Ставка на крови

      Был ли этот солнечный день обычным для Рацио? Ни в коем случае. Отточенной походкой, в компании ликующих друзей, он с насмешливой ухмылкой прошел в казино. День не был праздничным, но каждый его сопровождавший точно знал — сегодня они сорвут куш.       Друзьями Рацио считал их вполне искренне. Что входило в это понятие? Избирательно-личностные отношения с взаимной доброжелательностью и заботой. Глупцами или неспособными рационально воспринимать мир вокруг его спутники не были, вполне могли поддержать беседу и даже вступали в споры с целью найти истину. Дезере — первый, кто предложил отправиться в такой занимательный эксперимент как посещение игорного заведения. Он же выбирал в которое лучше пойти и увлеченно рассказывал по пути об истории этого места. — Первое казино открылось еще в прошлой эре. Спустся два века после открытия оно сгорело и владелец пригласил самых дорогостоящих архитекторов и оформителей в городе, — высокий, с поскрипывающим голосом, Дезере едва поспевал за быстрым шагом Веритаса. — Довольно наивный способ дифференциации качественности и возможного успеха для проекта, не правда ли?       Казино, не смотря на ехидные замечания молодого человека, действительно не являлось скучным рядовым заведением. Даже не вникая в слухи о том, что заправлял этим местом один из двенадцати камней КММ, по роскошной отделке внутри можно было догадаться какие здесь крутятся вложения. — И ты не доверяешь статистическим данным КММ? — второй сопровождающий — Инимик, был ниже, но голос его был грубее. Моложе, наивнее спутников, он был единственным кто больше беспокоился о выигрыше, который они заберут сегодня, — Глупо, Дез, если ты планируешь с ними сотрудничать стоит изучить их деятельность поподробнее.       Пока Дезире выпрямился во все свои два метра роста, смиряя взглядом уже засмотревшегося по сторонам собеседника, Рацио деловито кашлянул. — Господа, как ваш покорный слуга, прошу проследовать за мной на нашу небольшую экскурсию.       Обсуждать вслух методы работы КММ? Действительно глупо, учитывая, какое количество перспектив они могут открыть молодым ученым. Методы их далеко не всегда кажутся оправдано масштабными, но как минимум они требуют подробного изучения для возможности их отрицать.       Впрочем, размышления о КММ не мешали Веритасу рассматривать казино. Они миновали вестибюль, просторный и светлый, с колоннами из едва ли не утраченного камня. Под высокими потолками обилие барельефов и фресок. Все же перебор… Красные, почти багрового цвета ковры выстилали полы. Низкие люстры со сверкающими драгоценными камнями. Роскошная анфилада игровых залов, в которых мерцали яркими экранами темные игровые автоматы. Крупье в дорогих костюмах и с не менее дорогими лучезарными улыбками. По всем меркам вычурного стиля, в котором все это построено, выглядело это место богатым.       Каждый звук Рацио тоже отслеживал, дожидаясь своих неразумных, исключительно по его же мнению, спутников. Сбивчивый, рваный стук бильярдных столов. Незатихающий звон монет, и фишек. Возгласы радости и стоны досады. — Многие из тех, кто находится в этом здании считают, что их по жизни ведет случайность. Или что еще более нелепо — «удача». Но мы с вами обладаем достаточно высоким интеллектом, а значит, можем подходить к местным развлечениям с научной точки зрения.       Рацио останавливается резко, возле покатого бильярдного стола, разворачивается. Инимик, едва не врезается ему в грудь — лицо парня заливается пунцовыми пятнами: помимо выгоды этот здесь еще и потому, что загадочным образом симпатизирует эпатажному для будущих ученых внешнему виду. Росту Веритаса, подтянутой фигуре, колечку пирсинга в правой брови и даже низко завязанному хвостику… Просто потому что не каждый мог позволить себе вот так просто, с помощью внешнего вида, выражать свои взгляды и свой характер. От этой картины Дезире опять закатывает глаза. Еще бы, ему ведь хочется принизить «гения» их группы.       По мнению Веритаса обе цели, что преследовали его спутники — просто унизительно для обладателей интеллекта выше среднего. Но зато отличный повод объяснить им, как понимать структуру происходящего и взаимодействовать со всей системой на примере казино. Как на самом деле и получить максимальную выгоду от жизни.       Ухмылка не сходит с лица Рацио, он легко подхватывает бильярдный кий и склоняется над столом. — Бильярд давно считается благородной, эстетичной и интеллектуальной… — И ты планируешь удивить нас разбором бильярда? — Дез, не перебивай его! Все же бильярд был игрой настолько распространенной и горячо популярной, что в нее играли даже перед смертной казнью, — с этими заявлениями Инимик выпрямился во весь рост и подступил ближе к Веритасу, — Мне очень интересно, что ты скажешь о ней. — Спасибо, что не перебиваете. Итак… В каждой «игре» нам нужна победа. А значит, необходимо думать на несколько ходов вперед. Обратимся к нейрофизиологии: мозг принимает решение раньше, чем мы сами способны это осознать. Примерно на десять секунд. Поэтому необходимо приучить мозг заведомо понимать как работает мир вокруг, — Рацио замирает на мгновение, в голове проносятся расчеты. Бедром он садится на круглый стол, кий он держит за спиной. Сколько забить? Три? Четыре? Трех достаточно, иначе в последнем ходу противник наверняка воспользуется малым количеством шаров на столе. Выдох и три шара залетают в лунки. — С первого удара необходимо понимать, каким будет каждый последующий удар. Порой стоит намеренно промахнуться. Кстати, это касается любой игры, которые мы сегодня посмотрим.       