Казахстан Алга

Бибинур хатун сидела в прохладной тени арочной галереи, где струился аромат лепестков граната и свежей мяты. Подушки под ней были расшиты серебром, но она не чувствовала себя роскошной — скорее усталой. Рядом, аккуратно держа чашку с чаем, устроилась Саша — новенькая, недавно приведённая из северного дворца. Лицо у неё было ещё бледное от непривычной жары, но глаза уже научились щуриться от тонкой опасности, витавшей в воздухе гарема. — С приходом Айлан султан… — медленно начала Бибинур, откидывая прядь волос с виска, — Назерке изменилась. Агрессивная стала. Не госпожа — лезвие. Саша покосилась на неё, пригубив чай: — А ты не слышала? Назерке султан — беременна. Теперь её почитают иначе. Она не просто госпожа гарема — она мать будущего султана. Айлан до неё ещё далеко. Очень далеко. Бибинур засмеялась. Смех был негромким, но с оттенком насмешки — как звон кинжала по стеклу. — Почитают… пока не видели будущую силу будущей султанши Бибинур султан. Владик весь мир под ноги положит. Гарем — это песчинка. Для меня — это только начало. Саша резко оглянулась по сторонам и шикнула: — Тише, Бибинур! Ты с ума сошла? Такие слова… слышат — и тебя же и отравят. Или умоют грязью. Бибинур качнула головой, не снижая тона: — Совсем недавно я была любимицей султана Влада. До того как Назерке стала султаншей. И что ты думаешь? Назерке тогда поклонялась мне. Ходила тенью. Её уважение — я его видела. И она помнит. До сих пор боится. Саша медленно поставила чашку. — Может, и боится. Но теперь у неё — ребёнок от султана. А у тебя только воспоминания. Бибинур усмехнулась, но в её взгляде вспыхнул огонь, который не остыл со времён её славы: — Пока. Только воспоминания — пока. Но звезда, Саша, не гаснет навсегда. Она просто ждет своей ночи. Издалека раздался звон браслетов и шелест шёлка. Кто-то приближался. Бибинур выпрямилась. В её лице вновь появилось то выражение, которое она когда-то носила с гордостью: смесь дерзости и ожидания. — Вот увидишь, Саша. В этом гареме всё ещё переменится. Айлан думает, что она игра началась. А я только к доске подошла. Из дальнего коридора раздался громкий, растянутый, почти театральный голос евнуха: — Доооороооогу… Назерке султааан идёт! В тот же миг всё вокруг затихло. Служанки, что только что расставляли кубки с шербетом, замерли с поднятыми руками. Девушки в купальных накидках, идущие из хаммама, поспешно натянули покрывала и опустили головы. Даже старшие калфы поднялись с мягких подушек, как по невидимому сигналу. Бибинур и Саша тоже поднялись — по инерции, по правилам, по памяти. Гарем знал: когда появляется Назерке султан, земля будто на миг замирает. Плавным, размеренным шагом она вошла в зал. Её сопровождала тишина, наполненная уважением и страхом. На ней было платье из золотистого газа, обшитое бисером, а тонкий пояс подчёркивал уже заметную округлость живота. Лицо её было холодным, как утренний ветер в горах, а в глазах — чёткое осознание власти. — Поклон, — прошептала Саша, склонившись. Бибинур неохотно, но изящно сделала реверанс, головой чуть кивнув ниже, чем следовало. Остальные женщины уже стояли в почтительной тишине. Назерке остановилась в центре зала. Она не говорила ни слова, только медленно оглядела всех присутствующих. В этом взгляде не было ни доброты, ни вражды. Только расчёт. Только власть. Она подошла к фонтану, коснулась пальцем струи воды, как будто очищая себя от утреннего жара. Потом — остановила взгляд на Бибинур. — Бибинур хатун, — произнесла она ровно, — рада видеть тебя на ногах. Слухи ходят, будто ты теряешь форму. Вокруг слегка дрогнули губы у девушек, но никто не осмелился рассмеяться. Бибинур выдержала паузу, мягко улыбнулась: — А я слышала, Назерке султан, что вы стали не только госпожой… но и матерью будущего правителя. Поздравления, конечно. — Конечно, — откликнулась Назерке. — Всё, что начинается с силы, заканчивается троном. Она развернулась — медленно, с достоинством. Шлейф её накидки прошёл по мрамору, как след империи. Когда она вышла из зала, гарем остался в безмолвии. Только спустя несколько секунд женщины начали снова двигаться, перешёптываться и дышать свободнее. Саша повернулась к Бибинур, тихо: — Она как шторм. Без грома. Только ветер — и всё рушится. Бибинур не ответила. Только посмотрела в сторону дверей, где исчезла Назерке. И прошептала: — У каждой бури есть глаз. И я буду в нём. Гарем всё ещё не успел как следует выдохнуть после появления Назерке султан, когда тишину разрезал другой, менее привычный, но уже узнаваемый звук: поступь — быстрая, уверенная, и шелест тяжёлого шелка, не скользящего, а почти звенящего о мраморный пол. И вот, без сопровождения евнухов, без громких объявлений, Айлан султан вошла в зал. Она шла, как ветер степей — прямая, опасная, с такой гордостью, будто это не она входила в гарем, а гарем должен был склониться перед ней. На ней было узкое платье цвета выжженного дерева, с длинными, плавно тянущимися рукавами, подбитое изнутри тёмным бархатом. Вырез был высокий, строгий, подчёркивая линию шеи, а по подолу шла вышивка в виде сплетённых соколиных перьев. На голове — лишь тонкая серебряная нить с подвеской в виде капли, скрывавшая лоб, но открывавшая глаза. Глаза, в которых не было ни страха, ни желания угодить. Только холодная ясность. Женщины гарема снова напряглись. Кто-то склонил голову. Кто-то — застыл. Сама Саша тихонько вжалась в подушки, бросив взгляд на Бибинур. Айлан подошла прямо к ней. — Бибинур хатун. — Голос был низкий, спокойный, как у человека, привыкшего говорить, когда уже всё сказано. — Вы не против прогуляться со мной? Сады, кажется, слишком безмолвны в этом дворце. Бибинур подняла взгляд. На мгновение между ними мелькнуло напряжение — почти искра. Но она кивнула, неспешно, с тем достоинством, что осталось от прошлых лет славы. — Конечно, султан. Свежий воздух всем пойдёт на пользу. Айлан лишь слегка кивнула — ни улыбки, ни фальши. Они вышли из зала вместе, оставив за собой женский шёпот, едва слышный, как журчание воды. Сад был погружён в полутень — высокие деревья отбрасывали узорчатую