Часть 3
28 сентября 2024 г., 09:00
***
Бенедикт вошел в маленькую импровизированную студию, как делал это два предыдущих раза. Совершенно вслепую. Никогда бы он не подумал, что ради художественного мастерства ему придется отказаться от одного из своих самых важных чувств. Он всегда считал, что художественное мастерство зависит только от зрения. Когда год назад он вновь встретился с Генри Грэнвиллом, тот был более чем щедр. Воистину, добрее, чем, по мнению Бенедикта, он заслуживал. Долгие годы он избегал Грэнвиллов, стыдясь своей первой неудачной попытки стать достойным художником, а потом еще больше стыдясь того, что так легко сдался. Но Генри снова принял его и с особым удовольствием ставил перед Бенедиктом задачи, которые тот должен был решить в своей второй попытке стать искусным художником. Когда Генри предложил идею рисовать модель вслепую, делая наброски только на ощупь, Бенедикт рассмеялся. Как он должен был это сделать? — Бриджертон, как можно доверять тебе в том, что ты действительно поймешь текстуру и проникнешься страстью, если ты даже не можешь попробовать выполнить это упражнение? Самодовольный ублюдок раскусил его. Но Бенедикт был очарован тем моментом, когда Энн не дала ему упасть, а ее маленькие нежные руки схватили его за грудь. Это случайность, сказал он себе. Женские прикосновения могут быть соблазнительными, даже не подразумевая это. Хотя Бенедикт наслаждался удовольствиями и соблазнами любого человека, независимо от его пола, который жаждал того же самого, всегда было что-то изначально прекрасное в том, чтобы держать маленькие женские руки в своих, сжимая их между ладонями. А когда она провела кончиком пальца по его предплечью, он подумал, что умрет от возбуждения прямо там. Разговор между ними шел на удивление легко, несмотря на то что она отказывалась говорить. Ее хихиканье, топанье, слова, которые она выводила на его коже, говорили о многом. Это хихиканье преследовало его повсюду. Смех цветка, сказал он ей. И он думал, что это правда. Было бы неточным или ложным сказать, что это сродни звону колокольчиков или ветру в деревьях. Честно говоря, он ни с чем не мог его сравнить. До того дня в галерее… Но все мысли о небесно-голубых глазах и волосах цвета осенних листьев ушли в прошлое, когда эта крошечная, драгоценная рука взяла его за предплечье. Это было мягкое, изысканное давление. Удивительно крепкое, хотя она даже не могла полностью обхватить его рукой. И хотя он не видел ничего, кроме темноты из-за плотной ткани, обмотанной вокруг глаз, от которой слегка чесалась область над бровями, он чувствовал ее теплое дыхание на атласном материале жилета, согревающее и увлажняющее ткань, и ощущал, как ее глаза скользят по его телу, словно кончик пера по животу до грудины. Он вздрогнул. Она быстро подвела его к дивану, где усадила его. — Так быстро избавляешься от меня? — поддразнил он, хотя чувствовал, что его голос дрожит от нервов. Воздух вокруг него слегка шевельнулся, и то, что он принял за шепот, как завиток, погладило его по бицепсу. Она качала головой, он был уверен в этом. Временами это заставляло его нарушать спокойствие: она часто так делала, пока она не вспоминал, что не может ее видеть. Обычная, небольшая пауза, крошечное хрюканье, доносящее до него малейшие, дразнящие нотки ее голоса… А затем чувственное прикосновение ее пальца к его коже. В глубине души Бенедикт понимал, что Энн не хотела, чтобы это прикосновение было соблазнительным по своей природе. Она пыталась общаться, просто потакала прихоти художника, пока она делала то, что ей поручили. Но эти крошечные пальчики, которые он снова и снова зарисовывал в своем этюднике, как ему казалось, сотни раз, притягивали его. Кончик ее указательного пальца был похож на прохладный шелк, который струился и волочился по его коже. Должна ли я? Он наклонил голову в ответ на ее вопрос. Не терпится избавиться от тебя? — Надеюсь, что нет, — горячо сказал он, прежде чем почувствовать знакомый прилив страха и смущения, которые он испытывал рядом с ней. Это была постоянная борьба за то, чтобы отстраниться от нее, чтобы подавить свои нервы, хотя он не мог ни видеть, ни слышать ее. — Иными словами, нам предстоит еще много работы. И я должен угадать ваш аромат. На этот раз по одной ноте! Вокруг него поднялось хихиканье, и эффект был мгновенным. Мурашки побежали по его рукам и груди. От этого звука у него свело