Дезире и Иминик кивнули. Глупо. Все еще глупо. Азарт — бесполезная и почти тщетная возможность испытать что-то, что можно просто тщательно разобрать по пунктам. Будь то сорванный куш, возможность самореализации или преследование ложного кумира. После бильярда они сворачивают к столу, за которым раздают карты. Алые залы сменились безупречно-белыми, из все столь же редкого камня. Строгие прямые формы, колонны и тихая музыка. В таких играть точно комфортнее, как минимум они создают иллюзию возможности сосредоточиться. — Я бы хотел услышать ваши предположения… Но на самом деле не хочу. Эта игра — еще проще, — Веритас опускается за стол и закидывает ногу на ногу. Его спутники втихаря делают ставки, настолько тихо что слышно только крупье. Пока их ставка лидирует. Удивительно, что столь сознательный Дезире рассчитывает на какое-то одобрение со стороны Эну после такого? Получив в руку карты Рацио хмыкает, и спустя несколько ходов, вновь выходит победителем. Выигранные фишки ему не нужны, их он «дарит» всем кто в нем усомнился. — Обратите внимания, я знаю, какие карты есть в колоде, в каком количестве. Я знаю, какие вышли, и какие должны быть в руке моего соперника. Понимаю сколько мне нужно взять, дабы оставить его ни с чем. С самого первого хода. Схема примерно повторяет бильярд, всего лишь в расчетах меняются переменные.       На долго задерживаться здесь, не смотря на досаду мелькнувшую в глазах Иминика, смысла нет. К тому же, они явно не все залы успели посетить. За очередным богатым коридором их ждал зал, который как минимум был проспонсирован самим Клипотом.       Весь вид Веритаса делает его совершенно чужим для этого места. Среди людей в дорогих костюмах, с богато расшитыми одеждами, он сразу начинает выделяться своей скромной простотой. Дезире, Иминик — взяли на прокат самые дорогие костюмы, как и многие здесь, судя по слишком длинным рукавам пиджаков и отстающим на затылке воротникам. Рацио же предпочел сохранить свою форму, темно-синюю, украшенную только серебристыми запонками, подчеркивающими лаконичность внешнего вида. Охранники уже начинали коситься из углов, периодически прижимая к уху гарнитуры. Слишком легко побеждает, слишком самодовольно, да и игроки вокруг начинали вслушиваться в его стратегии. Сам же Веритас… Он просто знал, что в центре алого зала с сияющей люстрой — его видно. И даже, вероятно, слышно. Шаг его быстрый, резкий, ведь дальше — игра которую он искренне любит. И не жалует, когда такая попадается среди дрожащих автоматов казино. Но, что предсказуемо, на ней тоже начали зарабатывать. Всего несколько столов, которые даже полноценного зала не удостоились, так, небольшое помещение в темных тонах. Никакой роскоши — только темные диваны поодаль, монохромный бар и драпированные ткани, за которыми точно можно услышать сдавленные стоны. Стыд и срам, порочащий великую игру. — Шахматы. В основе лежит гармоническая взаимодействие. Даже во время равного соотношения фигур, с легкостью можно достичь стратегического перевеса. — не в силах сдержать удовольствие во взгляде, Рацио с улыбкой опускается за один из столов. Здесь есть только один достойный противник и жестом руки он останавливает потенциального соперника в лице Иминика. Сладкий вдох. Ход за ходом, с искренним удовольствием на лице. Прокручивая перед собой доску, Веритас разыгрывал очередную партию, в которой сам же возымеет оглушительный успех и с треском провалится, — существует более десяти миллиардов вариантов шахматных партий. Минимум. Венец антагонистических игр. Проигрыш одного всегда означает победу другого. И наоборот. — Ладно, ладно, Веритас. Допустим все эти тактики выглядели недурно. Но не эта. Ты никак не обосновываешь причину, по которой один из игроков может допустить ошибку, — низкий голос Дезире был даже слишком торопливым для его владельца, — Игра не может продолжаться до бесконечности. А если мыслить твоими критериями: имея абсолютное понимание ситуации ни один из игроков не проиграет. Или же наш мудрый Рацио допускает возможность появления в партии «удачи», а возможно и «нелепого упущения»? — Ни в коей мере. Всего лишь немного разумного подхода, — слова затихают и только звон монет раздался из-за его спины. Медленно кивнув — делает еще один ход и приводит к идеальной ничьей, — Если игроки придут к сотрудничеству — они будут сотрудничать вечно. Если же к вражде, то им придется аналогично держать вечное напряжение. Малая жертва даст обоим возможность одержать победу дважды: сохранить сознательность и подробнее изучить стратегию. Иминик был готов аплодировать и воплощал всем своим видом причину того, почему Рацио просто не стал бы с ним играть. Дезире потирал подбородок, оценивая положение фигур на доске. А внешне каменно спокойный Рацио изнутри уже наполнялся горячим, колючим наслаждением: урок вышел кратким и благодаря хорошему вопросу — получил идеальный вывод. — Я полагаю мы закончили, господа? Не нужно аплодисментов. Моя главная награда — ваша… — Постой, Веритас. У нас остался последний зал. И я за пять минут докажу тебе что ты не прав, — в легком поклоне Дезире указал на едва заметную между тяжело свисающими тканями дверь. Внешне она больше напоминала запасной выход или проход в кладовку. Какое-то необъяснимое беспокойство узлом встало в горле Рацио. Но привычки обращать внимание на то, что нельзя было логически объяснить, он не имел.       