сетку на дорожки, а в фонтане журчала вода, смешиваясь с запахом мяты, граната и нагретых лепестков роз. Айлан шла чуть впереди. Спина прямая, движения выверенные. Бибинур рядом — шаг в шаг, платье её цвета лилии легко касалось мраморных плит. — Здесь, — произнесла Айлан, останавливаясь у резной каменной скамьи под гранатовым деревом, — слишком много играют. Но я люблю прямоту. И вы, мне кажется, — тоже не из тех, кто плетёт интриги ради украшений. — Я давно уже не ношу украшений ради впечатления, — ответила Бибинур спокойно. — Только ради напоминания о себе. Айлан чуть приподняла бровь. На лице её появилась не улыбка — скорее, намёк на неё. Как будто она проверяла: хищник ли перед ней — или просто тень от прошлого. — Расскажите мне, Бибинур хатун. — Она опустилась на скамью, не дожидаясь приглашения. — Какими были ваши отношения с Назерке… до того, как она стала госпожой этого места? Бибинур опустила взгляд. На мгновение в её лице проскользнуло нечто почти нежное — воспоминание, которое она не показывала никому. — Назерке была… голодная. Не в смысле еды. А в смысле признания. Я тогда блистала. А она — только начинала. Ходила за мной, словно кошка. Смотрела, как я говорю. Как я смотрю. Как я смеюсь. Повторяла за мной интонации. Даже духи мои выпросила. — Зависть? — спокойно спросила Айлан. — Восхищение. Сначала. — Бибинур повернулась к ней. — Она уважала меня. Искренне. Она училась у меня, Айлан султан. Я — была её тенью будущей власти. Я видела в ней огонь. Но… я не думала, что она решится стать пламенем. Айлан не отводила взгляда. В её лице было мало эмоций, но глаза горели вниманием. — И когда она взошла… вы оказались в её прошлом? — Не сразу. — В голосе Бибинур мелькнула сталь. — Сначала она ещё кланялась. Потом — стала игнорировать. А потом… начала бояться. Потому что я — её зеркало. Я то, кем она когда-то хотела быть. А теперь — боится, что я напомню ей об этом. Айлан медленно кивнула, словно укладывая слова в мысленный ящик. — Интересно. — Она откинулась на спинку. — Она боится. Но при этом управляет гаремом железной рукой. — А вы, Айлан султан, — мягко произнесла Бибинур, — чего хотите? Гарем — это ведь не ваше поле. Вы — с ветром, с песком, с мечами. А тут — яды, шепот, взгляд через решётку. Здесь не дерутся. Здесь режут — словами и подарками. Айлан долго молчала. Потом поднялась, расправляя рукава. — Я хочу понять, кто здесь с душой — а кто просто живёт по инерции. Кто будет со мной — когда начнётся не игра, а борьба за настоящее. Бибинур встала вслед за ней. На её губах появилась тень улыбки — ироничной, но живой: — Я с вами не из верности. А из интереса. А интерес — куда долговечнее слов. Если вы выдержите — я с вами. Айлан кивнула. Без благодарности, но с уважением. — Тогда начнём смотреть, кто в этом саду настоящий цветок, а кто — просто ядовитый плод. И они пошли обратно — две женщины, медленно, в молчании, но уже не как гостья и старая фаворитка. А как союзницы. На время. Или на войну. Когда Айлан султан и Бибинур хатун медленно двинулись обратно к гарему, между ними уже повисла тонкая, почти невидимая нить — не дружбы, нет, но осторожного, опасного сближения. Слова были сказаны не вслух, но понятны обеим: будущее меняется, и меняется оно — в тени деревьев, не в тронных залах. Но в этих садах, таких мирных на первый взгляд, не бывает настоящей тишины. Под сводами платанов, в узком проходе, ведущем от восточного фонтана, где листья отбрасывали живописные блики на белые дорожки, стояла Аминат — молодая, но не глупая служанка Назерке султан. Она держала в руках корзину с засушенными лепестками роз, будто собиралась готовить притирания, но вся её фигура выдавала напряжение: спина прижата к колонне, голова наклонена, глаза — острые, внимательные, как у ястреба, что затаился в ожидании. Она слышала почти всё. Каждую фразу. Каждую интонацию. “…я — была её тенью будущей власти…” “…она боится… потому что я напомню ей об этом…” “…если вы выдержите — я с вами.” Слова опускались, как капли яда, стекающие в вино. И Аминат чувствовала — это не просто разговор. Это союз, зарождающийся в корнях дворцовой власти. Она едва дышала, стараясь не шелохнуться. Не первый раз она подслушивала — Назерке обучила её не только ухаживать за кожей и плести косы. Она обучила её слушать, собирать, передавать. В гареме не выживали те, кто был только рукой. Выживали — те, кто становился ухом. Когда Айлан и Бибинур прошли мимо, в их взгляде не было сомнения — они верили, что были одни. Аминат подождала. До тех пор, пока их шаги не стихли. Потом тихо выдохнула, выпрямилась, словно змейка, которая наконец выскользнула из щели. Корзина с лепестками всё ещё была в её руках, но теперь это был только предлог. Она почти бегом направилась к заднему входу в покои Назерке султан. В этом зале было прохладно, несмотря на летнюю жару. Занавеси из тончайшего батиста развевались, обрызганные ароматом жасмина. На низком ложементе, покрытом бархатом, сидела Назерке — босая, в лёгком халате цвета айвы, волосы её были распущены, но в прядях уже мелькало золото украшений. Лицо — закрытое. Взгляд — колючий. Когда Аминат вошла и низко поклонилась, Назерке даже не подняла голову. — Говори, — тихо произнесла она. Аминат опустилась на колени, голову опустила почти до пола. — Госпожа… Айлан султан и Бибинур хатун… они говорили в саду. Долго. О вас. Назерке медленно подняла голову. Всё лицо её осталось спокойным — но пальцы сжались в кулак. — Говори. Словами. Не намёками. — Они говорили… что раньше вы были слабее. Что Бибинур вас учила, и вы ей поклонялись. И… что теперь вы боитесь её. Что она — ваше зеркало. А вы… забыли, кем были. Несколько секунд была тишина. Такая, в которой воздух кажется стеклянным. Назерке не пошевелилась. Только глаза её блеснули, как сталь под солнцем. — Что ещё? — Бибинур пообещала быть с Айлан… если та выдержит. Она сказала: “Если вы выдержите — я с вами”. Это… звучало, как клятва. Как будто… — …как будто они начали игру, — закончила Назерке за неё. Аминат молчала. Назерке встала. Её движения были медленными, но в них чувствовалась