Крылатый купидон нарисованный вслепую

***

      Скрестив и раздвинув ноги на диване, Пенелопа ждала одной из непринужденных реплик Бенедикта или ласковых вопросов. Но в этот вечер он вел себя по-другому. Бенедикт просто смотрел на нее. Она знала, что это так, хотя он по-прежнему был слеп, с толстой полоской ткани завязанной на глазах. Он держал ее крошечные руки в своих больших руках, и он наклонил голову, как будто мог понять ее, просто ожидая, чувствуя и пробуя на вкус воздух вокруг нее. Напряжение между ними было почти удушающим, она едва могла сделать полный вдох. Но между ее ног пульсировало, с каждой секундой становясь все горячее.       — Энн? — Когда Бенедикт заговорил, ее охватило облегчение. Может, он просто нервничал, ведь сегодня вечером он… Пенелопа прикусила губу, внезапно вспомнив, какую часть ее тела он будет изучать этим вечером. Даже если бы она и могла говорить, она считала, что у нее будет слишком заплетаться язык, чтобы сделать это. — Энн, сегодня… Это торс и спина. Я… — Он сглотнул, и Пенелопа увидела, как его адамово яблоко дергается вверх-вниз. Нервы, из-за которых она чувствовала себя так, будто по ее коже ползают муравьи, сдали. Бенедикт действительно был хорошим человеком. — Я не прикоснусь там где вы этого не желаете, если вы это укажите. Я буду оправдываться перед Генри. Я не хочу причинять вам неудобства.       В груди Пенелопы разверзся колодец умиления и недоумения. Она полагала, что, хотя Бенедикт привык делать наброски обнаженных моделей и после этого вступать в сексуальные связи, сочетать прикосновения с профессионализмом он, возможно, не привык. Он не хочет воспользоваться мной. Это откровение, как ничто другое, заставило последние сомнения Пенелопы растаять, как снег весной. Она осторожно взяла его руки и направила их к поясу, который удерживал ее халат. На его лице появилось понимание, и он слегка улыбнулся, когда ловко развязал узел. Отпустив халат, она почувствовала, как соски запульсировали от прохладного воздуха комнаты. Недолго думая, она подняла его руки, чтобы он сжал ее грудь, и почувствовала, как под ее пальцами напряглись его сухожилия.       Она ждала, когда он перейдет к оценке, и его мозоли слегка царапали ее нежную кожу. Ни один мужчина никогда не прикасался к ней таким образом, и, как она полагала, ни один другой мужчина этого не сделает. Она уже давно потеряла надежду на то, что кто-то будет желать ее с той всепоглощающей страстью, которая переходит в вечность. Но может быть, подумала она, Бенедикт сможет оценить ее по достоинству. Прошло совсем немного времени, прежде чем он начал двигаться. Он не сжимал и не лапал ее, а просто ощупывал ее тело, как исследователь, изучающий неизведанную территорию. Обхватив ее груди, он ощутил их вес, провел тыльной стороной длинных пальцев по бутонам сосков, а затем проследил ширину ареолы. Ладонями он провел по ее коже высшее, оставив за собой шлейф нестерпимого огня: он ласкал ее плечи, а затем спустился по бокам. Дыхание снова стало затрудненным, воздух стал густым, словно плотный туман, когда она поняла, что скоро он почувствует складки мягкой кожи на боках и спине, животе, бедрах и тазе.       Старый ужас от ощущения своей незначительности и ненужности начал захлестывать ее разум…       Но когда Бенедикт обхватил ее талию и зарылся ладонью в складку кожи, он вздохнул, и на его лице появилась кривая ухмылка.       Удовлетворение.       Удовольствие.       Что-то большее.       Она наблюдала, как один из его средних пальцев погружается и проводит по пупку, а затем он благоговейно погладил изгиб ее живота. Он погладил складки жира на ее спине, слегка разминая их, а затем продолжил свое путешествие, составляя карту ее тела, которое она когда-то считала пустырем, а он относился к нему как к раю. Каждое его прикосновение разжигало пламя внизу живота. Мучительное, гедонистическое желание, которое грозило одолеть ее.       Пенелопа хотела, ей нужно было, чтобы он опустился ниже. Его пальцы, его руки, его губы — она хотела, чтобы он опускался все ниже и ниже, пока его голова не окажется там, где она была неделю назад. Ближе, чем раньше. Если бы его дыхание ласкало то место, где она инстинктивно раздвинула ноги, она знала, что сможет найти хоть какую-то передышку от этого желания. Но слишком скоро он отстранился, и кончик его носа коснулся ее ключицы, когда он вдохнул.       — Корица, — сказал он. — Вторая нота — корица.