легкие, а мысли зашевелились. Это было издевательство в лучшем смысле этого слова и очарование в худшем. Она терпеливо выводила ответ на коже его предплечья. Он чувствовал, что каждая веснушка и родинка, усеявшая его кожу, чуть ли не спрыгивает от одного ее прикосновения. Угадайте, пока вы работаете. Позаботьтесь о том, чтобы правильно использовать во время…сегодняшнего задания. Он слегка нахмурился, пытаясь разгадать слова. Это была почти загадка, как и сама Энн. Угадать запах, пока он работает? Сегодняшнее задание? Он все крепче сжимал запястье, разгадывая загадку. Она нервничала? И тут его осенило. О. О. Несмотря на то что его глаза завязаны, они стали большими, как чайные блюдца. Не помогло и то, что, казалось, вся кровь в его теле устремилась на юг. Сегодняшнее задание заключалось в том, чтобы ощупать и зарисовать ноги. Бенедикт был художником. А еще он был повесой и развратником. Он очень любил и ценил человеческую форму. Мужчина, женщина — неважно. Пока он восхищался и ценил человека, он притягивал его, и не имело значения, что находится у него между ног. Но он знал, что у людей вообще, а у мужчин особенно, есть части анатомии, которые они ценят и предпочитают в партнере. Энтони очень ценил женскую задницу. Бенедикт не мог сосчитать, сколько раз он заставал старшего брата за откровенным разглядыванием или поглаживанием задницы своей жены, когда думал, что другие не смотрят. Откровенно говоря, это граничило с непристойностью, и Бенедикту приходилось заставлять себя не обливаться потом после таких встреч. Колин, однако, не скрывал своего восхищения женским декольте. Грудь — прекрасная, красивая вещь, это несомненно. Но у Колина был весьма проницательный и намётанный взгляд на эту часть, и это была еще одна истина, которую иногда Бенедикту отчаянно хотелось вычеркнуть из своей памяти. Но Бенедикт глубоко и горячо любил ноги. Точнее, бедра. Было что-то такое в сочных, толстых бедрах, что заставляло Бенедикта восхищенно вертеть головой. Круглые и пухлые, без единого свободного места, куда можно было бы просунуть голову, — такие он предпочитал. Она могла быть гладкой или покрытой мелкими волосками — в этом отношении у него не было предпочтений. Но он считал (и был, безусловно, прав), что бедра — самая чувственная и эротичная часть человеческой фигуры. И мужчины, и женщины обладали ими, с твердыми мышцами или мягким жиром, они были изогнуты и совершенны, созданы как для искусства, так и для ночей страсти. Не зря эти толстые куски плоти были хранителями ворот, так почему бы не оценить их по достоинству? От осознания того, что сегодня вечером он приступит к бедрам Энн, у него уже учащенно билось сердце. Но знать, что она опрыскала этот участок тела своими духами, чтобы он мог поиграть в их маленькую игру в угадайку? При этой мысли по его позвоночнику пробежало пламя. — Твои ноги, — вздохнул он. Да. Она утвердительно провела пальцем по его щеке, и снова его поразила ее двойственность. Дерзкая и застенчивая, дерзкая и милая. Противоречия, заключенные в очаровательной женщине, которую он еще не видел. Но, ей-богу, он старался. С каждым прикосновением, которое она ему позволяла. Глубоко вздохнув, он протянул дрожащие пальцы, чтобы положить ладонь на ее руку. Знакомое место. — Вы уверены? Я обещаю не… — он сглотнул. — Прикасаться к вашему самому интимному месту. Я не хочу пользоваться вами. Между ними повисла пауза, и она обдумывала свой ответ. Тревога охватила его, секунды показались минутами, но взмах ее пальца развеял его страхи. Все в порядке. Я доверяю вам. И это значило для него больше, чем он мог бы сказать. Медленно, целенаправленно он соскользнул с дивана и опустился на колени на грубый деревянный помост. Суставы уже начинали болеть, но он не обращал на это внимания. Он протянул руку, и она встретила его на полпути, когда его палец коснулся свода стопы. — Вот так. Обеими руками он начал с ее пятки, прослеживая каждую линию, которая могла бы составить ее след. Он притворился, что может стать чернилами, впитывая каждую ее деталь, чтобы потом запечатлеть ее на бумаге или холсте, создав идеальный образ. Когда через несколько недель эксперимент будет окончен, узнает ли он ее на бумаге? Стала бы она материализовываться в кого-то, мимо кого он проходил? К кому он мог бы подойти и протянуть руку? Он снова захихикал, лениво пробираясь по изгибу ее икры к задней части колена. Кожа была