Помощницы

      Мебель в белоснежных чехлах, огромные арочные окна от каменного пола до высоченного потолка, свежие, упругие листья папоротников и едва ли комнатных пальм — всё пребывало в безукоризненной чистоте. Лис дисциплинированно поддерживал порядок в давно опустевших залах. Светлый, но уже розовеющий закатный воздух ворвался в замерший холл вместе с гостями. Мел плёлся последний. Голова, утратившая всякую связь с шеей, угрюмо повисла. — Комнаты готовы, только белье, кажется, еще сыровато. У вас есть час, пока я приготовлю ужин. Не рекомендую задерживаться, микроволновка работает через раз, будете есть холодное, — миролюбиво раздавал указания Лис, бодро шествуя во главе растрепанной, неумытой троицы.       Дом внутри выглядел более современным, чем ожидалось от его наружного, размеренного величия, но каким бы неотразимым он не казался, девочки не решались открыто глазеть по сторонам, давая волю лишь изумленному взору бросаться на те диковинные предметы, которые попадали в поле их жадного зрения. Предметов было не так уж и много, главные роли здесь принадлежали солнцу и тени. Общая мягкость оттенков, рассеянный сквозь длинные, частые листья свет, сглаженность форм — всё диктовало легкое, веселое настроение, праздничный уют. Широкая стена, похожая на монументальную ширму, возникала прямо по ходу движения квартета в центре просторной гостиной, выступая умелым фоном для двух замечательных винных шкафов, отделанных песочным мрамором, столика для коктейлей и лишь пары добротных, низких кресел. Гостей здесь никогда особенно не водилось. Лис взял левее к западной лестнице наверх, на втором этаже он подготовил комнату для девочек, бывшую спальню старой гувернерки Мела по четырем основным языкам, ныне пустующую, как и все остальные спальни. — Только сир не сообщил, что девочек будет две. Впрочем, ничего удивительного, за столько лет я бы мог это предусмотреть и самостоятельно, — без единой задней мысли, лишь от чистой любви к колкой иронии подметил ничего еще толком не знающий Лис. Вжать голову сильнее Мел просто физически больше не мог, наблюдая русый ухмыляющийся затылок. Всё, что ему оставалось — это беззвучно взвыть. Благо девочки были так увлечены впечатлениями, что, кажется, ничего и не поняли. — Постель будет одна на двоих, я не успею высушить дополнительный комплект белья. Из свежего — только моё, гостевое лежит еще с прошлого века, ни совесть, ни репутация мне не позволят предложить его хоть сколько-нибудь прямоходящей, благовоспитанной персоне, тем более таким прелестным гостьям, — чуть обернулся Лис, чтобы подмигнуть девочкам, но понял, что разговаривает сам с собой. — Ах, конечно-конечно, как я мог забыть. Стандартные процедуры. Сир, я вам, я всем не устану повторять — нам следует, нет, мы просто обязаны накидывать процентик за спецэффекты. Если вы полагаете, что вам достаточно ваших рудников, то, ради Нергала, я сам этим займусь, лишних денег не бывает, а на этом можно озолотиться может быть и поболее, чем на ценных металлах. Стоило девочкам преодолеть странную, необъяснимо и несоразмерно гигантскую толщину этой ширмоподобной стены, как движение их мгновенно зацементировал всеобъемлющий ступор. Мел, блуждающий в умственных и чувственных своих перипетиях, неуклюже врезался в Пери, та в свою очередь влетела в Лизочку, которая первая и зародила эту цепную реакцию торможения. — Я только очень прошу — не более десяти минут на ошеломление. Сир, назначаю вас ответственным за расписание, когда очнутся, покажете девочкам их спальню, а я пока поднимусь наверх, принесу вам банные полотенца.       