энергия, словно волна накапливалась где-то внутри. Она подошла к зеркалу, провела пальцем по своему отражению. Живот под халатом едва уловимо округлялся — знак будущего. Знак уязвимости. Но не слабости. — Значит… они считают, что я — боюсь. Что я — тень. — Она усмехнулась, холодно. — Айлан султан пришла с мечом, а теперь думает, что гарем — это поле боя. А Бибинур… думает, что можно дважды войти в ту же реку. Она развернулась, глаза — тёмные, как грозовое небо. — Передай Зейне калфе. Сегодня вечером будет чай в Малой комнате финиковых деревьев. Только для избранных. Пусть Бибинур получит приглашение. Аминат слегка вздрогнула: — Сама Бибинур? — Сама. — Назерке подошла ближе, и в её голосе зазвенел металл. — А Айлан… пусть пока думает, что играет. Но в гареме каждая игра — это яд с запахом розы. И я — не проигрываю. Никогда. Поздний вечер. Гарем. Малая комната финиковых деревьев Вечер опустился на Сарай аль-Хилял мягко, но густо, словно тонкая дымка благовоний разлилась по залам. Лунный свет стекал по стенам, отбиваясь от резных решёток, а фонтан в саду за окнами пел свою ночную песню — размеренно, как будто отсчитывая секунды до чего-то важного. Малая комната финиковых деревьев была самой уютной, но и самой опасной частью гарема. Здесь не происходили казни, здесь не сыпали яд — здесь просто пили чай. Но каждый, кто хоть раз попадал сюда по приглашению Назерке султан, знал: за разговором могут следовать последствия. Комната была освещена мягкими лампами, по стенам — фрески с изображением золотых пальм. Воздух был пропитан розовой водой, ванилью и тлеющим мускусом. Стол был низкий, усыпан финиками, марципаном, фруктами, поданными в расписных чашах. В центре — фарфоровый сервиз, почти прозрачный, с тонкими позолоченными краями. Назерке уже сидела, полуобернувшись, спина её была прямая, как всегда, руки — сложены на коленях. На ней — халат цвета насыщенного граната, с узорами в виде тонких золотых нитей, которые тянулись, словно паутина. Волосы — в высокой причёске, украшенной тонкой цепью, спадающей на шею. На лице — невозмутимое спокойствие. Слева от неё — две калфы. Справа — места были свободны. Вошла Бибинур. Она была в наряде цвета лилии, лёгком, без лишнего шика, но в каждом её шаге чувствовалась привычная грация. Волосы были собраны в низкий пучок, украшены всего одной шпилькой с аметистом. — Бибинур хатун, — произнесла Назерке мягко, с ноткой почти искренней радости. — Как приятно видеть тебя. Столько дней без беседы — и вот ты снова здесь. Бибинур склонила голову, но взгляд её был чуть насторожен. — Я польщена, султан. Ваше приглашение — честь для меня. Она села на предложенное место. Чай подали тут же — тонкий, с лавандой и сушёными вишнями. Игра началась. Несколько минут разговор был пустым: о новой партии тканей, о ваннах, о визите лекаря. Всё — в рамках допустимого. Но затем Назерке чуть наклонилась вперёд и сказала, обводя взглядом всех женщин: — Знаете, сегодня мне рассказали любопытную вещь. Говорят… в садах можно услышать даже то, чего не должно быть слышно. У Бибинур замерли пальцы на чашке. Она не подала виду. Но внутренне напряглась. Медленно, как от звука хищника в темноте. — Правда? Сады всегда были тихим местом. — Тихим, — кивнула Назерке. — Но тишина обманчива. Слуги бывают слишком… внимательны. Слуги любят передавать слова, особенно когда в них звучит нечто большее, чем просто воспоминания. Она повернула голову, глядя прямо на Бибинур: — Иногда мне кажется, что прошлое — это тяжёлое ожерелье. Его можно снять. Но некоторые женщины… надевают его снова. С гордостью. И — ошибкой. Бибинур поставила чашку. — Некоторые ожерелья, султан, не забываются. Потому что были частью силы. Не ошибкой, а ступенью. В воздухе стало тяжелее. Назерке чуть приподняла бровь, и в её голосе зазвенела опасная мягкость: — А мне всегда казалось, что ступени не спорят с теми, кто на вершине. Тишина. Калфы не дышали. Даже ветер за решётками замер. Бибинур ответила не сразу. Она склонила голову — не в покорности, а будто скрывая свои эмоции. Когда подняла взгляд, в нём не было страха. Только осознание. Она поняла. Её слышали. Айлан, разговор, сад — это дошло до Назерке. — Вершины бывают разные, султан. И не всякая вершина — конец пути. Назерке кивнула, как будто услышала нечто особенно интересное. — Тогда пожелаем друг другу удачи. Пусть сад больше не слышит чужих слов. И пусть каждый цветок в нём… цветёт по воле времени. А не амбиций. Она встала. Поднялась так же плавно, как приходила. Легко, без тени раздражения, но в её походке была сила, которую несли только те, кто умеет править не словами, а властью через страх. Чаепитие было закончено. Но игра — только началась. Бибинур, оставшись сидеть, смотрела в чашку. Тонкий узор на дне — в виде золотой сетки. Как клетка. Как напоминание: гарем — это не просто стены. Это поле. И она только что сделала ход, который не остался незамеченным. Назерке уже почти отошла от стола, когда вдруг остановилась. Тишина повисла, как капля масла на раскалённой сковороде. Она обернулась — не полностью, лишь чуть, через плечо. Ткани её халата зашуршали, как шелест змеи, крадущейся в траве. Взгляд упал прямо на Бибинур. — Ах да… — сказала она, будто вспомнив о пустяке. — Чуть не забыла. Сегодня, разбирая старые счета гарема, я вспомнила про Соню хатун. Помнишь такую? Бибинур подняла голову. Взгляд её был прямой, но глаза стали уже. Осторожнее. Назерке сделала ещё один шаг к ней. Говорила уже не всем — только ей. Слова текли мягко, как мёд… но с привкусом стали. — Она ведь тоже… сначала блистала. Красота, обаяние, внимание султана… Даже кое-кто говорил, что у неё взгляд львицы. — Назерке улыбнулась тонко. — Но, как ты помнишь, всё это не спасло её от тени. Пауза. Никто не шелохнулся. — И вот она — в Старом дворце. Без зеркал, без шелка, без фимиама. Только стены. И дочь, которую она не видит. Потому что она подумала, что её прошлое — достаточно, чтобы быть в настоящем. С этими словами Назерке подошла ближе — теперь уже совсем рядом. Не громко. Но так, чтобы услышала только Бибинур и, может быть, одна