***

      Всю оставшуюся неделю Пенелопа размышляла, стоит ли поговорить с Бенедиктом. После всего произошедшего она чувствовала слабость в коленях каждую секунду каждого дня, ее низ пульсировал при одной мысли о нем, затягиваясь все туже и туже, и не было никакой надежды на освобождение. Он касался самых сокровенных ее частей, почему же она должна бояться просто поговорить с ним лично?       Она вспоминала, что он даже не подозревал, что именно к ней он прикасался так почтительно, так бережно, словно она заслуживала восхваления и уважения. Даже когда она надела халат и скрылась за ширмой, он вновь стал веселым, рассказывая ей о своих приключениях в Академии и новостях о братьях и сестрах.       — Моя сестра Элоиза очень дружна с девушкой по имени Пенелопа, — сказал он, и Пенелопа чуть не подавилась собственной слюной. — Я не думаю, что она когда-нибудь по доброй воле расстанется с ней. Как вы думаете, достаточно ли велико ее сердце, чтобы она смогла?       Пенелопа могла ответить лишь жалким стоном, ее мысли превратились в водоворот, когда Бенедикт продолжил рассказывать о последней беременности своей сестры Дафны. Как Бенедикт мог примирить Энн, которой, даже не имея голоса, всегда было что сказать, с лучшей подругой его младшей сестры?

***

      Естественно, она рассказала обо всем этом Тилли на балу у леди Картрайт, пока Элоиза отправилась на поиски прохладительных напитков. Дело не в том, что Элоиза не знала о переживаниях своей подруги, просто Пенелопа хотела бы свести к минимуму информацию о том, сколько прикосновений к своему телу она позволила Бенедикту в присутствии его сестры.       — Неужели ты так мало веришь в Бенедикта? — выругалась Тилли, устремив на подругу взгляд, который заставил бы льва испугаться. — Ты волнуешься об этом больше, чем если бы он узнал, что ты Уислдаун.       Пенелопа застонала, борясь с нескромным желанием зарыться лицом в свои перчатки.       — Странно, но я думаю, что ситуация с Уислдаун показалась бы ему довольно забавной, — призналась Пенелопа, оглядывая комнату в поисках каких-либо признаков своей подруги-брюнетки. — Но совсем другое дело — обнаружить, что ты физически обследовал тело ближайшей подруги его любимой сестры.       — И Бенедикт сделал так же? Вывесил свой флаг и объявил тебя членом клана Бриджертонов?       — Тилли!       Старшая женщина рассмеялась открыто, совершенно не стесняясь.       — Если он этого не сделал, то это его собственная глупость.       — Не понимаю, как ты можешь так легкомысленно говорить о человеке, с которым когда-то была связана, — Пенелопа моргнула, вглядываясь в смягчившееся лицо подруги. — Когда-то он был твоим.       — Ах, дорогая Пен, — сказала Тилли, убирая локон за ухо Пенелопы. — В этом-то и разница. Бенедикт никогда не был моим. Я верю, что мы оба служили друг другу, даже учились друг у друга. Но он никогда не был моим. Он не был готов стать чьим-то       Стоя в уютном молчании, они наблюдали за крошечным миром светского общества, в то время как вокруг них крутились политика и брачный рынок. Элоиза вернулась, и они беззаботно болтали в своем углу, пока в середине бала перед ними не появился Бенедикт Бриджертон.       — Брат! — воскликнула Элоиза, подпрыгивая на носочках. — Я думала, ты слишком занят заданием.       — Я смог закончить раньше, — воскликнул Бенедикт, поклонившись Пенелопе и Тилли. — Мне тоже повезло. Теперь я могу пригласить мисс Фезерингтон на танец.       Принятие того, что казалось чудом, далось Пенелопе нелегко. В душе она была довольно практичной, несмотря на свою любовь к романтике. Только когда Тилли и Элоиза ущипнули ее за спину, она вскрикнула в ответ.       — О! Да, конечно.       Улыбка Бенедикта была такой яркой, что едва не ослепила ее, и Пенелопа позволила ему проводить ее, находясь в некотором оцепенении. Когда они заняли свои позиции для вальса, Бенедикт позволил своим рукам порхать по ее талии, провести по плечам, вниз по рукам, а затем взял ее руки в свои. Она не смогла сдержать вздох, но его ухмылка была кривой, его океанские глаза мерцали в мягком свете свечей, горевших в люстре над их головами, морщинки вокруг его глаз весело сморщились.       — Скажите, мисс Фезерингтон, если бы вы могли сделать все что угодно, что бы это было?       В тот вечер ее снова чуть не одолел внезапный и глупый порыв моргнуть в недоумении. Она мужественно боролась с ним и остановилась на более элегантном наклоне головы, когда оркестр заиграл свою мелодию.       — Что-нибудь?       — Все, что угодно, — подтвердил он. Он хорошо вел танец, хотя временами ей казалось, что он уступает ей власть в вальсе, несколько раз позволяя ей управлять им, а не наоборот. — Например, когда Дафне было семь лет, она мечтала стать капером.       Она хихикнула, как пузырьки переполненного шампанского, и чуть не пропустила, как улыбка Бенедикта стала больше. Если бы она не знала точно, то подумала бы, что он смотрит на нее с нежностью.       — Дафна? Герцогиня? Капер?       — О да, — ответил он, кивнув с мудрым видом. — Она была в полном смятении, когда мать и отец сказали ей, что это неподходящее занятие для юной леди. Следующие пять лет своей жизни Дафна отвечала: «Я возьмусь за это дело, когда достигну разумного возраста, чтобы не быть юной леди! И я буду править семью морями». Это было просто восхитительно.       — Кого она выбрала в качестве первого помощника?       — Колина, естественно. Ее партнер по преступлению. Но она сказала, что разрешит остальным отправиться с ней, если мы будем выполнять всю работу.       Пенелопа парила в воздухе, когда Бенедикт закружил ее, а затем притянул к себе, и ее грудь коснулись его груди. Впервые она заметила, что в этот вечер они очень гармонируют. Нетрадиционный выбор Бенедикта для бала — лавандовый жилет с веточками розмарина, вышитыми вдоль. У горла был повязан соответствующий травянисто-зеленый галстук. Ее собственное платье было нежно-лавандового цвета, к нему прилагалась нежно-шалфейно-зеленая шаль и несколько украшений.       — У меня нет такой грандиозной мечты, как эта, — призналась Пенелопа. Она решила, что может чувствовать себя хорошо, свободно, подарив ему немного правды. — Я хочу стать писательницей. Романы, колонки, может быть, пьесу или две. — Она сморщила нос. — Но не поэзия. Мне нравится ее читать, но я никогда не смогла бы ее написать.       Щедрый смех, которым он ответил, заполнил пространство между ними, оседая в воздухе, как теплый полуденный свет. Он притянул ее ближе, когда они двигались, и у нее перехватило дыхание. Больше никого не существовало, не было никакой возможности. Она потерялась в вихре его глаз и в пылком внимании.       — Что ж, я уверен, что вы достигнете своей цели, — подмигнул Бен, и Пенелопа почувствовала знакомый трепет в животе. — Если уже не достигли.

***

      Поразмыслив, Бенедикт понял, что все это имеет смысл. Действительно, когда-то он считал Элоизу леди Уислдаун. Он должен был отнестись с тем же вниманием к ее самой верной подруге. Недовольный собой и тем, как он недооценил юную Пенелопу, он недолго раздумывал, стоит ли что-то сказать, когда танцевал с ней. Затем он подошел к ней на прогулке в Сент-Джеймсском парке на следующий день. И снова в опере на следующий вечер. Прошли годы с тех пор, как он посещал столько светских мероприятий подряд, но теперь, когда ему казалось, что он собрал все воедино, он ничего не мог с собой поделать.       Он надеялся, что его догадка верна.       Если это так, то ему было интересно, расстроится ли Генри из-за того, что он мог сжульничать, или же его это позабавит. С необычным трепетом, который он мог назвать только надеждой, он вошел в знакомую комнату. Источники тепла всегда были одни и те же, они исходили из одного и того же угла, где, как он знал, горели свечи из пчелиного воска. Он точно знал, что в трех шагах перед ним скрипит половица, так же как точно знал, где и как лежат его художественные принадлежности. И он точно знал, как ее крошечные руки двигаются по его груди, когда он спотыкается.       Его всегда ловила она.       Энн.       Или, скорее, Пенелопа.       По крайней мере, такова была его теория. Они обменялись обычными любезностями, она выводила пером слова на его коже. После первого сеанса он научился отказываться от пиджака и приходить с обнаженными предплечьями, готовый к встрече с ней. Это было не так уж и альтруистично, как он пытался убедить себя вначале. Когда они сидели на диване, прижавшись друг к другу бедрами, Бенедикт боролся за то, чтобы не сорвать повязку с глаз. Он хотел увидеть ее, хотел, чтобы его подозрения, его мечта исполнились или рассыпались, как звезды по небу.       Готов?       Легкое, как перышко, прикосновение к его коже щекотало, и казалось, что по ее руке пробежали булавочные уколы, а затем спустились к основанию позвоночника.       — Я не уверен, Энн. Я немного меланхоличен. — Он практически чувствовал, как она хмурится, пока она выводила слова,       Почему?       — Это наш последний сеанс, — сказал он. — После этого я должен собрать ваше тело в полный эскиз, чтобы представить его на вечеринке на следующей неделе. Вы будете там? — Волосы на его руках поднялись, когда он почувствовал, как ее рука на мгновение замешкалась на его коже.       