Игнорируя вопросительный взгляд гения, охранники расступились, приоткрывая темную дверь. Плавным шагом, неторопливым и тихим, Рацио пересекает темный коридор, в котором не слышно было даже собственное дыхание. И это у лучшему, сердце и без этого отбивает ритм в собственных ушах. В других залах акустика намеренно делала звон монет и гулкие голоса посетителей громче, а здесь словно вакуум. И безупречная вентиляция, воздух слишком чистый: нет ни нежных ароматов духов, ни дорогого запаха кожи. Чище чем в операционной. Еще одни двери. Дыхание обрывается и сердце вслед за ним.       Когда-то давно, еще маленького Рацио приучали: не отводи взгляд. Не важно, что перед тобой: каждая секунда жизни содержит в себе бесценные знания. В своих кошмарах Рацио пытался отводить взгляд или закрывать лицо ладонями. В жизни так не получалось. Стоило им выйти в следующий зал и дыхание у Веритаса перехватило.       Все эмоции остановились, окаменели. Словно лицо заменила бледная каменная маска. Застывший ужас с отвращением. Вязкий запах ударил в легкие — от такого в горле ком, перед глазами темнеет. Еще один вдох и поток информации обрушивается вместе с принятием реальности. Жгучей, заставляющей каждую мышцу напрячься, а челюсти плотно сжаться. Зрение считывало даже самые мелкие детали картины.       Сначала — вдали. Лица людей на трибунах, восторженные и завороженные. Искореженные от потока жадных эмоций, азарта, который всегда так и прячут: за плотно закрытыми дверями, которые не найдет случайный прохожий. Их голоса сливались в рев животных: они выкрикивали что-то на разных языках, размахивая пачками денег, из их пастей вырывалась слюна, разлетались билеты со ставками. Потом — ближе. За стеклом, на том же уровне что они стоят — люди. Самые разные. Молодые и старые, едва ли не дети, а, дети тоже, просто они лежат и в большинстве своем по частям. В глаза бросается совсем маленькая ручка, сжимавшая окровавленную вилку. На мертвых лицах гримасы и уже не разобрать гнев это или страх. Зато у тех, кто еще стоял на ногах — равнодушие. Апатия, с которой смотрит загнанная в угол жертва. Их пол не разобрать, условия, в которых они находятся не оставляли возможности выделяться. Обноски скрывали их тела, а на местах, где ткань изорвана, виднелись только грязные раны. Перспектива у большей половины стоявших на ногах — смерть, с таким заражением крови только тяжелые операции, почти все тело под замену технологиями, а КММ на такое точно не разорится.       Вся арена плыла, пока над ней роем кишели зрители. Никакой сознательной рационализации Веритас просто не хотел это приводить. Люди здесь — звери, стая. Само признание возможности дифференции выгоды той или иной ставки убивает человечность. А та и без этого здесь умирает, вместе с рабами, бьется в кровавых струпьях оставляя за собой только цвет, даже не алый — насыщено бардовый. Почти черный как сама пустота.       Ярко-алый, бардовый, черный. Отлетевшая в стекло арены, едва заметное, закрывавшее зрителей всего в метре от них, рука, выбила Рацио из состояния смерти. Заставила на пол метра отшатнуться и обернуться на голос Дезире. — Рацио? Ты еще с нами? — лицо спутника спокойное, но Веритас и от прошлого отвращения не отошел, — Итак, Веритас. Как ты порекомендуешь делать ставки здесь? — Не смей. Даже не думай приводить мне в пример мораль о том, что у их хозяина есть достоинство и благородство, а люди на арене всего лишь жертвы их смирения и кротости думаешь я не помню твоих докладов? — это даже не шипение, рыки. Мозг стремительно складывал пазл под гул за спиной. Рацио начинало потряхивать, — Так можно рассуждать только о тех, кто обладает самосознанием и достаточно развит. Все что происходит здесь — изощренные пытки. Более того, над заведомо мертвыми людьми. — О, так значит, каждому рабу ты уже приписал поражение? — лицо разрезает хищная ухмылка, — Похоже, что они прекрасно придерживаются твоей теории и сотрудничество и самостоятельно…       Ладонь у Рацио большая, а сил еще больше. Нет во всей этой картине только самоконтроля. Впившись пальцами в горло своего, уже бывшего, друга, он тащит его в коридор. Всего несколько размашистых шагов для того чтобы впечатать его в дверь с обратной стороны. Вдох. Выдох. Пара секунд тишины и идеально чистого воздуха. Пока не отошла тошнота. Пока тремор не стих. Пока не раздался стук в дверь: Иминик, стоявший к букмекеру за ставками, даже не успел за ними, только жалобно дергал ручку. — Не смей извращать мои просветительские тезисы, — голос Рацио настолько же спокоен, насколько сам мертв. Остался где-то там у полупрозрачного стекла.       Почему ему так тошно от слов, сказанных каким-то наглым школяром? А что если один из рабов в самом деле однажды возникнет у него на пути? Что он ему скажет?       