из калф. — Ты ведь не хочешь разделить её судьбу, правда? — произнесла она, как будто заботливо. Как будто предлагает подумать. — Потому что место возле трона султана — тесное. И оно не терпит воспоминаний. Она слегка склонилась, глядя Бибинур прямо в глаза: — А я умею вычищать гарем… от пыли прошлого. Тишина. Бибинур молчала. Только её пальцы на подоле слегка напряглись. Губы остались ровными, но подбородок стал чуть выше. В её взгляде промелькнул огонь — не вызов, нет. Обиженное достоинство, которое ещё не решилось взорваться… но уже начало искать, куда ударить в ответ. Назерке, будто не заметив этого, выпрямилась и спокойно произнесла: — Благодарю за вечер, Бибинур хатун. Ты, как всегда, умеешь быть… украшением стола. И, ни разу не обернувшись, она вышла. Лишь шелест её накидки, аромат розового масла и невидимое послание страха остались за ней в комнате. Бибинур сидела, не двигаясь. Несколько мгновений — как будто её опалили, и она ещё не поняла, обожгло ли это кожу… или только душу. Соня хатун. Старый дворец. Забвение. — Не со мной, — прошептала она едва слышно, сама себе. — Не так. Никогда. И в её взгляде загорелась решимость. Ответ будет. Но не сейчас. Сначала — нужно собрать тех, кто помнит, кто помнит силу Бибинур. А потом… потом Назерке султан узнает, что некоторые ожерелья прошлого — душат, если надавить слишком сильно. Поздний вечер. Покои Зайнаб султан Теплый свет от настенных ламп мягко играл на изогнутых линиях потолка, усыпанного золотыми звёздами. Воздух был насыщен ароматом лаванды и детской присыпки. Комната Зайнаб султан — маленькая, но утончённая — хранила ощущение уюта, почти домашнего, что было редкостью в холодных и политизированных залах дворца. Зайнаб спала, свернувшись под шёлковым одеялом. В её дыхании было что-то ровное, будто сама природа защищала этот крошечный островок тишины в море дворцовых интриг. Назерке султан шла медленно по коридору, почти бесшумно, её шаги гасли в коврах. На ней был лёгкий халат цвета тёмной айвы, волосы спущены, лицо — спокойное, но в глазах — напряжение. Не гнев. Контроль. Она распахнула резную дверь в покои — и остановилась на пороге. Возле детской колыбели стоял Мади султан. Он держал руку над её лбом — не касаясь, но охраняя. Его лицо, обычно сдержанное, теперь было открытым: чуть усталым, чуть растерянным, но полным того, что он скрывал от мира — человеческой привязанности. Назерке не шелохнулась. Потом спокойно поклонилась, низко, как велит этикет. — Приятно видеть, что вы не забываете свою дочь, повелитель, — тихо произнесла она. — Мать её вы, конечно, стерли. Но хоть к ребёнку заглянули. Мади резко выпрямился. Его лицо изменилось — как будто щёлкнул замок. Он повернулся, и во взгляде уже сверкало раздражение: — Я просил тебя сделать всё… тихо. Без скандала. Без крови. А ты вычеркнула Соню, будто она — счёт, который ты хотела забыть. Назерке подошла ближе. Говорила всё так же ровно, но в голосе уже появился лёд: — Ты сам этого хотел, Мади. Ты сказал: «не хочу её видеть». Ты отвернулся от неё. Ты передал мне решение, и я его исполнила. Чисто. Быстро. Без унижений. — Без унижений? — он шагнул к ней. — Ты выгнала её ночью. Под предлогом “для покоя гарема”. И велела не передавать ей даже письма. Она была матерью твоей падчерицы, Назерке. А ты вычеркнула её, как будто была служанкой, а не женщиной, которую я любил… Назерке прищурилась, голос стал мягче — опасно мягче: — Ты? Любил? — она чуть усмехнулась. — Интересно. Потому что, если ты называешь любовью то, что ты чувствовал к Соне… я начинаю понимать, почему ты не получил Карину. Тишина опустилась мгновенно. Мади замер. В глазах его загорелся старый огонь. Он шагнул ближе — теперь они стояли почти вплотную. В его лице не было больше тепла. Только власть. — Не забывайся, Назерке, — произнёс он с нажимом. — Я — султан этого мира. Я решаю, кто живёт, а кто забывается. Ты — просто женщина. Ты не вправе говорить со мной в таком тоне. Она не отступила. Не дрогнула. Только чуть склонила голову — не из страха, а как бы давая ему иллюзию, что он сказал последнее слово. — Простите, повелитель, — произнесла она спокойно. — Я просто вспомнила. Вы же когда-то хотели Карину. Очень хотели. Я тогда была в гареме. Видела, как вы смотрели на неё, как требовали привести. Как слали ей подарки. А она… Пауза. Губы Назерке изогнулись в почти незаметной улыбке. — …она выбрала другого. И стала Назерке. Женой Темирлана. Мади сжал кулаки. Его лицо стало каменным. Но он не ответил. Только смотрел. Слишком долго. Слишком тяжело. — И теперь ты решила, что выиграла? — прошептал он. — Что теперь ты можешь говорить мне такие слова, потому что стоишь под покровом другого султана? Назерке наклонилась ближе, прошептала почти в ухо: — Я не играю в победы. Я играю — в выживание. И пока ты забываешь, кто я — я напоминаю, что всё, что ты однажды хотел… теперь не принадлежит тебе. Она отступила на шаг. Поклонилась снова — красиво, глубоко. — Спокойной ночи, султан Мади. Пусть сны твои будут не о прошлом, а о том, что у тебя осталось. И вышла. Шаг за шагом. Ледяная, как ночь над караваном. Мади остался один. Он стоял, глядя на тихо спящую Зайнаб. Взгляд его смягчился. Но в глубине глаз уже полыхал огонь. Не любви. Не боли. Решения. НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ Гарем. Полночь. Внутренние покои Назерке султан Ночь выдалась душной — такая, когда даже бархатные подушки на низком диване кажутся мокрыми от жара, а аромат жасмина — не благоухание, а удушливый плед. Занавеси были раздвинуты, чтобы впустить хотя бы немного воздуха, но луна, выглядывая сквозь решётку окон, бросала холодные лоскуты света прямо на пол, рисуя узоры, как кружевные шрамы на мраморе. Назерке султан лежала на ложементе, опираясь на сложенные подушки. Её халат был расстёгнут наполовину — тонкая, почти невесомая ткань цвета светлой черешни обнажала округлившийся живот. Кожа была влажной от пота. Она не спала. Уже несколько часов как. Глаза её были полузакрыты, но не от усталости — от боли. Глухой, волнообразной, поднимающейся где-то из самой глубины. Всё