Меня пригласили.       — Я спрашивал не об этом, дорогая Энн.       Молчание между ними стало тяжелым, густым и влажным, как воздух перед летней грозой. Он не вздрогнул, когда она взяла его за руку, но когда она приложила его ладонь к своей щеке, что-то мягкое и податливое затвердело, выкристаллизовалось внутри него. Погладив круглый изгиб ее щеки, он другой рукой очертил контур маленького изящного носа. Разглаживая линии ее широкого лба, он запустил руку в пышные густые кудри, а затем нежно провел пальцами по шелковистым прядям. Большой палец коснулся ее полных губ, похожих на лук купидона, и Бенедикт подавил вздох, его внутренности скрутило, когда ниже зародился приятный трепет. Ее веки были нежными, а ресницы — длинными и густыми.       Все больше и больше он рисовал ее образ в своем воображении, соединяя кусочки и фрагменты, которые у него были, чтобы создать картину. Это была невысокая женщина с изящными изгибами, небесно-голубыми глазами и огненно-рыжими волосами. Дерзко, безумно, он прислонился к ней, пока кончик его носа не коснулся ее верхней губы. Он двигал его вверх, пока они не оказались нос к носу и он не почувствовал ее горячее, неистовое дыхание на своей коже. Смочив губы, он вдохнул:       — Имбирь, корица и успокаивающий аромат… ванили, — вздохнул он.       Если бы кто-то спросил его позже, Бенедикт сказал бы, что он не знает, кто кого поцеловал первым. Но на самом деле он лелеял веру в то, что они потянулись друг к другу одновременно. Их губы столкнулись в столкновении кожи, языков и зубов. Бенедикт ощутил вкус соли на ее губах и остатки красного вина на языке. Она пахла осенью и Рождеством, и он знал, просто знал, что это должна быть она.       Он рисковал всем, слепо веря, что это она.       Утверждать, что отсутствие зрения усиливает все остальные чувства, было вопиющей ложью, но это заставляло его ужасно осознавать все остальное. Ее жаждущий рот, словно бабочка, целовал его челюсть и шею, а кожа, которую он ласкал руками, стала липкой в замкнутом пространстве. Но еще больше он чувствовал жар, исходящий от ее прекрасных бедер.       — М-ог… — Он сглотнул, во рту внезапно пересохло. — Могу я прикоснуться к тебе?       Он ждал, позволяя ей направлять его, отдал контроль в ее руки. Как он и предсказывал, она взяла бразды правления в свои руки, и он был слишком счастлив, чтобы позволить ей это. Сначала он услышал легкое, скольжение ткани, и кусок ткани упал на диван. Как только она направила его прикосновение, приложив одну ладонь к ее тяжелой, полной груди, он понял, что он услышал как падал на пол халат. А затем она направила его другую руку к…       Дьяволы и святые.       Ее промежность была уже влажной, она дрожала, словно от боли, и была холодной, пока он не согрел ее своим теплом. Густые локоны покрывали ее бугорок, и он не мог удержаться, чтобы не провести длинным средним пальцем по ее щели. Он готов был поклясться, что жидкость между ее бедрами ценнее воды из Фонтана молодости, и поддался непреодолимому желанию сжать бугорок кожи, на котором лежала его рука. Другой рукой он ласкал ее грудь, пощипывая сосок, заставляя ее стонать. Новый звук, пополнивший коллекцию вновь обретенных наслаждений, которые доставляли ему удовольствие.       Пока она корчилась от его пылких прикосновений, он наклонился вперед, чтобы снова захватить ее губы. Вместо этого он нашел основание ее горла и хмыкнул, лизнув и посасывая дорожку вверх по ее шее. Если впадина ее горла была долиной, то подъем вверх, чтобы захватить пик, которым были ее губы, был мучительным. В точке пульса он на мгновение прижал язык к терпкой коже, и кровь, бьющееся сердце, бешено заколотилось о него. Внезапно по его голове пробежала яростная, почти болезненные царапины, от которых остались горячие следы. Уверенно дернув за густую копну темных волос, он приник к ее губам. Повязка на глазах слегка соскользнула и стала тереться о ее губы, пока они продолжали исследовать рот друг друга. Он жадно провел языком по ее губам, и в ответ она прикусила его нижнюю губу.       