнит, что Галлахер не любил шоколад. Сандэй ведёт пальцами по запястью, от тонкой выпирающей косточки до самого локтя, и сглатывает. Галлахер поцарапал его случайно в порыве страсти, вжимая в стол. Тонкий белый шрам напоминал крошечный серп. В маминых старых сказках, наполовину стёршихся из памяти, такую форму имело небесное тело, освещавшее ночь. Кожа ровная и чистая, без единых следов. В горле собирается ком, который, как ни старайся — не проглотить. Галлахер стал исчезать даже с него. Галлахера никогда и не было, начнём с того. Исчезнет ли сам Сандэй, если тоже Галлахеру принадлежал? Или его сердце разорвётся в зияющую в груди пустоту, раз оно отдалось ему? Но Сандэй живёт, и сердце болит, режет, печёт, но никак не распадается на куски. Будь оно звездой — разорвалось бы сверхновой, сжимаясь затем чёрной дырой и засасывая в себя Сандэя целиком; будь оно чёрной дырой и засоси в себя Сандэя целиком, не болело бы так сильно, застывая в одном бесконечном безмолвном моменте. Галлахера всё меньше, пока не останется лишь память, а может — кто знает — пропадёт и она? Сандэй покидает Пенаконию, а стены, которые Галлахер вытирал его спиной, простыни, замаранные их грехом, застывшие стрелки часов помнят лишь его всхлипывающее неровное дыхание и совсем не помнят, как Галлахер стонал ему в шею. Даже его кожа не помнит. Когда Сандэй себя касается, на нём уже нет отголосков чужого тепла. Последними пропадают серёжки. Сандэй сидит у окна, наблюдая, как проносятся мимо кометы и полупрозрачные, неуместные в чернильных просторах киты — и совершенно случайно касается нежных крыльев своих, натыкаясь на пустые, давно зажившие проколы. Он помнит, как Галлахер их ему сделал. Как Сандэй вздрагивал от боли, причинаяемой вонзавшейся в плоть иглой, а Галлахер ласково целовал пёрышки рядом и обжигал горячим дыханием, говоря — это его подарок. Он останется с ним всегда, пока Сандэй сам не захочет их выбросить. Лжец. У Сандэя ничего не осталось, чего можно коснуться и вспомнить, что Галлахер когда-то существовал. Плечи трясутся, но слёз нет, потому что его тело не знает — что ему оплакивать? И одни лишь рецепты напитков остаются, по редким вечерам разливаясь горечью на языке.