тело сжималось от напряжения, как будто каждая кость перестраивалась под другой ритм. Рядом сидела Джихан, её старшая калфа, женщина немолодая, но опытная, с лицом, в котором были и забота, и страх. Она тихо держала Назерке за руку, другой рукой массируя запястье. — Повелительница… — прошептала она. — Это может быть ложная тревога. Бывает, особенно на сроке… Это всего лишь ночь. — Нет, — прошептала Назерке. Губы у неё были сухие. — Это не ночь. Это… начало. Она резко вдохнула, выгибаясь. Боль скрутила её, как змея, обвившаяся вокруг спины. Губы побелели, пальцы сжали ткань подушки. — Позови акушерку. И… — голос её осёкся, но она собрала себя — как генерала перед битвой. — Не дай гарему узнать. Пусть всё будет… тишиной. Джихан кивнула и выскользнула из покоев, оставив только одну молодую служанку — Селен, которая тихо сидела у изножья, с глазами, полными ужаса и благоговения. Видеть султаншу в таком состоянии — это как видеть, как разрушается храм. Назерке откинулась назад. Боль не утихала, и вместе с ней поднимался страх. Тот, который она так долго не подпускала. Но в этот момент — когда под ней промокло покрывало, и жидкость с запахом железа показалась на внутренней стороне бедра — страх вошёл в неё, как острие кинжала. Она была одна. Не с гаремом. Не с тронами. С болью. И с будущим, которое вырывалось из неё, словно требовало права на жизнь. Через мгновение комната заполнилась. Быстро, но без шума. Вошла Дилара, придворная повивальная бабка, с волосами, заплетёнными в семь тонких кос, каждая из которых означала пережитые роды — и свои, и чужие. За ней — две молчаливые женщины с тазами, тканями, банками с отварами. Одна несла миску с горячей водой, другая — лён, вымоченный в ромашке. Ароматы сменились. В воздухе теперь витал отвар пустырника, горечь руты, тёплый запах крови и тревоги. — Всё будет хорошо, султан, — прошептала Дилара, ставя руку на живот Назерке. — Ребёнок жив. Сердце стучит. Но он спешит. Надо быть крепкой. — Я и есть крепость, — выдохнула Назерке сквозь зубы. — Делай, что должна. И началось. Час за часом. Схватка за схваткой. Кровь. Пот. Страх. Шёпот молитв и приказы. Иногда — крик, вырвавшийся из глубины горла, такой, что лампы в нишах дрожали от него. Назерке не позволяла себе кричать. Но иногда — боль превышала контроль. На лбу — холодное полотенце. В зубах — кость лаврового дерева, чтобы не закусить язык. Когда её трясло, когда мышцы сводило, когда лицо белело, как фарфор — она вспоминала: «Ты — не просто женщина. Ты — Назерке султан. Если ты умрёшь, они подумают, что ты слабела. Если ты выживешь — они будут бояться тебя ещё сильнее.» В какой-то момент всё замерло. Даже пульс. Казалось, что смерть прикоснулась к ней — не чтобы забрать, а чтобы посмотреть в глаза. А потом… вскрик. Резкий. Пронзительный. Детский. Весь гарем услышал его, даже если думал, что спал. Слёзы выступили на глазах Дилары, даже у Джихан дрогнули губы. А Назерке… она молчала. Но лицо её дрогнуло. И только тогда — впервые за много лет — по щеке скатилась слеза. Одна. Горькая. И светлая, как сама луна, которая теперь касалась её лица с уважением. — Это мальчик, султан, — прошептала Дилара. — Сильный. Крик — как у льва. Ребёнка завернули в золотую пелену, украшенную вышивкой в виде звезды и сокола — символа наследника. Его подали Назерке, и она прижала его к себе, вдыхающая его запах — тёплый, новый, живой. — Мой сын, — прошептала она. — Моя война. Моя победа. И гарем знал. Гарем почувствовал, даже если никто не кричал: родился наследник. И назавтра, как только в зале для молитв затеплился первый свет, Айлан султан, услышав о рождении, сжала в руке кулон с соколиным пером. А в другом крыле, Бибинур сидела у зеркала и молча смотрела на своё отражение, словно решая, игра продолжается — или пора менять доску. И в этот момент Назерке султан, с младенцем у груди, прошептала: — Никто не убьёт меня, пока я нужна ему. Пока он мал — я богиня. Потом — я стану тенью. Но пока… я Солнце. И в её взгляде уже не было боли. Только свет. И золото. И угроза. Тишина над дворцом была особенной — такая, что даже птицы, будто зная, что мир замер, не решались нарушить её. Только мраморные стены ещё хранили тёплое дыхание ночи, а звёзды медленно бледнели над куполами, окрашивая небо в пепельно-розовый. Именно в эту тишину, нарушая её, как ветер, что несёт известие, вбежал евнух Дәукәт. Одетый, как всегда, в синий кафтан с серебряной тесьмой, теперь он был не просто придворным — он был голосом судьбы. Его лицо вспотело, но глаза сияли, как у мальчика, увидевшего чудо. Перед двумя стражами он опустился на колено у входа в личные покои султана: — Повелитель… разрешите войти! Благословение Аллаха спустилось на дворец! Из глубины комнаты, за тонкими шторами из шёлка, послышался ровный голос, исполненный достоинства и силы: — Входи, Дәукәт. Только без витиеватости. Ночь не любит долгих слов. Дәукәт вошёл. Он почти скользил по полу, глаза светились, голос дрожал от великой вести: — Ваш сын, повелитель… ваш шехзаде родился. Султан Назерке подарила миру наследника. Мальчик. Сильный. Здоровый. Повивальная бабка сказала — голос, как у льва, кожа — как янтарь. Родился в предрассветный час. Это… это добрый знак. Темирлан султан медленно встал. Он был высоким, статным, с густыми, чуть вьющимися волосами, зачесанными назад. Борода — коротко подстрижена, взгляд — проникающий, как у человека, который видел войны и пощады, победы и предательства. Но сейчас в его лице впервые за долгое время отразилось нечто почти забытое — радость. — Назерке жива? — Да, господин. Сильна, как и всегда. И… тиха. Она держалась до конца, ни разу не закричав вслух. Только стиснутые зубы и взгляд, будто она не рожает — а побеждает. Султан кивнул. Подошёл к высокому сундуку, открыл его и извлёк длинный плащ цвета охры, вышитый узором буревестника. Символ власти отца. Символ начала. — Значит, он пришёл. Мой сын. Он посмотрел на Даукат: — Пусть мулы приготовятся к благословению. Я сам дам ему имя. И, не дожидаясь никого, вышел — быстрым, уверенным шагом. За ним поспешно двинулись