Он не знал и не заботился о том, был ли это первый раз у Энн — Пенелопы (он надеялся) — или один из многих. Это было ее дело и только ее. Для него было важно лишь то, что это был ее первый раз с ним, и он хотел, чтобы это продолжалось вечно. Он устал от одиночества, которое почти поглотило его за последние несколько лет, и его зияющая пасть была украшена блестящими отвлекающими маневрами, чтобы заманить его туда. Конечно, у него были развлечения и множество увлечений, чтобы заполнить время и удовлетворить свои желания, но только когда он снова встретился лицом к лицу с Генри и столкнулся с зияющей дырой, которую оставило искусство когда оно ушло из его жизни, он понял это. Годами он избегал принятия решения, потому что оно казалось ему слишком реальным и постоянным. Его постоянное, взбалмошное поведение отвлекало внимание, а семья, особенно Элоиза, была для него костылем. Он кричал против позолоченной клетки, но, даже открыв дверь, отказывался лететь, боясь, что упадет. Но он сделал все, чтобы отсрочить неизбежное. Он сделал все, чтобы отсрочить падение. Если он разобьется головой об искусство и эту женщину, это будет стоить того. Вслепую он протянул руку между ними, хотя ему не хотелось убирать руку с ее груди, и схватился за забытый халат. Потянув за ткань, он провел большим пальцем дразнящий круг вокруг ее клитора — ровно настолько, чтобы она подавила стон, просочившийся в его рот, прежде чем он отстранился.       — Позволь мне обладать тобой, дорогая, — спросил он, и это ласковое слово слишком легко сорвалось с его губ.       Она подчинилась, приподнявшись, чтобы он мог вытащить из-под нее ткань. Он осторожно спустился на свободное место на полу платформы и расстелил халат на дереве, как только смог, прежде чем начать раздеваться. Ему показалось, что он услышал ее взволнованный вздох, и он не смог удержаться от ухмылки. Сначала он снял жилет и положил его на диван вместе с бриджами. Сапоги он запихнул под мебель, и остался только в рубашке. Одним движением он стащил ткань через голову, свернул ее в клубок и положил в качестве подушки за голову, а сам лег на пол.       Обнаженный. Голый. Все для нее.       Он протянул руку к воздуху — темнота, но он чувствовал отблеск свечей, окружавших его, и жар ее тела, когда она подходила ближе. Дрожащая рука встретила его руку, и он подвел ее к себе.       — Ты когда-нибудь была с мужчиной так?       Она снова замолчала, обдумывая ответ. Это была блаженная пытка — знать, как тщательно она все обдумывает. Это еще больше укрепляло его веру в то, что Энн должна быть Пенелопой. Она должна. А Пенелопа — это Уислдаун. За прошедшие годы количество статей подтвердило ее рост. Она по-прежнему была скандальной по своей сути, просто из-за темы, но в ее манере говорить о других членах общества появилось что-то более осторожное, более зрелое. Она даже стала затрагивать некоторые политические вопросы, особенно касающиеся женщин. Несомненно, влияние Элоизы и Тилли.       Нет.       От простого слова из трех букв, начертанного прямо на его груди, у него сжался пах, и он облизнул губы.       — Оседлай меня, — взмолился он, и хотя ему не впервой было умолять перед своим партнером, он впервые понял, как сильно он хотел этого. Она должна была принять его как своего. — Прими меня как своего. Пометь меня, чтобы никто больше не смог. Я даже не могу видеть твое тело, но знаю, что оно великолепно, что в нем есть чудеса. Ты знаешь, что я несколько дней рисовал твои бедра? Их толщина, красота твоих растяжек — я жажду подтвердить твою полноту и наполнить тебя. Пожалуйста, дорогая, позволь мне поклоняться тебе. Сделай меня своим.       На этот раз ее слова прозвучали быстрее, это было полусерьезное оправдание.       Ты меня не знаешь.       Буквы неистово воевали в его груди, и, хотя какая-то часть его души хотела зарычать и огрызнуться, в горле у него клокотал смех от нелепости происходящего.       — Я знаю тебя, — промурлыкал он, и ее крошечные пальчики попытались найти опору на его груди, с бешеной энергией сгибая и разгибая их. — Я знаю, что у тебя есть мечты, которые ты не хочешь, чтобы разрушил муж. Я знаю, что ты писательница, которая очень уверена в своей работе, но не в своем теле. Я знаю, что ты в равной степени застенчива и смела, хотя, думаю, скоро твоя смелость убьет последние остатки неуверенности. — Он почувствовал, как на его лицо легла тень, охлаждая его, совсем как в тот день в парке. Волосы щекотали его щеки, а осенний аромат едва не лишил его остатков контроля. — Я знаю, что влюбился в тебя, что принял решение, которое изменит ход моей жизни. И я никогда не был так этому рад. Неважно, кем ты можешь быть.       Родные всегда говорили, что он странный, чудаковатый. Хороший, да. Сочувствующий. Тот, кто готов пошутить и выслушать. Но он всегда был ненормальным. Это можно было бы расценить как оскорбление, но на самом деле это свидетельствовало о том, как сильно его понимала семья.       И, как оказалось, эта женщина тоже.       