мягкой, хотя время от времени он чувствовал, как короткие волосы пробиваются на поверхность. Он почесал подушечки пальцев и сдержал дрожь предвкушения. Это было задание, а не игра. Он должен был сохранять самообладание. Но это становилось все труднее. Не удержавшись, он прислонился ближе, обхватив ее икры обеими руками, а ладони прижались к голени. Он прослеживал свой путь все выше и выше, его руки расходились все дальше и дальше, пока он скользил по ее колену и наконец, наконец, достиг ее бедра. Черт. Это было великолепно. Он знал, что так будет, но каким-то образом это оказалось даже лучше, чем он себе представлял. Его руки обхватили с двух сторон ее плотного и большого, участка ее кожи. Кончики средних пальцев едва задевали друг друга сзади, и он сжал плоть, не в силах сдержаться. Она слабо вздохнула, и он сдержал стон. Это было греховно: кожа более гладкая, волосы более тонкие, нежная кожа податлива под его ладонями. Прижавшись ближе, он осмелился обрисовать каждый ее дюйм. Там были небольшие бугорки, указывающие на родинку или веснушку, или на шрам в виде морщинки. Но, продвигаясь все ближе к внутренней стороне ее бедер и опасно приближаясь к ее женственности, он нащупывал пальцами заметные углубления и неровные края. Неосознанно он облизнул губы, не позволяя себе провести языком по восхитительной ряби растяжек между ее ног. От вожделения было трудно дышать, трудно думать, поэтому он вдохнул… И он уловил его. Запах ее духов смешивался с чем-то более мускусным, более тяжелым. Что-то, что манило его ближе, умоляло зарыться носом между ее бедер и найти там дом и пристанище. Он хотел зарыться, лизать и сосать, хотел поклоняться и умолять у ее ног… Но острый привкус имбиря и учащенный пульс, который, как барабан, бился о его большой палец в ее бедре, остановили его. Голубые глаза и волосы цвета янтаря остановили его. — Имбирь, — сказал задыхаясь. — Одна из нот ваших духов — имбирная. Вместо ответа она тихонько топнула ногой по земле. Туп. Подтверждение. Остаток вечера они провели как ни в чем не бывало, словно что-то безвозвратно расплавилось и переродилось, как расплавленное стекло в руках мастера-стеклодува. Он оставался приветливым и милым, но Бенедикт все равно не мог не спешить домой, что бы взять себя в руки, представляя, как он оказывается зажатым между толстыми бедрами, а глаза цвета неба смотрят на него сверху вниз.***
— Что у тебя там, брат? Бенедикт поспешно захлопнул этюдник при звуке любопытного голоса Гиацинт. Энтони был уверен, что их младшая сестра приобрела дурную привычку совать свой нос куда не следует. Однако Бенедикт опасался, что это не столько дурная привычка, сколько весьма прискорбная черта характера, благодаря которой Гиацинта, словно ищейка, вынюхивала правду в любой ситуации. Это чертовски пугало его. — Ничего, маленький любопытный ужас. Ничего, кроме бесконечных рисунков бедер, которые могли бы физически и духовно убивать его до скончания времен. — Хм-м-м, — хмыкнула Гиацинта, отщипывая от рукава своего пионово-розового платья оторвавшуюся нитку. — Я не верю тебе, но знаю, что ты не сообщишь мне правду. — Вздохнув так, словно это была самая тяжкая обида, которую она могла понести, она погладила его по голове, как будто он не был старше ее более чем на десять лет. — Однако я простила бы тебя, если бы ты пожертвовал всеми шоколадными макарунами, которые сегодня будут представлены в парке. — Тебе, я полагаю? — Естественно. Кому же еще ты их отдашь? Грегори? Задыхаясь от восторга, Бенедикт поднялся и взъерошил волосы своей младшей сестры. Не то чтобы она была такой уж маленькой. За последние несколько лет она так выросла, что теперь доставала ему до плеча. И пройдет еще один год, прежде чем она будет представлена обществу. С нежностью в груди он обнял Гиацинту и вывел ее из комнаты, чтобы подготовиться к прогулке в парке.***