Три ядерных удара подряд — такова была гарантированная инженерами прочность этой стены. Говорили, она и семь выдержит, но учитывая то, что во всех четырех секторах разработка ядерного оружия была запрещена еще восемьсот лет назад, а стене было не более двадцати пяти — это не имело особенной разницы. — Что это? — Пери была первая, кто решился хотя бы на шепот после минуты оцепенелого молчания. — Это ваша сестра? — не сводя глаз с большого, прямоугольного холста, пролепетала Лизочка. Исступление от созерцаемого до того захватили ее сердце и дыхание, до того она преисполнилась благоговения и восторга перед изображением на картине, что фамильярное «Мелечка» само собой исключилось из возможного употребления. — Сестра? Нет, ни сестер, ни братьев у меня нет, — улыбнулся Мел, который сам не без удовольствия замер, глядя на портрет. — Это моя бабушка. Серена. Серена Вальдена. Он давно не видел полотно. «Каждый раз — как первый» — с теплотой подумал он. Ребенком он часто прибегал в свое хранилище в мире N, чтобы единолично им полюбоваться. Нигде ему не находилось места. Куда бы ни пробовали вешать холст — всюду он вытеснял остальное. Ничто не уживалось рядом. Его пытались подружить с гобеленами, силились подобрать рамы, интерьеры и освещение. Портрет носили из залы в залу, из особняка в особняк. Результат был всегда один — каждый, кто сталкивался с портретом, впадал в отупелое упоение и содрогание. Ужин или чай, светский вечер или дружеская беседа — всё заканчивалось всегда одинаково. Серена срывала любое мероприятие, останавливала самые важные, самые пылкие и неотложные речи. Кто заражался особенным экстазом, уверял, что здесь нужен алтарь, другие на волне чарующей эйфории предлагали возвести храм, постарше и помудрее острили, что госпожой Вальдена можно изгонять не то что некросов, самих духов изничтожать как класс. Шутки шутились, энкеры воспитанно похохатывали, а кто близился разменять свое первое столетие, те отлично помнили, что и алтари, и храмы, и святилища, и тысячи, и тонны сокровищ, и безумные, беспрецедентные, феноменальные дары уже не раз приносились к ее сказочным ногам. Слишком много воспоминаний, слишком труден был, слишком утомителен этот восторг. Портрет унесли в хранилище. А когда возвели Алый Сад, то было решено, что это будет для него идеальным, уединенным пристанищем. Потом, конечно, неловко чесали макушки, когда столпотворение у портрета возобновилось. Отчего вдруг решили, что результат будет иным — осталось без ответа, но эта полутораметровая в толщину стена появилась в доме практически сразу. Портрет скрыли за ней от нечаянных взглядов. Все испытали общее облегчение. Ни стульев, ни диванов рядом предусмотрительно решили не ставить, иначе Лису бы пришлось отскребать зрителя лопаткой для гриля. Правда и соблазном насладиться госпожой Сереной никто не пренебрегал. Домашние не упускали случая подойти к ней, Мел с детства разговаривал с портретом, когда никто не видел, эта женщина даже его вводила в гипнотическое, сладостное парение, хоть и родная бабушка. Он очень любил Серену, пусть и не знал ее лично. — Где же она сейчас? — немного пошатываясь, обернулась к Мелу Лизочка. — Она умерла раньше, чем я родился. Почему-то Лизочка ничего не ответила, снова повернулась к Серене: — Слишком, слишком красивая… Красота гибельная, страшная. Даже смотреть на нее больно, хоть и глаз оторвать невозможно. Почему она умерла? Она умерла молодой? — Она не дожила даже до сотни. Это почти всё равно, что погибнуть в юности, если переводить на человеческий возраст. — До чего хороша, Мелечка. До чего страшное горе. Хотя бы портрет остался, но убеждена, кто видел ее настоящей, уж никогда ее ни из сердца, ни из разума не изживут. Тут никакими ядами, никакими зельями воспоминания не вытравить. Уверена, в жизни она была еще краше… — Как это краше? Да не может живое существо быть настолько красивым, хоть человек то, хоть энкер… — сорвался дрожащий голос Пери. Она совсем не двигалась, не моргала, она всё стояла в одной позе с первой секунды, что увидела портрет, всё глядела. — Я бы так же подумала, не увидь я рисунок, — спокойно ответила Лизочка. — А теперь вижу ее и точно знаю, что как бы портрет не был хорош, как бы умел не был мастер, это лишь бледная копия ее красоты. Жестокая судьба. Великолепная. К такой красоте иной быть и не может… Больше никто ничего не говорил, продолжая смотреть на женщину с черными, как горячая, жирная нефть, длинными, гладкими волосами, ниспадающими на голые, совершенные плечи, на бархат, отливающий такими же кобальтовыми рефлексами, переданными внуку с удивительной точностью вместе с очерком носа, чуть высокомерным разрезом глаз.