Он может просто успел заметить их взгляды. Для них даже собственная жизнь — чужая ставка. И каждый из них ставит на свою победу. Дрожь вновь пробегает по кончикам пальцев: их выбор граничит с очень малой вариативностью: смерть или еще одна ставках. — Ты потерял контроль. Об этом все узнают, — голос, который уже почти вернулся к прежнему скрипящему звучанию, выдергивает к реальности, — Умерь свой нрав, Веритас, не позорься. И удачи в поиске новых «друзей». Стук шагов Иминика и Дезире не слышно, только воздух перед ним колыхнулся. Иррационально и дурно, Веритас мечтал забыть этот день, стереть его из памяти насильно или добровольно, плевать. Да, разумно было бы оставить его в сознании, как яркий пример того, о чем он много раз читал, но… Долетевшая через пару дней весточка о том, что хозяина этого места жестоко убил один из его же рабов, заставила внутри подняться волной странное чувство радости. Это казалось справедливым. Холод. От кончиков пальцев до ударяющего в лицо жара. От чего-то страшно. Может, он просто представил это мгновение. А может пытался опять закрыть глаза.

***

» Записи из личного архива [error].

      Разработка [error]. Вклад Доктора Рацио

      Перспектива работать с КММ многим по началу не кажется привлекательной, но всегда является хорошим шансом получить финансирование для действительно весомых исследований. После полученного Веритасом образования, приглашение работать над [error] — подарок от жизни, к тому же, ему хватало хвалебных рекомендаций. По моему мнению, это лучший из возможных исходов: с таким послужным списком перспектива или сразу наверх или с грохотом на самое дно без возможности восстановления. Да и сразу должность [error] — люди такого могут и за всю жизнь не достичь.       Новый кабинет выстроенный специально для работы над [error] — огромный даже по меркам КММ. Все по образцам и нормативам: белые стены и передовое оборудование. В рамках исследовании [error] привезли даже [error] сиявшие нежной синевой объемных экранов. Стоило Веритасу спуститься туда на закодированном лифте — все двери блокировались. Никто не смел прервать его размышления, штрафом могло быть даже увольнение.       Во время работы Рацио отказывался от еды и отдыха, иногда до изнеможения. Каждую неделю он проводил отчет перед [error] и собранием ученых со смежными исследованиями, где подробно рассказывал о выполненных задачах, обновленных работах и перспективах. Чужие отчеты он всегда прерывал, в последние месяцы совет выдвигал предложение о бойкотировании его отчетов. Однако ценность исследований Доктора Рацио ставилась слишком высоко.       Результаты этих нескольких лет превзошли все возможные ожидания. Когда к исследованиям подключилась группа практиков было обнаружено, что Доктор не обладает достаточными навыками для организации работы такой большой группы, должность руководителя взял на себя [error]. С этого дня Рацио регулярно высказывал недовольство дальнейшим ходом работы, но это не влияло на течение разработки. Первые проблемы возникли на сведение итоговых формул с практическими модулями реализации. [error] давало реакцию, превосходящую ожидания руководства. Доктор Рацио был замечен за проявлением неуместных эмоциональных реакций во время проведения испытаний в рамках [error].       Доктор Рацио был отстранен [date error]. Дальнейшее ведение разработок передано ученикам Чадвика ответившим на приглашения КММ.       Письмо содержащее рекомендации, премиию и договор о неразглашении и наши искренние поздравления об успехе разработки, отправлено Доктору Рацио от [date error]. Доставлено [date error]. Получение подтверждено. [error] и [error] так же получили оповещения об участии Доктора Рацио в проекте. Необходимые меры по предотвращению [error] предприняты. С уважением, [error]. »       Пустота и тишина. Как только дверь тихо закрылась, Веритас уже не смог скрыть свою дрожь по всему телу. Что он там, несколько лет назад кого-то обвинял в бесчеловечности? Жестокости? Животных зверствах? Жалкое зрелище. Вздох. А потом смех, который он не мог сдержать. Как он может теперь что-то говорить о чужих умах?       Сидя на стуле перед белым столом, в своей не особо большой комнате, где царил идеальный порядок, он чувствовал только тошноту. Гулкую, от которой не сбежать, не спрятаться и не скрыться. Проще всего, наверное, распахнуть окно и уйти в него навсегда. Имеет ли он право сбежать, после того, что сделал?       Измеряя шагами ковер, Рацио не мог выпустить письмо из рук. Весь ковер двадцать шагов. Оружие, он создал оружие, полностью осознавая то, к чему идут все разработки. Его запрятали в настоящий бункер, предупредили что одно лишнее слово и он уже просто не выйдет обратно. Ему пообещали все необходимое, что может только понадобиться для подобной разработки. Луч энергии, способный защитить целые планеты… Смеяться он прекратил на двести шестьдесят пятом шаге.       Конечно, планеты, так же как способный уничтожить при желании целый стелларон, не то что звезду. Все расчеты вели к тому, что это никогда не станет просто возможностью защищать. Не спасать.       Убийца. Разрывая наконец бумагу, Веритас, на четыреста двадцать шестом шаге, садится, скорее даже просто падает на пол. Спиной он опирается на кровать. Убийца. Собственные руки на мгновение кажутся ему перепачканными кровью. Другими он их уже и не увидит. Полученные знания никогда не оправдают жизней, которые он помог уничтожить. Сможет ли хоть одна разработка однажды возместить это? Сжавшись, Рацио прижимает к лицу ладони. Зажмуривается. Холод. Все еще колотит. Закрыть глаза не выходит.

