Крылатый купидон нарисованный вслепую

***

      Многие согласились бы, если бы их спросили, что сезон прошел не так, как планировала Пенелопа Фезерингтон. По правде говоря, последние пять сезонов шли не по плану. После катастрофы, которой закончился светский сезон 1814 года, Пенелопа решила, что в следующем сезоне она найдет себе мужа. Ей не обязательно было любить его, она и так уже основательно пострадала из-за идеи любовной связи. После того как Элоиза потеряла к ней расположение после их жестокой ссоры, после замечания Колина о том, что он и не мечтает ухаживать за ней, после побега мошенника, которым был предыдущий лорд Фезерингтон, — в общем, от жестокой реальности ее положения было не уйти.       У Пенелопы не было друзей, которые могли бы ей помочь, у нее была семья, которая в нее не верила, и она держалась за псевдоним, который приносил ей тайное богатство, но абсолютно никакого признания.       Одним словом, она была в аду.       Попытавшись несколько раз поговорить с Элоизой, извиниться и заслужить ее снисходительное отношение, Пенелопа смирилась и стала ждать, когда ее бывшая лучшая подруга будет готова. К сожалению, в 1815 году Пенелопа боялась, что Элоиза никогда не простит ее, и это погрузило Пенелопу в темные глубины меланхолии. Кипящее чувство вины и отчаяния, терзавшее ее разум, только усиливалось при мысли о возвращении Колина с континента. Не в силах полностью излечиться от душевной раны, которую он нанес ей в ту роковую ночь, когда заявил, что никогда не будет ухаживать за ней, Пенелопа с трудом дышала по ночам, одолеваемая ужасными видениями о том, что ей предстоит встретиться с ним и снова быть униженной. Пенелопа знала, что Колин должен был вернуться из своего путешествия как раз к дебюту Франчески Бриджертон, но Бог или какое-то другое милосердное существо пожалело ее. Колин задержался из-за побега Наполеона из ссылки на Эльбу. В результате он затаился на континенте. Пенелопа знала об этом, потому что она по-прежнему читала все письма Колина. Однако она никогда не отвечала на них.       Через четверть сезона Пенелопа перестала испытывать безудержный гнев по отношению к Колину. О, после пережитого горя она еще много месяцев была в ярости, мечтая о том, как отвергнет его дружбу, заставит страдать, лишив его Пен и ее ободрения по возвращении. Но ее гнев утих, и она с неохотой смирилась: Колин никогда не увидит в ней потенциальную невесту, и так оно и есть. Бриджертоны женятся по любви, это знали все. А красивые, идеальные Бриджертоны женятся только на красивых, идеальных людей.       Саймон Бассет, герцог Гастингс.       Катани Шарма.       Джон Стерлинг, граф Килмартин.       Пенелопа вздыхала в своем пионово-розовом платье, прижавшись к краю комнаты. Ее неудачные попытки завести разговор с подходящими холостяками в начале сезона вернули ее с небес на землю; если бы она не была так решительно настроена даже не смотреть в сторону Элоизы, она была уверена, что ее бывшая подруга наверняка ухмылялась над ее неудачей. Черт возьми, она пыталась завязать разговор с лордом Чо. Получилось так неловко и неуклюже, как и следовало ожидать. Так что Пенелопа вернулась к своей прежней роли — бесчувственной дурочки, какой ее считала Элоиза.       Элоиза удивила Пенелопу тем, что ее бывшая подруга не раскрыла ее тайну. Поскольку она продолжала писать в осеннюю и зимнюю части светского сезона, Пенелопа была уверена, что Элоиза столкнется с ее безрассудством. Она выступала против королевы и ее армии безрассудных сыновей и девственных дочерей. Зная, что она искушает судьбу подобными статьями, Пенелопа, как ни странно, чувствовала себя лучше. Это был акт гнева, ненависти к себе. Злость на королеву за то, что она пыталась ее выследить, за то, что она поставила Пенелопу в ситуацию, когда она предпочла разрушить репутацию своей самой дорогой подруги, а не сделать шаг вперед. За то, что она разоблачила скупость, амбиции и слабость Пенелопы.       