***

      «Отмыться, отмыться. Смыть этот день, эти сутки, последние пару десятков лет и самому стечь в потоке пенистой жижи, только бы не застрять в сите для стока вместе со своими же отслужившими волосами». Он так тщательно намыливался, но только в конце, когда уже сушил волосы, обратил внимание, что живот его равномерно и атласно блестел в рассеянном свете запотевшей лампы: ни царапины не осталось. Он потёр и даже прощупал место бывшего ранения, да так усердствовал в проверке целостности, что чуть не наделал новых дыр. «Нужно хорошенечко их накормить. Да. Пусть едят. Много едят». Ему хотелось скорее хоть как-то нивелировать эту услугу, которую девочки нежданно, негаданно и совершенно бесплатно ему оказали.       На кровать Лис положил его одежду, которая годами оставалась в шкафу, и которую он наспех отпарил, чтобы сбить хотя бы пыль. Мел без труда влез в свои старые вещи. После стольких лет талия его не прибавила ни сантиметра в толщину, может быть толстовка стала тесновата в плечах, но так было даже и лучше. На столике у кровати он неизменно обнаружил бордовый флакончик. Лис предусмотрел даже это. Минут пять он просто сидел на краю своей старой постели и смотрел в одну точку, какой-то скол в бежевых досках. Глаза то слипались, то разлипались с тревожной быстротой, а поднять голову у него ни смелости, ни сил не хватало. Толстовка начала ощутимо давить, стены и потолок нависали кругом. Он схватил флакончик. Привычный, любимый запах сладкой вишни, будто только из пирога. Но никакого ощущения дома, никакого ощущения себя он не находил, как бы не силился вдыхать переслащенный аромат. Разбрызгал больше, на запястья, волосы, шею — тщетно. Правда, Алый сад никогда не был по-настоящему его домом. Здесь он скорее пребывал в гостях, вот и комната его изначально подразумевалась как лишняя гостевая, но он так часто сбегал сюда из мира N, что Лис закрепил ее за ним.       Почти неуловимое, тонкое натяжение незримых нервов под мечевидным отростком. Мел отпружинил от матраса с утрированными, лишними движениями, чтобы сбить, на корню пресечь знакомое, гнетущее ощущение у ребер. Выскочил из комнаты. — А вы чего в темноте стоите? — Тебя дожидаемся, Мелечка. Пери и Лизочка стояли по стенке практически у самой его двери в оранжевом, вечернем сумраке длинного коридора. Он молча прошел вперед к лестнице, они посеменили следом. Мелу было до того на них в тот момент наплевать, что он даже не заметил, что девочки несколько переменились. Лизочка к ужину надела свой единственный и самый незаношенный наряд. В нем ее и доставили в интернат два года назад. Пери знала, как было важно сохранить хоть какие-то родные сердцу вещи из доброго, человеческого прошлого. Она помогла спрятать под паркетные досточки у кровати красивое, дорогое, шелковое платье, чтобы ничьи любопытные руки не добрались до ее крохотных сокровищ. И радости Лизочки нельзя было счесть, когда после горячего, щедрого, невиданного душа с замечательной тропической лейкой и вкусными, душистыми шампунями и мылом они с Пери все-таки втиснули ее в малинового цвета маленький, оборчатый, нежный корсет: — Хоть не зря голодали, Пери. Я так боялась, так боялась, что не влезу. Чуточку коротковато, но я аккуратно буду носить. Главное теперь — не объедаться, чтобы по шовчикам не разошлось, — вертелась вокруг огромного зеркала Лизочка, поправляя и взбивая пышную, кукольную юбочку. Так ей хотелось Мелу угодить, нравиться ему, показать, какая она на самом деле опрятная, воспитанная девочка, чтобы он не сторонился ее, не чувствовал брезгливость к ее жалкому, замызганному костюмчику, несвежей голове и сбитым кое-где коленкам. Как стыдно ей было за свои прохудившиеся туфельки, за подшитые носочки, когда вокруг все было пронизано таким вкусом, такой непринужденной, элегантной роскошью, но усилия ее и чаяния оказались излишни, Мел на нее даже не посмотрел.       