стражи, за ними — Даукат, тихо шепча на ходу: — Именовать по традиции… утром. С азаном, как и велено. Но султан может назвать раньше — это будет честь. Гарем. Полдень. Апельсиновый балкон Бибинур хатун Полуденное солнце жгло мрамор, но в этой части дворца — под навесом из лёгкого полотна, у обсаженного апельсинами балкона — было прохладно. Ветки шелестели, наполняя воздух терпким ароматом цитруса и влажной листвы. На столе — чай с кардамоном, блюдо с инжиром, и миска с засахаренными лепестками роз. Бибинур хатун сидела, полуоткинувшись на подушках. Тонкий халат цвета чайной розы слегка спадал с плеча, оголяя изящную линию ключицы. Но в её лице не было ни покоя, ни расслабленности — только напряжение, усталость и что-то очень похожее на… ревность. — Его зовут Арлан, — процедила она, отпив чай. — Арлан! Волк. Волчонок. Прямо символ степной победы. У них там, видно, уже флаг сшит. Рядом на подушке сидела Саша — тихая, молчаливая, с лёгкой улыбкой, но взглядом внимательным, цепким. На ней был бледно-зелёный наряд с белой вышивкой. Её руки были заняты — она разделывала инжир, но уши ловили каждое слово Бибинур. — Ты злишься, — заметила она спокойно. — Но ведь всё к этому шло, не так ли? Бибинур фыркнула: — Нет, я не злюсь. Я… устала. От этих торжеств. От её лица — везде. На лепестках. В чаях. Даже запах в хаммаме сменили на её любимый. Мускус с гранатом. Словно мы тут ради неё. Саша переглянулась с чашкой: — Ну, она же мать наследника. Это теперь как корона, только живущая и пищащая. — И что с того? — резко сказала Бибинур, но потом осеклась. — Я… не завидую. Просто… всё становится слишком громким. А я… будто в тени. Она посмотрела на свою ладонь, словно ожидая найти там что-то — след, судьбу, знак. Саша осторожно поставила чашку и посмотрела на неё в упор: — А ты заметила, как часто султан Влад тебя зовёт в свои покои в последние недели? Бибинур вздрогнула. Но не показала. — Он зовёт… иногда. Мы беседуем. О делах. О гареме. — Ты приходишь туда в новом наряде каждый раз. Волосы — всегда свежепахнущие, заплетены. Губы — тёплые от шиповника. — Саша прищурилась. — Я знаю запах женщины, которая идёт не говорить, а быть запомненной. Молчание. Листья апельсина затрепетали, словно от чего-то важного. — Не говори глупостей, — наконец произнесла Бибинур. Тихо. Почти нежно. — Влад… он может звать меня, но он не мой. — Но и не её, — Саша откинулась назад. — И если хочешь знать правду… мне кажется, ты уже не одна. И не про одиночество я говорю. Бибинур посмотрела на неё. Впервые — с испугом. — Ты… — Ты чаще держишься за живот, чем раньше, — продолжала Саша. — Утром — не ешь, потом жаждешь мёда. Ты спишь дольше. Твои глаза… другие. Я видела это у женщин на севере, когда живот ещё плоский, но сердце уже знает. Бибинур отвела взгляд. Она медленно поставила чашку. Рукой чуть коснулась живота, как будто впервые услышала его. — Это невозможно, — прошептала она. — В гареме возможно всё, — ответила Саша. — Даже то, что Назерке станет матерью наследника… и ты — тоже. Бибинур долго молчала. Лицо её постепенно закрывалось. Словно дверцы шкафа, где прячут старые письма. — Если ты права… — произнесла она наконец, — значит, игра только начинается. И ставки уже не на память. А на кровь. Она поднялась. Солнце тронуло её лицо, и в этом свете Бибинур выглядела не как бывшая фаворитка — а как женщина, которую судьба поставила перед зеркалом будущего. — Только вот, — добавила она, — если во мне и правда новая жизнь… я не дам ей расти в тени. Никогда. Саша кивнула. — Я бы и не советовала. Змея не рождает зайца. Воздух становился гуще. Листья перестали шевелиться, и казалось, что даже цикады притихли, как будто им велели замолчать. Бибинур стояла у балюстрады, опираясь ладонями о тёплый камень. Саша осталась на подушках, но теперь не ела и не улыбалась — только наблюдала, осторожно, как всегда. — Если это правда, — сказала Бибинур тихо, — если я ношу его ребёнка… значит, я ношу приговор. Саша вздохнула. — Ты драматизируешь. Это жизнь. Не приговор. — Нет, Саша. Для меня — именно он. Назерке не потерпит второго младенца с султанской кровью. Она мать наследника. С её сыном связаны их амбиции, престол, власть. Она сделает всё, чтобы мой ребёнок никогда не родился. Саша встала и подошла ближе, облокотившись на колонну. — Назерке султан — не идиотка, Бибинур. Она может быть опасной, хищной, жестокой… но она умна. Избавиться от беременной фаворитки султана — это как бросить кровь в воду среди акул. Слишком много будет шума. Бибинур покачала головой. В голосе её появилась отчаянная горечь: — Она умеет избавляться тихо. Вспомни Соню хатун. Раз — и исчезла. Только слухи. Только намёки. Саша резко ответила: — Но Соня не была беременной. Пауза. — Беременность — это броня, Бибинур. Во дворце, полном интриг, живот — крепче брони кольчужной. Пока у тебя будет кровь султана под сердцем, она не тронет тебя. Даже если захочет. Это священная земля, даже для неё. Бибинур вдруг устало опустила плечи. В голосе прозвучало нечто едва слышное: страх, крошечный, но реальный. — А если… если он и сам не захочет ребёнка? Если Влад испугается? Если увидит во мне угрозу всему, что только начинает выстраивать? Саша подошла ближе. Осторожно, почти сестрински, положила руку ей на плечо. — Я не знаю султана Влада хорошо. Но я видела, как он смотрит на тебя. Не как на воспоминание. Как на возможность. — Возможность чего? — горько усмехнулась Бибинур. — Быть матерью второго сына? Тенью наследника? — Нет, — твёрдо ответила Саша. — Возможность выбора. Ты — выбор, Бибинур. Назерке — долг. А ты — соблазн будущего, который можно вылепить по-новому. Бибинур посмотрела на неё. В её взгляде мелькнуло нечто опасное: надежда. — Если ты права… тогда мне нужно быть быстрее. Никому ничего не говорить. Даже самой себе — пока не буду уверена. А потом — действовать. Пока Назерке не успеет первая. Саша кивнула. — Начни с малого. Тайно позови лекарку. Только ту, что молчит. И приготовь себя к выбору, Бибинур. Потому что если ты действительно носишь под сердцем новую кровь султана… ты уже не просто женщина