Энн, которую он молил, быть Пенелопой.       Ты с ума сошел.       Он снова усмехнулся, коснувшись ее лица, которое теперь находилось всего в нескольких дюймах от него, пытаясь запомнить каждую строчку.       — Я не могу этого отрицать.       Затем она поцеловала его. Это был медленный, томный миг, в течение которого они неуклонно разжигали костер страсти между собой. Похоть зародилась в его животе, когда она опустилась на него, и он не смог сдержать шипение, вырвавшееся сквозь зубы, когда она провела своей капающей пиздой по толстой нижней части его члена. Он просунул руку между ними, широко раздвинув ее губы, чтобы она могла впитать больше его, а затем направил увесистую грудь в рот. Поглаживая пик, она задыхалась и билась в судорогах, сдвигаясь настолько, что головка его члена оказалась у ее входа. Даже такое соприкосновение было блаженством, но он подавил желание податься вперед и стал ждать.       Все зависело от нее.       Постепенно она опустилась на него, понемногу вбирая его в себя, пока он ласкал ее грудь. Но как только он вошел в нее по самые яйца, он не смог сдержаться.       — Черт, — простонал он, хватаясь за ее бедра, когда она приподнялась, чтобы сесть прямо. Боже, он хотел видеть ее, хотел видеть ее во всей красе, сидящей на его члене, с сияющими глазами. Но он не хотел отнимать это у нее. Она должна была контролировать ситуацию. — Такая узкая, такая восхитительно влажная. Двигайся, когда будешь готова, дорогая. Я помогу тебе.       Поворот ее бедер едва не заставил его кончить прямо в тот момент, а ее приятный вес на его бедрах усилил плотское удовольствие. Он задыхался, заставляя себя оставаться совершенно неподвижным.       Затем она начала двигаться.       Как она была прекрасной дихотомией, так и секс с ней в таком состоянии был целым набором противоречий. Доминирование и подчинение. Агония и восторг. Она приподнялась над ним и ритмично опустилась обратно. У него покалывало низ позвоночника, когда он вгрызался в мясистые бедра и нижнюю часть ее пухлой попки. Она прижалась к его груди, и он знал, что она должна чувствовать бешеный стук его сердца под своей ладонью. Она давала услышать ему только стоны, и он резко захотел большего. Он хотел услышать свое имя на ее губах. С быстротой, о которой он и не подозревал, он положил большой палец на ее клитор и начал дразнить его ногтем, мучительно кружа, наращивая темп в соответствии с тем, как она поднимается и опускается на его длине.       — Произнеси мое имя, — умолял он, пытаясь заставить ее увидеть в его глазах острую потребность, даже с завязанными глазами. — Пожалуйста, умоляю тебя, произнеси мое имя, когда будешь кончать — в тот момент, когда почувствуешь, что твои внутренности переворачиваются. Только одно маленькое слово. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Словно выстрелил пистолет. С этими словами и последним щипком по клитору она затрепетала и захрипела вокруг его члена, заставив его задохнуться. И когда он почувствовал собственное освобождение, пульсирующую пульсацию, когда он выплеснул себя внутри нее, он услышал ее вздох,       — Бенедикт!       Он тут же улыбнулся. Теперь он знал это без всяких сомнений.       Энн была Пенелопой.       В неземной радости, когда они кончили, он поднял ее с себя, и его мышцы напряглись, когда он протащил ею по своему телу. Она пискнула, и он почувствовал, что она, возможно, сказала бы больше, если бы не боялась полностью выдать себя. Но это было неважно. Он сказал, что будет поклоняться ей, и имел это в виду. Прежде чем она успела выразить хоть какой-то протест, он усадил ее себе на лицо и принялся вылизывать. Она извивалась, но он крепче прижимал ее к себе, массируя половинки ее попки, пока он проникал внутрь, чтобы есть их совместное освобождение. Мускус и терпкая соль оседали на его языке, скользили по подбородку, пока он наслаждался ею, слизывая вытекающую из ее складок сперму. Он позволил языку скользить вверх, снова подгоняя ее, пока он не стал сосать и покусывать ее клитор, так что, когда она снова задрожала, ей пришлось проглотить крик. Должно быть, она прикусила что-то, потому что приглушенный звук освобождения был настолько сильным, что все ее тело затряслось. Нежно опустив ее на пол, он уложил ее на себя. Ее вес успокаивал его разум и облегчал душу, говоря ему, что она здесь, чтобы остаться, даже если она еще не знает об этом.       — Ты придешь на вечеринку на следующей неделе? Где я наконец увижу твое лицо?       На этот раз ответ был более быстрым, хотя палец ее дрожал, когда она писала свой ответ прямо над его сердцем. Да.