Если Пенелопе суждено попасться в этом сезоне, она уже решила, что не будет сопротивляться. В любом случае это казалось более надежной участью, чем брак. Она догадывалась, что Элоиза может быть в ярости, но не пойдет на то, чтобы поставить Пенелопу в ситуацию, когда она может попасть в тюрьму или быть повешенной. Ум второй дочери Бриджертонов был достаточно острым, чтобы понимать последствия поступков Пенелопы, и достаточно хорошим, даже в своем разочаровании, чтобы не обречь Пенелопу на виселицу.       От этого Пенелопе стало еще хуже.       Неуверенная в себе, Пенелопа стояла возле стола с закусками, рассеянно прислушиваясь к разговорам вокруг.       — Знаешь, — произнес веселый голос. — Мне кажется, ты бы выглядела великолепно в зеленом.       Пенелопа вздрогнула и подняла глаза: рядом с ней стояла леди Тилли Арнольд, ее рот был перекошен в кривой улыбке. Она была невероятно красивой женщиной, с роскошными светлыми волосами, безукоризненно уложенными в прическу, серо-зелеными глазами, которые лукаво сверкали, и невероятно полными губами, которые, как знала Пенелопа, так и просили о поцелуе. Пенелопа яростно покраснела под взглядом этой женщины — вдовы, которая вошла и перевернула все светское общество вверх дном своим откровенным разговором и очевидной любовью к свободе, которую могла позволить себе вдова. Гламурная женщина быстро влилась в компанию леди Данбери и леди Троубридж — вдов, которые никогда не собирались снова выходить замуж, если могли.       — Леди Арнольд, — заикаясь, проговорила Пенелопа, проклиная свои нервы. Она сделала реверанс, но была шокирована, когда леди Арнольд протянула руку в перчатке, чтобы наклонить подбородок Пенелопы.       — Пожалуйста, мисс Пенелопа, в таких формальностях нет необходимости. Полагаю, я всего на несколько лет старше вас. — Ее радужные глаза сверкнули в свете свечей в комнате, и Пенелопа не смогла удержаться от того, чтобы не сглотнуть. — Я буду Тилли, а ты — Пенелопой. Я уже знаю, что мы с тобой станем большими друзьями.       — Д-друзьями? — Пенелопа снова внутренне содрогнулась. Почему она так нервничала? Это было совершенно неожиданно. Из всех людей, которые могли бы подойти к ней, черт возьми, заметить ее, это была леди Арнольд? Пожалуй, одна из самых элегантных, великолепных и смелых женщин здесь?       — Да, — Тилли отпустила подбородок Пенелопы, не переставая улыбаться. Она разгладила юбки своего простого платья цвета вермильон, единственным украшением которого была элегантная черная парча, обвивавшая талию в стиле ампир. — Вы напоминаете мне себя до замужества.       — Этого не может быть, — пролепетала Пенелопа, прежде чем она успела остановить себя. — Вы прекрасны. Я не лучше комнатного растения.       Тилли захихикала, звук был насыщенным и хриплым.       — Ты только что доказала, что очень похожа на меня, — Тилли без спроса взяла Пенелопу за руку и стала водить ее по комнате. Люди поворачивали головы, чтобы посмотреть, и Пенелопа почувствовала, как ее плечи сгорбились, пытаясь стать менее заметной. — Ничего подобного. Я намерена помочь тебе, как мне помогли люди, которых я теперь считаю добрыми друзьями, когда я была тобой. Видишь ли, Пенелопа, все дело в уверенности. Ты думаешь, что люди не видят тебя, не замечают, потому что ты некрасивая и неинтересная. Правда в том, что «цветок на стене» — это все равно цветок. Ты восхитительна, просто ты должна быть уверена в себе и уметь правильно ухаживать за собой, чтобы все остальные тоже это заметили.       Пенелопа не могла удержаться от того, чтобы не восхититься словами Тилли, ее признанием в том, что когда-то она была очень похожа на Пенелопу. Она с трудом могла в это поверить. Да и как она могла, когда Тилли явно была женщиной утонченной и бессовестно напористой? Но Тилли остановила их перед парой, которую Пенелопа никак не ожидала увидеть.       — Пенелопа, позволь представить тебе моих дорогих друзей и лучших учителей. Мистер и миссис Грэнвилл.