***

      Годы берут свое, годы забирают чужое. Веритас давно потерял свою привычку кичиться обилием знаний, спесь сошла когда мир в тысячный раз рухнул с очередным отказом. Отрицающий всевластие эонов он продолжал взывать к гильдии эрудитов, но КММ заботливо перекрыли ему все дороги. Только изредка приходили приглашения на их новые грандиозные проекты. Не нужно было быть гением, чтоб понимать — издевались, не более.       Признание того, что собственные «мечты» и «надежды» для него существуют только в кавычках — оказалось для амбициозного Рацио ощутимым стимулом измениться. Строгость, выдержанность и равнодушие. Все прочее, лишнее, вся эта пылкость, елейность в голосе, легкая театральность жестов — успешно спрятано за гипсовой маской, порой незаметной для окружающих. Остатки непробиваемой уверенности в себе — тепеоь в статуях, воплощающих отражение в зеркале. Способность созидать как способность жить и нести другим свои знания — неотъемлемая часть Веритаса.       Кабинет, куда его пригласили на особых условиях темный, только через огромные окна свет бьет так ярко, что приходится щуриться. Визит на Пенаконию уже почти провалился, в частности из-за этого… Павлина.       Во время первой встречи во сне они успели пройтись по главным фактам: высокая информированность. Авантюрин тыкал в болезненные места. Знал, что Рацио прячется за маской, знал о его несдержанности — специально задержался на четыре минуты, знал и о предстоящем деле гораздо больше, называл только обрывистые детали, по которым невозможно выстроить план. Выводил из себя каждой фразой, которая звучала ну слишком уж легкомысленно. И, разумеется, знал, что от сотрудничества Веритас отказаться уже не может. Сам Доктор не думал, что информация которая нашлась в базе на этого «Авантюрина» окажется правдой. Сингонийский раб. Сирота.       Авантюрин был тошнотворным показушником, выпячивал свои богатства и громкий голос. Выдерживать это было невозможно. Особенно заявления о «друзьях».       «Друзья — главное оружие авгинов». Так прямо заявил, что собирается использовать его? После случая в казино, новых «друзей» Рацио заводить не спешил. Все эти годы. К тому же…       Человек стоящих напротив него сейчас — воплощает все, что Веритас в себе потерял и заткнул. Только в тысячекратном размере. Завораживает, вдохновляет, тормошит внутри что-то забытое. Раздражающе забытое.       Эта встреча проходила уже не во сне, в реальности. Одежда у павлина была гораздо скромнее, голос тише и спокойнее. Он долго и вкрадчиво объяснял, почему дело на пенаконии обязательно выгорит. Почему именно их сотрудничество принесет столь необходимый для каждого участника результат. Приводил в пример документы КММ с расчетами и свои личные наблюдения с графиками. Веритас сомневался. Первый разговор… Слишком сильно первое впечатление и его чертовски сложно произвести во второй раз. Его собеседник это увидел, но только улыбнулся. И от этой улыбки все похолодело. Он видел ее. И взгляд. Но где? Когда? Он еще никогда не видел авгинов. Их невозможно встретить просто так. Где?       Следующие несколько минут как в дымке. От сознания осталась только гудящая пустота и густой туман. Тело вдруг стало легким и едва удерживало его на ногах. Где.       Авантюрин что-то говорил, так же вкрадчиво, но все потеряло значение — кроме сияющих глаз, исключительного цвета. Его дыхание, совсем близко. Слова о доверии, демонстрация перспектив сотрудничества и револьвер. Один только вид оружия и сияющих глаз сантиметров в тридцати от него — отрезвляет и в то же время ошеломляет. А могло ли оружие, которое он создал, уничтожить Сингонию? Нет, нет, точно нет, это было гораздо раньше. Но он точно видел эти глаза. Сигнонийски раб… Все встает на места. По полочкам. Вся прошлая жизнь до этого мгновения тяжелым молотом ударяет по холодным рукам. Три прозвучавших громом в голове выстрела заставили сердце рухнуть так резко, словно бы он действительно выстрелил не холостыми. Хотя, почему «словно». Вот где. — Жизнь — это рулетка, и я всегда выхожу единственным победителем.       