***

      Пенелопа чувствовала себя так, будто ее вот-вот стошнит на персидский ковер Грэнвиллов, сделанный на заказ. Прошла неделя с тех пор, как она видела Бенедикта. Он даже перестал появляться в обществе и в Бриджертон-Хаусе. Когда Пенелопа практически допросила Элоизу о местонахождении ее брата, ее нахальная подруга ухмыльнулась.       — Да он заперся в своей студии, чтобы работать над очень важным проектом. Не хочешь поделиться, дорогая Пен?       Элоизе повезло, что она спаслась от того, что ее чуть не задушили, когда к ней вошла юная Гиацинта. Пенелопа не хотела подавать пример того, что убийство — приемлемый способ борьбы с надоедливыми друзьями. Она рассказала Элоизе о событиях той ночи в сокращенном виде, а всю правду — Тилли, Женевьев и Грэнвиллам на небольшом званом ужине на той неделе. К ужасу Пенелопы, никто из них не был удивлен.       — Если он тебя не узнал, я съем собственное платье, — закатила глаза Женевьев, стряхивая пепел с сигариллы в хрустальную пепельницу.       — Думаешь, он знает, что Энн — Пенелопа? — спросила Люси, делая глоток бренди из бокала мужа. Генри игриво шлепнул ее по руке, прежде чем вставить свои два пенса.       — Бенедикт может быть немного глуповат, причем сознательно. Но он наверстывает упущенное, когда хочет. — Он непристойно потянулся через стол, чтобы похлопать Пенелопу по руке. — Хотя если он знает, что это ты, то это уже немного жульничество.       — Ну, он, конечно, не был знаком с более интимными частями тела Пенелопы до этого испытания. У него нет такого преимущества, — Тилли подмигнула Пенелопе, и она покраснела, а ее друзья разразились громким смехом.       — А что, если он не знает, что это я? Что, если он отвергнет меня?       — Тогда его тело, скорее всего, окажется на дне Темзы по вине твоих подруг, — сказал Генри, хотя по блеску в его глазах было ясно, что он не шутит. — Будем надеяться, что он окажется мудрее, да?

***

      Пенелопа ждала в боковой комнате, пристроенной к тому месту, где собрались пирующие, чтобы посмотреть на работы художников. Она отчаянно пыталась не извергнуть из себя скудное содержимое своего ужина, хотя и не была уверена, что выиграет эту битву.       — Художники вот-вот покажут свои творения, — сказал Тилли, успокаивающе положив руку ей на локоть. — Ты должна успокоиться как можно скорее.       Пенелопа кивнула, разглаживая юбки цвета индиго.       — Да, конечно.       Тилли сочувственно улыбнулась, когда она провела Пенелопу в смежную комнату, уже заполненную людьми. В передней части комнаты, у мраморного камина, стояли пять художников у накрытых мольбертов. Среди них был и Бенедикт, его лицо казалось бесстрастным, хотя зрачки быстро бегали вправо и влево. Вступление Генри было простым. Каждый художник показывал свой рисунок модели, а затем модель выходила вперед, чтобы убедиться, что художник смог угадать. Конечно, обнаженное тело в целом нельзя было оценить полностью, но было бы справедливо сказать, на правильном ли они пути.       Пенелопа была невероятно благодарна за то, что все обитатели комнаты не принадлежали к светскому обществу. Многие из них были учеными и художниками, так что ничего из этого не должно было дойти до матери Пенелопы. Она надеялась. Когда Пенелопа и Тилли пробирались сквозь толпу, глаза Бенедикта нашли ее и, к ее удивлению, он задержал взгляд на ней. Желание мгновенно вспыхнуло в ней, но легкое ощущение в груди заставило ее остановиться. Он стоял в конце ряда художников, но, когда она присмотрелась к его холсту, ее челюсть упала от шока. Холст был прикрыт сине-фиолетовой шалью. Той самой, которой она закрыла его лицо в парке несколько недель назад.       Остальные художники продолжали показывать работы. Раздавались слабые аплодисменты и смех, но в ушах стоял лишь слабый гул. Она не могла оторвать взгляд от Бенедикта и шали, словно он был центром мира. Пока Бенедикт не начал двигаться, осторожно снимать шаль, чтобы показать…ее.       