***

      Так все и началось. Это была медленная, нелегкая борьба. Она заняла пять лет. За это время у леди Тилли Арнольд были любовные романы, один даже с Бенедиктом Бриджертоном. Колин вернулся и ушел почти так же быстро, как он пришел. Элоиза, после долгой борьбы и попыток поговорить, длившихся два года, простила ее. Грэнвиллы стали ее друзьями.       И вот теперь, в возрасте двадцати четырех лет, в 1819 году, Пенелопа считалась старой девой. Жизнь с матерью сводила ее с ума.       Она должна была вырваться на свободу. Элоиза даже обрадовалась этой идее. Теперь она тоже стала старой девой и предложила Пенелопе использовать спрятанные средства леди Уислдаун, чтобы купить коттедж в деревне или дом в Бате, и они могли бы жить вдвоем как девы.       Но Пенелопа солгала бы, если бы не призналась, что она хотела сделать еще одну вещь, прежде чем начать жить в статусе старой девы.       Наконец-то она захотела быть уверенной в себе. Быть смелой.       Полюбить свое тело.       Она и подумать не могла, что, когда однажды за ужином она по пьяни выболтала этот секрет Тилли и Грэнвиллам, они возьмут дело в свои руки.

***

      Каким образом Пенелопа согласилась на это во всех небесах и девяти кругах ада? Пенелопа нервно ерзала в тускло освещенной комнате в доме Грэнвиллов. Тилли и Люси распушивали ее волосы и завязывали поясок плюшевого халата цвета лесной зелени вокруг ее обнаженного тела. Именно Тилли предложила ей план, как вселить в нее уверенность в себе: стать моделью для художников.       — Простите, но почему это должно помочь? — пискнула Пенелопа, когда Грэнвиллы и Тилли тихонько рассмеялись. Было заметно, что они смеялись не над ней, а над тем, что они знают что-то, чего она не знает.       — Я устраиваю дружеское соревнование среди моих друзей-художников, — сказал Генри, делая непринужденный глоток шампанского, и его добрые глаза прищурились. — Всем им завяжут глаза и дадут случайную модель, которую они смогут набросать только на ощупь, но не видя. Мы будем делать это поэтапно: кисти, руки, ноги, грудь, спина и лицо. Я считаю, что с художником с завязанными глазами тебе будет не так страшно учиться разговаривать с незнакомым человеком. Почувствовать любовь к себе. Может быть, уговорите крепкого мужчину лечь с тобой в постель. — Подмигнул он ей, и Пенелопа яростно покраснела. — За оставшуюся часть сезона ты станешь увереннее не только в разговоре, но и в своем теле. Поверь мне, моя дорогая, художники будут тебя обожать.       Глаза Генри оценивали ее странным откровенным взглядом, но это не вызывало у нее дискомфорта. Он выказывал ей уважение, восхищение реальностью ее тела, тем, что она достаточно достойна, чтобы писать картины.       И в своей благодарности и безумии она действительно согласилась.       Итак, Пенелопа сидела в одном лишь тонком атласном халате на диване, обитом шелком глубокого изумрудного цвета. Пышная обивка была расшита замысловатой серебряной нитью, создавая восхитительный образ деталей в ползучих лианах. Она в десятый раз разгладила гладкий полуночно-синий атлас, который едва касался коленей. Нервничая, она оглянулась на ширму за спиной. Высокая шелковая ширма была задрапирована тяжелым черным бархатом, так что, когда художник приступал к рисованию, он не мог разглядеть даже очертаний фигуры своей модели.       Все было хорошо продумано, Пенелопа могла бы отдать должное Генри. Но в ее сознание начали закрадываться сомнения, словно пауки, вылезающие из щелей в комнате. Что, если художник почувствует толщину ее плоти, растяжки между бедрами и на груди, или мягкие складки на спине, или между животом и тазом, и его это оттолкнет? Что, если они откажутся использовать ее в качестве модели? Или, что еще хуже, если они просто замажут ее черты и нарисуют ее более изящной, чем она была на самом деле? Отредактировали все те ее части, которые физически делали ее Пенелопой Фезерингтон? По какой-то причине такая возможность казалась еще более жестокой, чем если бы художник презирал ее в открытую.       