День в Гайд-парке выдался на редкость солнечным. Правда, солнечный по лондонским меркам, но все равно означавший, что на небе висели россыпи облаков, словно напоминая всем его обитателям, что они не властны над ситуацией и что по желанию природы в любой момент может разразиться ливень. По крайней мере, так представлял себе это Бенедикт. Он мог быть немного фантазером, олицетворяя окружающие его вещи таким образом, чтобы выделить цвет мира. Он притащил свое кресло из-под защиты их семейного шатра и теперь грелся в лучах солнца. Он представлял, как его ужасная бабушка по материнской линии ругает его из могилы, говоря, что у него обязательно появятся веснушки, но, честно говоря, ему было все равно. Он уже был покрыт россыпью веснушек от светло-загорелого до тускло-орехового цвета на руках и плечах. Долгие, ленивые лета в коттедже, когда он рисовал без рубашки в саду, подтвердили это, и это было действительно ценно. Когда он почувствовал, как его темные волосы нагреваются под яркими бликами, глаза закрылись, яркое хихиканье стало ближе, и легкий весенний ветерок принес более осенний аромат яркого кусочка имбиря. — Он спит, Эл? — Если спит, то пусть, дурак. Он сгорит дотла, а я получу свежее развлечение, по крайней мере, на ближайшую неделю. — Эль! Снова раздалось хихиканье, звенящее в воздухе. Он подумал, что так могли бы хихикать цветы, если бы у них были голоса. Он замер, стараясь не двигаться и пытаясь сохранить ровное и уверенное дыхание. Все это было ему знакомо, и, закрыв глаза и услышав ее голос так близко, он удивился… Конечно, нет. — Ты пыталась поговорить с ним еще раз с прошлой недели? Бенедикт не осмелился сдвинуться с места, затаив дыхание. Раздался тихий звук, и голоса, в которых он узнал Элоизу и Пенелопу, стихли, хотя и не удалились. — Эл, он здесь. — И спит как убитый. Пен, если говорить серьезно, я бы не отказала тебе, если бы ты… если бы ты его любила. — Элоиза замялась, а Бенедикт постарался не обидеться. — Я… То есть… — О, пожалуйста, Пен, я уже не та девушка, которой была раньше. И хотя мне бы очень хотелось, что бы мы стали старыми девами вместе, если бы ты выбрала мужчину, я бы предпочла, чтобы это был Бенедикт, а не кто-либо другой. — Ты говоришь так, будто у меня с ним есть хоть какой-то шанс, — пробормотала Пенелопа, и абсолютное уныние, прозвучавшее в ее голосе, было подобно мощному удару по ребрам Бенедикта. — Тилли, похоже, считает, что это так, — непринужденно ответила Элоиза. — Как и Женевьев. — Если бы я верила всему, что говорит одна из бывших любовниц твоего брата… — Они также твои близкие друзья. — Значит, предвзяты по обоим пунктам. Не только по отношению ко мне, но и по отношению к особому, гедонистическому набору навыков твоего брата. Бенедикт изо всех сил старался не скривиться от дискомфорта. Сам факт того, что не только его сестра, но и ее лучшая подруга не только знали о его прошлых похождениях, но и, судя по всему, были близкими друзьями этих женщин, вызывал глубокую тревогу. Боже милостивый, зная Тилли и Женевьев, они бы не отказались от подробностей. Защитное желание скрестить ноги почти пересилило его. — Послушай, Пен, если бы ты только набралась смелости и поговорила с ним вне своих дел, могу поспорить, он бы стал по тебе сохнуть. — Не думаю, что это тот комплимент, о котором ты думаешь. Нет, это точно не так. — Нет, это точно не так. Его сестра сегодня не жалела ударов. — Эл… — Нет, Пен, послушай. Бенедикт все эти годы был взбалмошным, не готовым остепениться. Но он изменился. Его беспокойная часть наконец-то успокоилась. Я поняла это в тот момент, когда он наконец проявил инициативу и решил снова посвятить себя искусству. Он готов к партнерству, настоящему и вечному. Я не могу представить никого лучше тебя. Бенедикт отчаянно покраснел и молился, чтобы жар, распространяющийся по его коже, был вызван солнцем. Это был не тот разговор, который он должен был подслушивать, и он породил больше вопросов, чем ответов. Но пока он размышлял, что делать дальше, он почувствовал, как тень упала на его лицо, мгновенно охладив его. — Он перегревается, — сказала Пенелопа так тихо, что он почувствовал, как эти слова может унести сильный порыв ветра. — Нужно защитить его лицо. Тонкая, скользкая ткань легла ему на лицо. Она была легкой и напоминала скорее плотно сотканную, чем свободно связанную ткань. Шифон или органза, что-то прозрачное или почти прозрачное, достаточно легкое, чтобы он мог дышать, пока шаль защищает его от солнца. Он позволил материалу опуститься на лицо, и оно мягко поднималось вверх, когда он выдыхал воздух через рот. Внимательно прислушиваясь, он дождался, пока шарканье ног по траве стихнет, и только после этого открыл глаза. Мир внезапно окрасился в свет сине-лавандовой ткани цвета сумерек. Она надевала его в галерее на прошлой неделе. В ноздри ворвался аромат имбиря и еще одна нота, которую он, наконец, смог определить. продолжение следует ...