Это была она. Каждая мельчайшая деталь ее тела, ничуть не идеализированная. Круглый живот, слабые растяжки между бедрами, тяжелая грудь — все, что она считала недостатком, он нарисовал в мельчайших подробностях. И он рисовал так, словно любил все эти части ее тела. Но, взглянув на свое лицо, она заметила кое-что другое. В то время как остальная часть наброска была сделана углем, ее глаза и волосы были прорисованы цветом. Локоны цвета янтаря и ярко-голубые глаза.       Он знал.       Где-то по пути он догадался об этом.       Именно Тилли подтолкнула ее вперед, Пенелопа больше никого не слышала в комнате. Пройдя вперед и оказавшись лицом к лицу с Бенедиктом, она улыбнулась ему. Морщины на его лбу, складки у глаз, даже родинка над бровью — все было сосредоточено на ней.       — Боюсь, я оказался в невыгодном положении, — сказал он. — Ведь я понял около двух недель назад, что мой объект — женщина, которой я восхищаюсь. Я не был уверен до этого момента, но я счастлив, что оказался прав.       Все вокруг было как в тумане, и только Бенедикт четко вырисовывалась в ее глазах. Больше она ничего не замечала, хотя смутно догадывалась, что Грэнвиллы и Тилли, должно быть, перевели толпу туда, где в комнате напротив подавали угощения. В странном облаке неясности, нависшем над ней, между ними воцарилась тишина.       Знакомая, уютная тишина.       — Как… — Она сглотнула и попыталась снова. — Как ты узнал?       — Знаешь, мои догадки зависели в основном от двух вещей, — усмехнулся он, и она удивилась, как это она раньше не замечала, насколько соблазнительным был его смех, тягучий и сладкий, как теплый мед. — Твое хихиканье и твой запах.       — Мое хихиканье? И мой запах?       Он кивнул, немного смущенно потирая затылок, хотя движение языка по нижней губе говорило совсем о другом.       — В тот день в галерее, потом в парке. — Он притянул ее ближе к себе за талию, так что ее грудь оказалась вровень с его верхней частью живота, а ее руки — на его груди. — Я рискнул. Безрассудную, но когда ты произнесла мое имя на прошлой неделе… — Он крепче сжал ее руку, и Пенелопа почувствовала запах древесного угля, льняного масла и слабый аромат лавандовой воды. — Пенелопа Энн Фезерингтон, я знал, что ты стоишь того, чтобы рискнуть. Считайте меня сумасшедшим, называйте меня странным. Но так же, как возвращение в Академию было решением, которое я должен был принять, быть с тобой — это решение, которое я не просто должен принять, но и отчаянно хочу.       Их лбы соприкоснулись, они прислонились друг к другу для равновесия, и она нашла в этом такое утешение, что это было почти невыносимо.       — Бенедикт, это не слишком быстро?       Он покачал головой, и кончики его каштановой шевелюры защекотали ее.       — Дафна как-то сказала, что я «ненормальный». Она права. Я не нормален, потому что в глубине души, до мозга костей, я знал, что любовь поразит меня, как молния или стремительный удар лошади по голове. Я не идеален, Пенелопа, и нам еще многое предстоит узнать друг о друге. Но позволь мне быть твоим. Я хочу быть твоим домом, если ты будешь такой же для меня.       Она удивленно моргнула.       — Ты любишь меня?       — С каждой секундой все больше и больше.       — Я… — Пенелопа почувствовала, как вырвалась жгучая, предательская слеза. — Черт возьми, я тоже тебя люблю. — Распустившийся цветок в ее груди жаждал этого, требовал с такой силой, что она едва не была оглушена. Но все же, подумала она, ей так много нужно признаться… — Бенедикт, я же говорила тебе, что я писательница. Я…       — Леди Уислдаун, да. И я не могу этим не гордиться.       Пенелопа едва не отшатнулась назад, но он поймал ее, обнял и приподнял так, что ее нос прижался к его носу. Она не могла удержаться от легкого, странного головокружения. Она представила, что это похоже на воздух, наполняющий летающие шары, которыми все так восхищались.       — Ты оставишь творчество и планируешь присоединиться к «Бегунам с Боу-стрит», Бенедикт? С твоей интуицией ты мог бы действительно улучшить их ряды.       В его груди заурчало от удовольствия, и она не захотела отпускать его.       — Я бы предпочел сохранить звание художника и получить новое — мужа, — он посмотрел на нее сверху вниз, и океан в его радужных глазах весело заиграл. — А что скажешь ты?              Просто подняв вверх указательный палец, она написала свой ответ прямо на его щеке.       Да.