гарема. Ты — династия. Покои Назерке султан. Послеобеденное солнце. Тихий день Комната была погружена в покой. Мягкое послеполуденное солнце скользило по мрамору, затевая игру теней на полу. В колыбели, рядом с низким ложем, спокойно посапывал новорожденный шехзаде Арлан — укутанный в тонкую вуаль, пахнущую ладаном и кожурой апельсина. Назерке султан сидела на подушках, в халате глубокого индиго, тонко расшитом золотыми каплями. Волосы собраны высоко, лицо бледное, но сосредоточенное. Она держала чашу с компотом, но даже не притронулась — в глазах читалась внутренняя тревога. Она смотрела на колыбель, потом — на окно. Что-то дрожало в ней. И наконец: — Джихан, — тихо, но ясно. — Принеси мне Зайнаб султан. Я хочу, чтобы она познакомилась с братом. И… я хочу обнять её. Старшая калфа, стоявшая у стенки с полотнами, замерла. Звук её рук, складывающих ткани, стих. Она выпрямилась и долго не поворачивалась. Потом, медленно, обернулась. — Госпожа… простите. Но… я не могу. Назерке приподняла бровь. — Не можешь? Ты… не слышала? Это было не просьбой. Я велела. Джихан опустила глаза. — Я слышала. Но… теперь так нельзя. По распоряжению… султана Мади, — она замялась, потом выдохнула: — Вы больше не имеете права приближаться к Зайнаб султан. В комнате воцарилась пауза. Густая, как дым от благовоний. Ни ветерка. Ни звука. — Повтори, — глухо сказала Назерке. Джихан едва осмелилась заговорить: — Султан Мади повелел: девочка должна быть переведена… в покои Айлан султан. Он сказал, что так будет правильнее. Для стабильности. И… для будущего гарема. В глазах Назерке мелькнуло нечто — боль, гнев, неверие. Слишком многое сразу. — И вы… не сказали мне?! — голос её дрогнул, но был всё ещё сдержанным. — Сколько дней назад это было? — Почти неделю, госпожа, — виновато ответила Джихан. — Мы… мы не хотели вас расстраивать. Вы только родили. Это могло бы навредить… — …мне? — Назерке медленно поднялась, поддерживая себя рукой за живот. — Вы думали, я слаба? Что я не вынесу, если мне скажут, что моего ребёнка отняли? — Она… не ваш ребёнок, госпожа, — прошептала калфа. Назерке повернулась к ней. Глаза её вспыхнули, но голос остался низким, обволакивающим, как яд. — Год. Она жила со мной год. Я её кормила. Я укладывала её спать. Она спала рядом со мной, тянулась ко мне, когда ей снились кошмары. А он?! Он появлялся раз в полгода, приносил куклу — и уходил. А теперь он решил, что я чужая? Она шагнула к колыбели, медленно опустилась на колени, прижала новорождённого к груди. — Этот — мой сын. Но Зайнаб… — голос сорвался. — Зайнаб была мне как дочь. Я не делала различий. И… и всё равно он отнял её у меня. Без предупреждения. Без… взгляда. — Госпожа, — Джихан подошла осторожно, — Айлан султан заботится о ней. Там хорошие условия. Девочка… улыбается. Назерке резко подняла взгляд. — Она улыбается? — тихо, ледяно. — А вы знаете, что она делала в первую ночь, когда её мать исчезла? Она плакала, как потерянный зверёныш. И я была рядом. Не Айлан. Не Мади. Я. Она прижала сына крепче. И прошептала, почти не себе: — А теперь я даже подойти не могу… Потому что он так решил. В её лице не было истерики. Только горькое, обжигающее осознание. Женщина в гареме может быть матерью, супругой, правительницей. Но перед волей мужчины — даже она становится лишь “бывшей”. В комнате было тихо, только дыхание Арлана нарушало вязкую тишину. Лампы, расставленные по нишам, отбрасывали мягкие золотые отблески на мраморные стены. Запах розового масла смешивался с лёгкой горечью горящего ладана. Назерке сидела на подушках, слегка прижав сына к груди. Она укачивала его, но взгляд был устремлён куда-то в сторону — в мысли, в тень недавнего разговора о Зайнаб. Тонкий скрип двери заставил её обернуться. На пороге стоял султан Влад. Высокий, в тёмно-синем кафтане с золотыми швами, с тонким ремнём, на котором блестела изогнутая сабля. Его лицо — спокойное, но внимательное, с мягкой улыбкой, которую он, казалось, редко дарил кому-то. Назерке встала, держа ребёнка на руках. Сделала глубокий поклон, как того требовал этикет. — Султан Влад, — сказала она тихо, — честь для моих покоев видеть вас. Он шагнул ближе, взгляд его сразу упал на младенца. Влад неожиданно смягчился. Он опустился на колено рядом с колыбелью, не скрывая восхищения. — Так вот он… Арлан. Сын моего брата. — Он коснулся пальцами лёгкой пелёнки. — Сильный, даже спит, как воин. Лицо… — Влад улыбнулся, — копия Темирлана. Но глаза… они будут твоими, Назерке. Я это вижу. Назерке чуть улыбнулась, прижимая ребёнка к себе. — Молю Аллаха, чтобы он рос здоровым и честным, султан. — Она сделала паузу, посмотрела на Влада внимательнее. — И молю, чтобы Аллах подарил ребёнка и вам. Чтобы у вас было то счастье, которое наполняет меня. Влад чуть нахмурился, но не от недовольства — скорее от внутреннего колебания. Он поднялся на ноги, посмотрел на неё пристально. — Назерке… — начал он тихо. — Ты заведуешь гаремом. Только тебе я могу сказать то, чего не скажу никому другому. Даже своим братьям. Назерке медленно выпрямилась, насторожившись. — Говорите, султан. — Я хочу… — он сделал вдох. — Я хочу взять в жёны Бибинур хатун. Сделать с ней никях. Быть с ней открыто. Не как с наложницей. Как с женщиной, которая станет матерью моих детей. В комнате будто повисла тень. Воздух стал плотнее, лампы зажгли неровные огни. Назерке едва не выронила сына. Она так резко вдохнула, что даже Арлан слегка вздрогнул, сонно зашевелившись. — Что… вы сказали? — её голос был низким, но опасно дрожал. — У моих братьев есть жёны и дети, — спокойно продолжил Влад, будто не замечая её реакции. — У Мади — Айлан, у Темирлана — ты. Даже наследники есть. А у меня? У меня ничего. Я устал быть только тенью их семей. Я хочу быть… отцом. И Бибинур — та, с кем я этого хочу. Назерке обалдела. Её взгляд потемнел, словно кто-то накинул на лицо вуаль. — Бибинур… хатун? — медленно повторила она, будто не веря. — Султан Влад, вы хотите сказать мне… что думаете жениться на той, кто ещё недавно была лишь тенью в гареме? Кто из милости получила право сидеть рядом со мной на чайных