Собраться, медленно вдох и выдох, выпрямиться. Авантюрин его помнить не может. И не может же быть у него, столь юного, доступа к документам о секретных разработках оружия у КММ. Не должно. Сейчас необходимо бежать, не оглядываясь, зажмурившись? Настолько спокойно насколько получится… Попробовать сконцентрироваться на Авантюрине. Вновь в груди появляется неприятное, клокочущее чувство. Успокаивает и будоражит. — Господин Авантюрин. Ваше решение в слепую бросать все ради цели в самый непригодный для этого момент не становится для меня залогом доверия, — конечно, даже спрятанная за спиной рука и подрагивающая мышца на шее не остановятся, но сказать что искренне ведет вперед Рацио — он сам просто не может. Веритас и сам себе не позволил бы доверять. Особенно Авантюрину. Какое-то дурное чувство. Неконтролируемо лишнее. — Веритас Рацио даже сейчас отказывает мне? — Горящие глаза все еще не отпускали. Манили, удерживали. Веритас должен сейчас выпрашивать прощения на коленях, а не смотреть свысока. — Но я готов предложить в ответ свой залог вашего доверия мне. Будьте готовы следовать моим рекомендациям, и этого, — резким движением Рацио отводит в сторону револьвер и возвращает его владельцу в руки, рукоятью вперед, словно это острый нож, — удастся избежать. Я не терплю глупость. Постарайтесь оправдать эту просьбу. — Отлично, Рацио. Ты не будешь разочарован.       Авантюрин делает легкий игривый реверанс, попутно убирая пистолет. Веритас медленно дышит, скрывая бойкий бег сердца и легкий туман в глазах. Связываться с этим человеком — глупо. Он сам ведет себя — глупо. Такая затея не должна и не способна выгореть. Хотя нет, как раз выгореть она может — до тла. И очень быстро. Едва согласившись он жалеет и все еще, от части, просто боится.       Работы над собой становилось стремительно больше. А этот взгляд… От него все становилось только хуже.

***

      На Пенаконии мир никто не должен страдать. Никто не должен ходить без улыбки и радости в сердце. И даже если что-то пошло не так — это можно исправить, с той же легкостью, что звонкая музыка заполняет улицы. — Так значит, вы из КММ? Это объясняет ваш… Привлекательный костюм.       Улыбка у собеседника мягкая, нежная, выдает его легкое смущение. Но все в порядке, просто здесь и сейчас он честный, не совсем понимает, как и что говорить если смущение берет верх. — Ну что вы, моя красота — природный дар. Вы заняты сегодня? — Только тем, что хотел пригласить вас на прогулку в это дивное мгновение.       Час до полуночи? Конечно, лучшее время, чтоб загадать все желания и дать сбыться мечтам. Никаких унижений, никаких пренебрежительных взглядов. Только то, как мягко Веритас подает локоть, приглашая взять его под руку.       Они гуляют по уходящим в бесконечные лабиринты улицам и те ярко мерцают им афишами в ответ. Время тянется бесконечностью, но они вдвоем этого не замечают. Лица людей мелькают мимо, но весь мир словно зацикливается сейчас на них. Должно быть, Пенакония должна выглядеть именно так.       Яркие вывески призывно зазывают к себе: сменяют друг друга казино, рестораны, и только небольшой бар на крыше привлекает внимание Авантюрина. В ярких глазах мелькает искорка, словно предшественник разгорающегося пламени. — Рацио… Зайдем выпить? — Разумеется. Сегодня я плачу. Легкая усмешка, в ответ на которую Авантюрин с трудом сдерживает дрожь в пальцах. — Я удивлен, — Авантюрин отмечает наигранно робко, глядя на открывшийся им вид, — Ты при мне еще ни разу не пил. — Но ты еще скажи, что никогда не хотел со мной выпить? — Мечтал, — отвечает резче, чем планировал, взглядом скользит по стойке, в поисках меню, жар обжигает изнутри, — Кстати, что ты выберешь?.. — Усладу конечно, — улыбка становится еще нежнее, еще мягче. Рацио двигает салфетки, открывая меню, — Не это ищешь?       Авантюрин задыхается и срывается с места. Быстрее, чем реагирует его спутник. Быстрее, чем замечает бармен. Быстрее, чем у него самого тяжелый ком обрушивается внутри, подступая одновременно тошнотой и холодом. Он перемахивает через ограду и всего пару секунд летит в бесконечность, понимая, что этажей здесь точно не посчитать и работа проделана крайне качественная… …Авантюрин захлебывается и резко садится, откашливается, как будто эта мерзкая жижа способна кого-нибудь утопить. Взглядом он готов убить кого угодно, но тело все еще колотит изнутри. С лица Воскресенья спадает улыбка, он с нескрываемым разочарованием выключает телевизор, на котором идеальный Рацио с идеальным барменом в ужасе смотрят вниз на крыше идеального небоскреба. Рукой он все так же подпирает голову и сталкивается взглядом с Авантюрином. — Что, твой идеальный Рацио недостаточно идеален? — Синтетическая дрянь! — Авантюрин встряхивает волосами и несколько раз трет лицо руками, — Поменьше сарказма в голосе. — Это был выверенный продукт, вы были счастливы, — тихий вздох, головианец закатывает глаза и скрещивает руки на груди, — А ты — превратил его в кошмар. — Твои грезотворцы никчемные дилетанты. Всех давно уволить пора. — Это значит, что еще одного испытания не будет? Знаешь, на тебе очень удобно тестировать прототипы безупречных пузырей грез. Льстит, мерзавец, глядя в глаза. Оба понимают, чем зацепить. В комнате становится тихо. Авантюрин берет со стола бутыль вина и делает несколько глотков. — Будет, — он с нескрываем удовольствием от того, как кривится Воскресенье, наклоняется ближе, — И к этому моменту я гарантирую добавить своих ярких воспоминаний в ваш неумелый бред.       