Она уже собиралась встать, убежать, сказать, что она никак не может этого сделать, и извиниться перед Генри за то, что зря потратила его время, когда дверь со скрипом открылась. Пенелопа замерла, расширив глаза, когда в комнату слепо шагнул высокий долговязый мужчина с раскинутыми руками и спотыкающимися ногами, когда он пытался найти равновесие.       — Здравствуйте?       Пенелопа узнала бы Бриджертона где угодно, даже если бы ему завязали глаза толстой полосой черного хлопка.       Бенедикт Бриджертон нерешительно шагнул в комнату, и деревянные доски заскрипели под его весом. Его руки пошарили в воздухе в поисках чего-нибудь, что могло бы повести его за собой, и ничего не нашли. Вытянув левую руку, он провел ею по воздуху и нащупал стену позади себя. Он знал, что мольберт будет ждать его в глубине комнаты. Он отпустил стену позади себя и сделал поспешный шаг вправо. Почти сразу же он споткнулся носком о довольно твердую дубовую ножку барного шкафа. Он выругался и отпрыгнул назад, прыгая на одной ноге, но Пенелопа видела, что он потеряет равновесие, упадет…       Повинуясь инстинкту, она вскочила на ноги и бросилась вниз по платформе. Не задумываясь, она схватила его за талию, чтобы удержать, и прижалась грудью к его твердому боку. Настал черед Бенедикта застыть на месте: он держал руки раскинутыми, как птица, высоко в воздухе. Его тело напряглось, но он выглядел нелепо, так не походил на обходительного, распутного мужчину, который был старшим братом ее лучшей подруги, что она захихикала.       — Я, — Бенедикт сглотнул, и она увидела, как поднимается и опускается его адамово яблоко. — Похоже, я уже выставил себя дураком перед своей моделью, хотя еще даже не приложил уголь к бумаге. Кого я должен благодарить, мисс?       Именно на этом перекрестке Пенелопа поняла, что она должна принять решение, причем быстро. Если бы она раскрыла свою личность, то, не сомневалась, что Бенедикт с предельной поспешностью бросил бы это занятие и побежал к Элоизе. Элоиза знала об этом маленьком начинании, Пенелопа давно усвоила, что хранить такие секреты вредно для их дружбы, но Бенедикт посчитал бы своим моральным долгом спасти ее от такого решения. Несмотря на то что несколько лет назад у него был роман с Тилли, вдовой, которая многого добилась на собственных условиях, никто не считал Пенелопу такой же. Она слишком хорошо сделала свою работу, скрыв свою истинную, коварную натуру. Даже буди старой девой, люди, которые обращали на нее внимание, считали ее невероятно наивной.       Что ж, она не позволит Бенедикту Бриджертону отнять у нее эту возможность. Не говоря ни слова, она медленно отпустила его талию, пока он стоял на двух ногах. Она почувствовала, как он вздрогнул, но отбросила эту мысль, приподнявшись на кончиках пальцев, чтобы взять его за запястья и переместить их вниз. Взяв его правое предплечье, она перевернула его так, чтобы оно было обращено вверх. Гладкая кожа, ниточки голубых вен, которые проступали на коже до локтевой складки. Медленно, осторожно, кончиком указательного пальца она вывела одно слово.       Энн.       Бенедикт нахмурил брови, и на мгновение Пенелопа испугалась, что повязка соскользнет, но он твердо стоял на месте, шевеля губами, и его голос звучал в тишине комнаты,       — Мисс Энн? Вы не можете говорить?       Пенелопа задумалась. Она не хотела лгать и говорить, что немая. Это было бы отвратительно. Поэтому она снова твердо произнесла одно слово.       Анонимность.       — А, — сказал Бенедикт, улыбнувшись ей, хотя он по-прежнему смотрел поверх ее головы. — Вы хотите быть настолько анонимной, насколько это возможно. Возможно, для этой игры Генри? Он боится, что я могу узнать ваш голос и мельком взглянуть на вас, что испортит всю игру? — Звучало правдоподобно, и Пенелопа кивнула, забыв, что он не может ее видеть. Вместо этого она написала на его руке слово «да». — Тогда все хорошо, — весело сказал Бенедикт. — Могу я попросить вас провести меня к моим материалам, чтобы я мог ознакомиться с их расположением? Мне бы не хотелось каждый раз опрокидывать их, входя в комнату.       