Обещанный ужин уже был готов, когда он привел девочек в просторную, светлую столовую, выходившую прямо в сад. Огромные окна были распахнуты, закат протекал внутрь, отдавая свою палитру белому мрамору пола и длинной монолитной столешнице. Старины тут не привечали, хоть и энкеры. Всё что напоминало здесь о книжных усадьбах прошлого — два сияющих подсвечника. Килограмма по четыре золота на каждый, с какой-то россыпью драгоценных камней, но уж очень мелких, не больше черного боба, чтобы представлять интерес. Лис их притащил из собственного хранилища, они ему давно надоели и мозолили глаза, а здесь, как он не без основания утверждал, они вносили плавную интригу в броскую геометрию ар-деко. — Разумеется, с опозданием. Ваша же картошка стынет, сир. Варёная, как вы любите. Посолите сами. Если хотите, могу нарезать хлеб, но вы его никогда не едите. Морковки я не терплю, поэтому из сладкого вам — только клубничное варенье. А для нас, милые барышни, мой фирменный, изумительный — я настаиваю — изумительный мясной рулет с абрикосовым соусом, бланшированная в сливочном масле спаржа, паштет из форели с тостами, а на десерт… — Лис весело покосился на безразличного Мела, — Нет, не волнуйтесь, сир, никто на ваше унылое варенье посягать не дерзнет. А на десерт исключительный, ангельский бисквит с соленой карамелью и яблоками, — самодовольно декламировал он, взяв на себя обязанность вести ужин и вежливую, светскую беседу. Мел вскользь ему кивнул, видя, что тот решил облегчить ему вечер и занял девочек сам. Безмолвно, не дожидаясь приглашения, он мрачно сел в дальний угол прямоугольно стола и снова уставился перед собой. — Что за чудо, господин Люсьен, что за чудо! — почти хлопала в ладошки Лизочка, всеми силами стараясь показать благодарную радость, пока Лис галантно пододвигал ей стульчик. — А посуда до чего дивная! Это западный фарфор? Тонкая работа, как будто Хаолианская мануфактура, но я могу ошибаться. Пери, посмотри, до чего изящный орнамент. Та только что могла — это согласно дергать головой, почти не соображая, с чем именно она согласна. Она таких названий никогда и не слышала, но раз Лизочка хвалила, значит, явно было что-то приличное. Она шумно и быстро пододвинула себе стул, чтобы Лис ни в коем случае не добрался и до нее. Пери страшилась и избегала всех этих «богатых» правил застольного этикета. Ей было неловко уже просто сидеть с ними за одним столом. Если Лизочку удалось одеть хотя бы в приличное платье, то всё, что смогла придумать Пери в качестве вечернего туалета — это получше начистить и подвязать кое-где сандалии. У нее даже юбки никакой не нашлось, она была ровно в том же, в чем и вчера, в чем и неделю назад. Утешало то, что платье было недавно постирано забористым хозяйственным мылом и еще не успело сильно засалиться. — Безукоризненно точное попадание, госпожа Елизавета. Я ведь верно произношу ваше полное имя? — Да что вы, я просто Лиза, — стушевалась она, нечаянно и правда осознав, что ведь когда-то она действительно была княжной Елизаветой, и носила одну из самых благородных фамилий восточного сектора. — Вы совсем не просто Лиза, — приветливо произнес он, — Долго не решался спросить, но я охвачен чрезвычайным любопытством, возможно, это какая-то новая женская мода, о которой я еще не осведомлен, но отчего же у вас у обеих мокрые волосы? Мел даже вышел из своей отстраненной задумчивости и удивленно нахмурил брови. Он только сейчас и обратил внимание на девочек, озадачившись не меньше Люсьена. Пери и Лизочка растерянно переглянулись и, будто впервые друг дружку увидев, сами подивились несуразности своего