Вино — как единственная награда за тот ад, что он преодолел. Как же все это невыносимо. Как же все это отвратительно. Этот безупречный, идеальный Рацио, который смотрит на него свысока. И с каких пор он решил, что имеет право?       Еще несколько глотков, от слишком «хорошего» настроения встречному в бесконечных корридорах отеля портье он засовывает купюру под ленту шапки. Светловолосое чудо только ошарашенно смотрит вслед. Наверняка бедняжка натерпелся от гостей отеля дурного обращения, пусть это украсит его день. Такие как Рацио точно не подкидывают ему чаевые. Ему, такому правильному и в голову это не придет.       Надменная выскочка. Авантюрин сияюще улыбается всем, кто случайно попадает вместе с ним в лифт в фойе. С чего все вообще решили, что этот Рацио достоин их внимания? Интеллектуал, мускулистый, но каждый шаг на показ. Надменная скотина. Вдох-выдох. В одной руке бутылка, а другой рукой он легко подкидывает игровую фишку. Главное продержать лицо до своего номера. А вот там, едва дверь за спиной закрывается, можно спокойно пнуть стул и наконец расквитаться с вином, словно бы эта алая жижа его главный враг. Ладно, у Воскресенья хотя бы неплохой вкус в алкоголе. Засранец.       Ра-ци-о. Вдох-выдох, упасть на диван и включить телевизор. Разве не такие маньяки как он должны ходить на закрытые бои и смотреть как какой-нибудь тщедушный раб, как сам Авантюрин, пытается спасти свою жизнь.       Лениво, кончиками пальцев, Авантюрин сталкивает уже опустевшую бутылку с края дивана на пол. Та, как на зло, не разбивается. На секунду в голове ловит мысль, что эта бутылка сейчас отзеркалила всю его жизнь: разбиться даже во сне не выходило. А перед Рацио хоть в дребезги: он все равно не заметит.

***

      В голове все горит, в теле тоже. Дни на Пенаконии стали вечностью. Который сейчас час? Почти полночь. Как и всегда. Сколько проходит в реальности?       В начале Рацио мог сказать сколько прошло времени с точностью до минуты, прекрасно чувствовал, когда стоит проснуться, пройтись, поесть. Сделать записи. Даже зафиксировать несколько деталей для исследования, возможно, их можно будет превратить в достаточно качественные лекции о влиянии длительного пребывания в снах Пенаконии на состояние когнитивных функций мозга.       И так же быстро, как смысл исследования, когнитивные функции начали стремительно предавать его. Рацио тяжело выдыхает, берет ручку и делает еще одну попытку структурировать собственные мысли. «Память, гнозис, парксис, речь и интеллект. »       Смотрит на строчку, быстро заштриховывает ее. Необходимо выстроить по степени влияния, от самого адаптивного к Пенаконии к самому подверженному влиянию грез. «Память, интеллект, речь, парксис, гнозис. · Снижение памяти, несомненно, сказывается на всех гостях грез. Способность вспомнить свою личность за созданным образом зачастую почти полностью отсутствует. Корректно учитывать только индивидуумов столкнувшихся с проявлениями амнезии, а следственно, имеющих потенциальные повреждения структур гиппокампового круга.»       А говорили ли они хоть раз с Авантюрином о том, что чувствуют? Если отбросить хоть на несколько часов их желание постоянно обмениваться «любезностями»? Если так подумать… Они действительно очень разные. Возможно, слишком? « · Снижение интеллектуальных способностей в полной мере отражается у многих посетителей отеля грез. Отдельно стоит отметить тех, кто принимает на себя внешность эрудроидов, в попытке придать своему образу сознательность, которая определенно превышает их имеющуюся. Количество личностей, не способных сопоставить информацию в целях достижения логических умозаключений увеличивается пропорционально количеству пребывающих на Пенаконии.»       