Пенелопа хихикнула, и он снова улыбнулся, слегка скривив зубы. Это была ужасно теплая, но все равно озорная улыбка.       Начните с двери.       — Да, я согласен. Это было бы очень умно».       И Пенелопа повела его обратно к дверному проему, давая сориентироваться, прежде чем она, тщательно отсчитывая шаги, направилась к его художественным принадлежностям в центре комнаты. Сначала она подвела его к мольберту, давая ему почувствовать его высоту, а его тонкие пальцы нащупали сложенную на нем бумагу для эскизов. Он даже присел, чтобы почувствовать, как легкие деревянные ножки упираются в пол. Затем она помогла ему найти табурет и маленький приставной столик, на котором лежали уголь и графит.       — Дальше платформа? — спросил Бенедикт, наклонив лицо туда, где, по ее мнению, она находилась. Он был почти прав, хотя его взгляд был слишком устремлен вперед. — Чтобы я знал, где вы будете сидеть, когда я… — Он сделал паузу, наклонив голову, прежде чем осторожно снять пиджак, как будто в комнате вдруг стало слишком душно. — Вежливо не скажешь, да? Когда я буду прикасаться к вам.       Щеки Пенелопы вспыхнули. Она могла поклясться, что все ее тело внезапно загорелось, как только что разгоревшиеся угли в костре. Но она согласилась на это. Она сделает это. А с Бенедиктом она почему-то чувствовала себя в некоторой безопасности. Поэтому она наклонилась и снова взяла его за руку, помогая успокоиться. Она положила одну из его рук на мольберт, чтобы он знал, где находится, а затем медленно повела его к ступеням, ведущим на небольшую платформу. Она помогала ему подняться на помост, пока его колени не уперлись в диван. Она не смогла сдержать вырвавшегося у нее вздоха, но наклонилась и, все еще держа его за руку, села. Ей показалось, что он почувствовал легкое изменение в воздухе и опускание его вытянутой руки, когда она села на мебель.       — Хорошо, здесь вы и будете находиться. — Бенедикт задумчиво кивнул, после чего, к ее удивлению, он осторожно сел рядом с ней. Он нежно взял ее маленькую руку в свою, проведя указательным пальцем по костяшкам пальцев. — На первом занятии мы будем заниматься руками. Они довольно сложные, руки. Когда-то у меня был этюдник, посвященный только им, прежде чем я… — Наступила пауза, глоток тишины, который показался тяжелее предыдущего. Пенелопа наклонила голову, и локоны цвета янтаря упали ей на лицо. — Ну что, начнем? Могу я прикоснуться к вашим рукам?       Губы Пенелопы дрогнули, и она по привычке кивнула, прежде чем написать ответ на мягкой коже его предплечья.       Да.       Бенедикт начал с ее правой руки, используя обе свои, чтобы проследить линию ее ладони или складки ее пальцев. Он помассировал каждую костяшку ее пальцев и проследил, как слегка вздуваются вены. Он даже проследил край каждого ногтя, заставив ее позвоночник вздрогнуть, а в животе пронеслось что-то непонятное. Она обманывала себя. Она уже знала, что это за чувство, будучи женщиной двадцати с небольшим лет. Но она не позволит другому мужчине Бриджертону вызывать подобные ощущения. Поэтому она проигнорировала его, когда он осторожно провел мизинцем по каждому из ее пальцев, а затем провел по ее суставам. Бенедикт осторожно обхватил ее запястье своей рукой, его пальцы легко проглотили сустав. Он удивленно приподнял брови, затем отпустил ее и осторожно разжал ее руку, чтобы прижать к своей. Его руки были намного больше, словно маленькая звездочка, которую он поглотил целиком. Он, казалось, удивлялся этому не меньше, чем она, и другой рукой обвел контур ее ладони на своей. Кончик ее среднего пальца едва касался второй костяшки его руки.       — Такой маленький, — вздохнул он.       Пенелопа не знала, сколько времени они просидели так, пока он запоминал ее руки. Во многих отношениях это было более интимно, чем Пенелопа представляла себе даже супружеский акт. По прошествии времени, которое казалось вечностью, но на самом деле не было таковым, Бенедикт сжал ее руки в своих, прежде чем отпустить.       — Генри сказал мне, что здесь есть ширма, за которой вы можете спрятаться, пока я рисую, — Бенедикт наклонил голову, но на этот раз его догадка оказалась верной. Если бы он мог видеть, то смотрел бы прямо ей в лицо. — Идите туда и топните по полу, как только устроитесь.       Пошумев халатом немного сильнее, чем обычно, чтобы он мог услышать ее движения, она прошла за ширму и села на простой деревянный стул, ожидавший ее. На нем была одна маленькая подушечка, чтобы ей было удобнее, и как только она устроилась и убедилась, что темная черная ткань хорошо держится, она громко топнула ногой по деревянному полу под собой. Вздохнув с видимым облегчением, она услышала мягкий шелест ткани и тихие шаги Бенедикта, спускающегося со сцены и направляющегося к своему мольберту.       — Странно, как много для нас делает зрение. — Раздался скрип табурета и хруст бумаги. — Я никогда не понимал этого, пока вам не пришлось помочь мне сориентироваться в комнате. Но ведь зрение тоже отнимает у нас силы, не так ли? Не думаю, что я бы так остро почувствовал запах ваших прекрасных духов, если бы был сосредоточен на вашей внешности.       Пенелопа заерзала на своем месте. Ей хотелось ответить, завязать разговор, но она не могла рисковать тем, что он узнает ее голос. Поэтому она сделала единственное, что пришло ей в голову.       Она топнула ногой.       Он рассмеялся, богатым и глубоким смехом, и Пенелопа слегка приободрилась, прежде чем что-то в его словах наконец просочилось в ее сознание, как медленное движение меда, капающего с подноса.       Он почувствовал запах ее духов.       Она снова почувствовала, как в груди разгорается жар и опустился в живот, но покачала головой, когда Бенедикт сказал.       — Да, вы не можете говорить. Я представляю себе один топот в утвердительном ответе и два в отрицательном. Как вам это? — Она снова топнула. — Превосходно. Его голос оказался богаче, чем она себе представляла, хотя дразнящий оттенок придавал ему легкость и привлекательность. — Было бы очень скучно, если бы мы не могли общаться во время этих занятий. У меня, видите ли, семь родных братьев и сестер. Так что я вполне привык к хаосу во время работы.       Тут Пенелопа вспомнила, что Бенедикт действительно ушел из Королевской академии несколько лет назад. Элоиза рассказала ей об этом, когда они помирились, и Бенедикт занимался семейными делами, заменив Энтони в его обязанностях виконта. Пенелопа нахмурилась. Когда Бенедикт вернулся к искусству? Это было новое начинание? Он снова окунулся в пресловутые воды? Она хотела спросить его об этом, но услышала слабый скрежет чего-то по пергаменту. Он начал рисовать.       — Вы всегда были моделью?       Наступила пауза, пока Пенелопа раздумывала, не солгать ли ей. Это было практически инстинктом для нее — закутаться в кокон лжи, чтобы защитить себя и свое предприятие. Но, как ни странно, уже спрятанная и замкнутая от мужчины в нескольких футах от нее слоями шелка и темной ткани, она не была одержима этой необходимостью.       Туп. Туп.       — За какую еще работу вы взялись? О, подождите. — Слабое, мягкое царапанье угля по пергаменту прекратилось, и Пенелопа могла поклясться, что она услышала мягкое прикосновение пальца к коже. — Вы ведь не можете ответить на это, топая по полу, верно? Я знаю! — Она услышала четкий щелчок пальцев, и снова не смогла сдержать смешок, вырвавшийся из ее уст. Пытаясь подавить его, она закашлялась, и ее легкие спазмировались, когда она попыталась обуздать свое головокружение. Но это оказалось так же бесплодно, как остановить течение реки во время шторма: она все набирала и набирала силу, как бы она ни старалась. — Не сдерживайте свой смех из-за меня. Он… красивый. Думаю, если бы цветы умели смеяться, они бы звучали так же, как вы. — Внезапно смех Пенелопы угас в ее горле, сменившись лишь быстрым звуком барабанов в ушах. На несколько мгновений их охватила странная тишина, в которой никто не двигался. Не было слышно ни звука, кроме странного шевеления в кресле или слабого шепота пламени свечи, мерцающего в тусклом пространстве. — Я прошу прощения. Я — Слабый шорох, как будто босые ноги ступают по траве. Он провел пальцами по волосам? — Раньше я писал стихи. На самом деле я люблю все искусства, но именно живопись захватила меня. Из меня получился плохой поэт.       