вечерах? — Она — больше, чем тень, — Влад посмотрел прямо ей в глаза. — Она — женщина, которая заслуживает быть женой султана. Я решил. Никях состоится. И я пришёл предупредить тебя. Чтобы ты знала и подготовила гарем. Назерке на миг закрыла глаза. Её пальцы сжались на плече ребёнка так сильно, что ногти побелели. — Аллах велик, — сказала она тихо, но в голосе звучало не благоговение, а ледяной вызов. — Он посылает испытания тем, кто думает, что удерживает власть. Она посмотрела прямо на Влада, не пряча огня в глазах. — Вы уверены, султан… что ваш выбор не разрушит гарем изнутри? Что не зажжёт такую искру, которую не потушат даже стены этого дворца? Влад чуть прищурился. — Это моё решение. И, Назерке, я хочу, чтобы ты поддержала его. Ты сильная. Ты умеешь держать лицо. — Он повернулся к выходу. — Подумай над этим. Султан Влад уже подходил к дверям. Его шаги были размеренными, как у человека, уверенного в своём решении. Он сделал то, зачем пришёл: известил Назерке. Оставил ей приказ. Ушёл, как властитель, который не терпит возражений. Он почти коснулся бронзовой ручки двери, когда за его спиной раздался голос — холодный, ровный, с едва уловимой дрожью, но отнюдь не от страха: — А вы знаете, султан… кто убил Леру хатун? Вашу любимую наложницу. Единственную, к кому вы когда-либо чувствовали… не просто влечение. Он замер. Пальцы всё ещё на ручке. Спина выпрямилась. Пауза повисла, как перед боем. Назерке поднялась. Голос её стал тише, как предгрозовой ветер, но в нём была сталь. — Кто пролил кровь женщины, которую вы почти объявили своей невестой… Кто оставил её умирать? Она сделала шаг вперёд. Арлан спал — она оставила его в колыбели. Теперь её руки были свободны. Свободны — говорить войной. — Бибинур хатун. Та, что сегодня украшает ваш ум. Та, что улыбается вам в чайных залах. Это она приказала. Непрямо. Через служанку. Через яд. Через зависть. Тишина была звенящей. Влад медленно повернулся. Лицо его побледнело — едва. Но в глазах появился огонь. Не просто раздражение. Гнев. Настоящий. — Ты… — голос его был низким. Он шагнул ближе. — Не забывайся, Назерке. Ты султанша. Мать наследника. Но не королева суда. — Он прищурился. — И если ты решишь играть словами в кровь… будь готова ответить за каждую каплю. — Я уже заплатила своей, — ответила она спокойно. — А ты… платишь своей памятью. Поступай как хочешь. Но не говори потом, что тебя не предупреждали. Он ещё секунду смотрел на неё. Затем резко развернулся, распахнул дверь, не оборачиваясь. — Дәукәт! — голос был звонким, как сабельный звон. Из тени вышел евнух, низко поклонившись. — Да, мой повелитель? — Приведите Бибинур хатун в мои покои. Сейчас. — Слушаюсь, султан. Влад пошёл вперёд, шаги его гремели, как удары по каменной плитке. Дверь за ним закрылась с резким щелчком. Назерке осталась одна. И всё же — не сломленная. Она вернулась к колыбели. Арлан спал, не зная, что мир вокруг него начинает трескаться. Назерке склонилась над сыном. Прошептала, почти не дыша: — Пусть он не поверит. Пусть он отвергнет. Но я посеяла сомнение. А сомнение — сильнее любого клинка. Внутренний двор гарема. Вечер. Воздух сгустился. Сумерки опустились на купола, и белый мрамор будто стал серым — холодным, враждебным. Слуги передвигались быстрее, тише. Гарем чувствовал: что-то началось. Бибинур хатун сидела в своём балконном покое, перебирая браслеты. Руки её работали, но мысли были далеко. Последние разговоры с Сашей не отпускали — как будто где-то в груди что-то уже знало, что всё меняется. Три удара в дверь. Она подняла голову. — Войдите. Дверь отворилась, и на пороге появился Дәукәт, старший евнух, как всегда прямой, почти статуэтный. Но в его лице не было обычной вежливой пустоты. — Бибинур хатун. Султан Влад ждёт вас в своих покоях. Немедленно. Она медленно встала. — В таком часу? — голос её был твёрдым, но внутри что-то дрогнуло. Дәукәт опустил глаза: — Он… не терпит задержек, госпожа. Бибинур не стала спрашивать. Только накинула лёгкую накидку цвета молочной стали, убрала со лба выбившуюся прядь. И пошла. Покои султана Влада. Несколько минут ранее Комната была затенена. Тяжёлые шторы закрывали окна. Лампы не горели — только пара углей в жаровне, и всё. Султан Влад стоял у резного деревянного окна, глядя в сад, но не видя его. Пальцы его медленно, почти бессознательно, теребили кисточку пояса. Его дыхание было ровным, но внутри — буря. Лера хатун. Её лицо снова всплыло в памяти — как она смеялась, как плела цветы в волосы. Как пела по утрам. И — как он одним днем он просто ее не нашел. Он никогда не знал, кто это сделал. Лишь шепотки: “ревность”, “ошибка”, “месть другой женщины”. Но теперь Назерке сказала имя. И всё… стало возможным. Бибинур. Он вспомнил её тогда — красивая, блистательная, полная жизни. Завораживающая. Но иногда… слишком острая в словах. И слишком спокойная, когда другие плакали. Это возможно. Это может быть правдой. И он почувствовал, как сердце его не просто сжалось — отпрянуло. А если она действительно стояла за этим? В этот момент дверь отворилась. Тихо. Осторожно. Бибинур вошла. Она выглядела как всегда — собранно, грациозно, спокойно. Но когда её взгляд упал на лицо Влада, её шаг замедлился. Что-то было не так. Очень не так. — Повелитель, — она склонилась в глубоком поклоне. — Вы звали меня. Влад не ответил сразу. Он медленно повернулся, и свет от жаровни упал на его лицо — и там не было ни тепла, ни желания. Только боль и холод. — Сядь, — сказал он тихо. Она села на край ковра, как положено. Не поднимая глаз. В комнате тишина натянулась, как струна. — Бибинур, — начал он ровно, но его голос был как шаг на лезвие. — Ты ведь знаешь, что я всегда… уважал тебя. Что я ценю твой ум, твоё присутствие. Что я думал… сделать тебя женой. Она чуть приподняла глаза. Но не улыбнулась. Чувствовала — рано. Он сделал шаг ближе. Медленно. Каждое слово — как камень. — Но прежде чем я это сделаю… Я хочу услышать только правду. Пауза. — Это ты была? — он склонился ближе, и в голосе его зазвенело что-то металлическое. — Это ты жестоко избавилась от Леры хатун? Ты стояла за её смертью?