Усмешка скрывается сама. Авантюрин сам не способен понять, как сильно его выводы об «успешных ставках» далеки от реальности. А желание полагаться на них и вовсе откровенная глупость. Чушь. « · Парксис все еще является одной из самых сложных для изучения на Пенаконии. Провести больше экспериментов! Зафиксировать дополнительные комментарии после наблюдений! »       Можно ли в самом деле заявлять о том, как грезы влияют на двигательные навыки? О том, как пребывание здесь оказывает губительное влияние на строение мозга, на теменные и лобные доли, вызывает апраксию… « · Влияние на речь отмечается у каждого присутствующего на Пенаконии в разной степени яркости проявлений. Следует разделить детали исследования на патологии лобных долей, влияющих на способности выражать свои мысли речевыми высказываниями и патологии височно теменных долей, влияющих непосредственно на возможность понимать чужие слова.»       А стоит ли ему самому сейчас допустить, что у них с Авантюрином определенно повредилась речь от длительного пребывания в грезах? Не могло же быть иной причины по которой они так долго не могут найти контакт между собой. Разве они оба не являются разумными взрослыми людьми? « · Гнозис. Восприятие информации, обработка и последующий синтез сенсорных ощущений в целостные образы, на Пенаконии, потенциально, невозможен.»       Рацио тяжело переводит дыхание. Все эти слова, эти исследования, это ведь просто оправдания. Оправдания его собственной глупости. Того, как все тело обдает жаром, от одних мыслей как Авантюрин ему ухмыляется. А еще того, как сильно хочется гладить эти светлые волосы, наверняка нежные.       Разве на Пенаконии исполняются не все мечты?! Это все чертовы мысли, после которого все его когнитивные способности напрочь отказали. Рацио перестает дышать, методично разрывая листы с едва только сделанными заметками о Пенаконии. Голова совершенно не хотела принимать все происходит. Давать разумное объяснение всему, что между ними не случилось вчера… …Авантюрин прошлым вечером был словно сам не свой. Влетел в комнату, скидывая на кресло свой пиджак. Не позаботился даже о том, чтобы закрыть дверь. Взгляд у него бегал, не задерживаясь ни на столе Рацио, ни на аккуратно застеленной постели, ни на нем самом. — Рацио, — легким движением выкинул у него из рук книгу, прижался ближе, выдохнул куда-то в шею, — Рацио… — Дверь можно было и научиться закрывать. — Рацио, — рука у картежника скользила от шеи к паху, заставив Веритаса замирать, — Послушай, это ведь просто сон. Разве в снах мы не можем делать все, что угодно? Разве мы будем жалеть?       Перед глазами у Рацио плыл туман, в два шага они оказались на кровати и Авантюрин уже сидел у него на бедрах. И Веритас бы оттолкнул его сразу, отчитал, но в тот момент… Было что-то не так. — Нет, Авантюрин. Мы будем жалеть. — Зануда, зануда, как с тобой скучно! У тебя наверняка не было ни друзей, ни любимых, не удивлюсь, если ты девственник… — Авантюрин.       Картежник скулил, елозил бедрами, а у Рацио только холод по сердцу с жаром волнами. Это был не Авантюрин. Даже когда прижался к нему всем телом, наклонившись, чтобы впиться поцелуем. Это было восхитительно, но… Веритас тогда перехватил запястья блондина, перекатился с ним на матрасе. Дыхание было не успокоить, сердце тоже. — Авантюрин. Я не хочу так. — Даже если я исполню твои мечты. — Это… Рацио сейчас, стоя над порванными бумагами, не мог понять как сам нашел тогда силы в себе сказать то, что сказал. — Это не мои мечты. — Пошел ты.       Перед глазами так и остался Авантюрин, у которого взгляд стал стеклянным и глаза стали красными от поступивших слез. Он ведь тогда смог его отпустить, а вот поднять взгляда и смотреть как Авантюрин собирался — не смог. Теперь только рваные обрывки бумаг, в которых Веритас пытался оправдаться. Принять Авантюрина, впустить его в свою жизнь, значит простить то, что все руки в крови.       Кровь никак не смыть и кровь уже начинает мерещиться, иногда мимоходом в зеркале. Иногда — как сейчас, ведь еще мгновение, и он точно перепачкает все свои бумаги.

***

      Дни в грезах путаются и становятся вечностью. Рацио уже не пытается вести какие-то заметки, проводить исследования. Это слишком не рациональная трата сил. Вся жизнь в одно сплошное ожидание мгновения.       Авантюрин медленно вошел в комнату так, словно не исчезал на несколько дней. Он был весь в крови, даже не поднял взгляд. Кажется, что она все еще капала с рук. Рацио так же медленно подошел и обнял его, прижимая к себе зарываясь носом в светлые, перепачканные волосы. — Я же говорил, что ставка сработает. — И на что ты поставил? — На тебя.