Его смех был самоуничижительным, и Пенелопа могла ответить только одним способом.       Стук.       Грохот.       — О. Значит, все было не так ужасно?       Туп.       Царапанье снова наполнило воздух.              — Итак, вы работали в какой-нибудь службе по хозяйству?       Туп-туп.       — Хорошо. Буфетчицей? Или трактирщицей?       Туп. Туп.       — Нет, пожалуй, нет. У вас невероятно мягкие руки. А… э-э-э…       Он заколебался, и Пенелопа поняла, о чем он думает.       ТУПТУП!       — Точно, точно! Мне жаль, что я вообще об этом подумал. — Его небольшой смешок теперь был искренним, и Пенелопа не понимала, как можно услышать смех в чьем-то голосе, словно он только и ждал, чтобы присоединиться к вечеринке. — Думаю, точно не швея, учитывая состояние ваших рук. А вы сами художница? Я знал одну женщину, она работала моделью, чтобы самой учиться на лекциях.       Пенелопа облизала губы, обдумывая вопрос. Полагала, что она в некотором роде художник. Это было самое близкое предположение, и он сам утверждал, что поэзия — это вид искусства. Тогда не следует ли подвести под это понятие все формы письма?       Туп.       — Великолепно! — Однако Бенедикт не стал задавать дальнейших вопросов, казалось, он был поглощен своим искусством. Она слышала, как он рисует, делает паузу, снова рисует, потом рвет бумагу. Так повторялось снова и снова, пока Пенелопа не заметила, что свет в комнате потускнел, указывая на то, что пламя на фитилях перегорело. Кто-то постучал в дверь, испугав ее. Она откинула спинку стула, и он заскрежетал по дереву. — Энн, с тобой все в порядке? — Голос Бенедикта пробился сквозь дымку удивления, но сердце ее болезненно заколотилось, когда она услышала ровный тембр Генри,       — Энн?       О, боги, пожалуйста, Генри не мог раскрыть ее сейчас. Пенелопа громко топнула ногой.       — Да. Очень умно, Генри, что ты устроил так, чтобы она была как можно более анонимной. Я не ожидал, что она даже не будет говорить, но мы придумали свою форму общения.       — Ах, да. Действительно , очень умно . Должен сказать, дорогая Энн сама придумала эту идею. Не можем же мы испортить вызов? — В голосе Генри прозвучало нескрываемое веселье. После многих лет, проведенных с ним, Люси и Тилли в атмосфере грубого, резкого юмора, она знала этот тон.       — Полагаю.       — Похоже, вы блестяще поймали ее руки, Бриджертон.       — Насколько это возможно, если не видеть.       — Уверяю, они очень близки. Энн совсем…       — Маленькая, — сказал Бенедикт, и в его голосе было что-то такое, от чего по позвоночнику пробежала дрожь, словно он превратился в перышко и щекочет ее изнутри. — Такая маленькая.       Пенелопа провела пальцами по плотной черной ткани, закрывавшей экран. Отчаянно хотелось, чтобы она увидела его, хотя бы очертания его стройной фигуры, сидящей перед мольбертом, его расслабленные плечи, наклоненную голову, когда он советовался с Генри.       — Да, — пробормотал Генри, его голос был вялым. — Теперь идемте, Бриджертон. Мы должны дать Энн возможность уединиться, чтобы одеться и совершить побег. В это же время на следующей неделе?       — Конечно.       Пенелопа сидела, прислушиваясь к различным звукам движения, шороху художественных принадлежностей, шелесту ткани, ворчанию человека, который долго сидел в одной позе. Когда по полу зазвучали шаги, Пенелопа удержалась от того, чтобы окликнуть их. Вдруг время потекло слишком быстро, и то, что, как она опасалась, оказалось временем разговоров, размышлений, покоя, вдруг оказалось недоступным. И она разделила его с кем-то, с кем-то неожиданно прекрасным. Она понимала, как это редко бывает. Когда петли на двери снова заскрипели, голос Бенедикта раздался перед самым закрытием двери.       — Оставь побольше своих секретов для следующего сеанса, Энн. продолжение следует…