вида. Лизочка потупила взгляд. Ее сразил небывалый стыд. А она-то себе навоображала… Вертелась юлой у зеркала в предвкушении званого ужина… Перед глазами у нее так и стояла эта срамная картина с собой на переднем плане: «Влезла, как дурная провинциальная фря, в свое коротенькое, детское платье, фантазировала из себя барышню, хвалила господские тарелки… А сама-то, сама… Мокрая, общипанная курица!». Краска сплошь залила ее сникшее, страдающее лицо. — Нельзя было сушить… — уткнувшись глазами в рулет, наконец-то пробормотала Пери, — Чтобы не шумели… Мадемуазель ненавидела шум фена… — прошептала в заключение она и спрятала руки под стол, скукожившись и уменьшившись в размере раза в четыре. Теперь уже переглянусь мужчины. — Вечера сейчас теплые, но окна следует закрыть от сквозняка, так и простудиться недолго, — было поднялся Лис, но Лизочка тут же подпрыгнула со своего места. — Как вы добры, господин Люсьен, как мы вам благодарны, но не нужно лишать себя такого чудесного вечернего ветерка из-за нашей глупой рассеянности. Невежливо так выходить из-за стола, но оставаться в подобном виде нам возможности нет никакой. Пожалуйста, прошу нас извинить, мы приведем себя в порядок и вернемся. Ждать нас не нужно, мы совсем скоро, — не смея поднять глаз, Лизочка сделала незаметный поклон и ринулась прочь, прихватив с собой Пери, которая снова шумно отодвинула стул и неуклюже, криво поджала колени, пытаясь повторить поклон за Лизочкой.       Оставшись наедине с Лисом, Мел испытал огромное облегчение и откинулся на обеденном кресле: — Я уже пожалел об этом раз восемьсот, — ощущая на себе ожидающий взгляд, ответил он в потолок. Пришлось кратко и сухо пересказать о приключениях в мире R, о подвигах Мела в Нейтральной зоне Лис был и сам уже прекрасно осведомлен. — И что теперь? — приступив к тостам с форелью, непринужденно уточнил Лис. — Я не знаю. Я не знаю даже, куда мне идти. Мне некуда. Никак. Нигде. Кто я теперь? Я не знаю ничего. А теперь еще эти двое. Я прожил столько лет, а по сути… Я ведь и жить-то толком не умею… — ковыряя серебряной вилкой остывшие, рыхлые куски, обреченно ответил он. — Научитесь. Жизнь быстро учит. — У нас есть что-нибудь покрепче? Я помню в баре всегда держали эту мерзкую зелень. — В моем возрасте уже пора отдавать предпочтения травам, улучшающим перистальтику, поэтому могу предложить лишь пучок вчерашней кинзы. К тому же девочки очень милы и почтительны, чтобы запивать их подобной микстурой. — Может, хотя бы водка? — снова смотря в одну точку, безнадежно попытался Мел.       За все время, что Лис знал Мела (а Лис был одним из первых, кто взял на руки двухнедельного, общительного, хорошо упитанного Мелеагра в симпатичном махровом комбинезончике с зелеными зайцами, который добродушно радовался и улыбался абсолютно всем, кто приходил с ним познакомиться), он только пару раз видел того настолько раздавленным. Что Лис действительно в нем уважал, что искренне в том располагало — это отходчивость, легкость характера. Способность не унывать, даже когда очень плохо. Когда Мел просто входил в комнату, всем будто светлее становилось. У него и рука была легкая, он почти всегда выбрасывал шестерки. Мел был одним из немногих знакомых мужского склонения на памяти Лиса, кто мог с первого раза качественно уложить волосы (но это уже из списка подленьких свойств). Он закончил с тостом, взял белоснежную салфетку с колен, тщательно вытер пальцы, положил ее рядом с тарелкой и вышел из комнаты. Через пару минут он поставил тяжелый хрустальный графин на стол и один бокал. — Омерзительно, — сделав внушительный глоток, откашлялся Мел, — ненавижу водку. Он подвинул ближе пиалу с вареньем и вывалил в бокал добрую половину, заедая прямо оттуда. — Очень хорошо чистит стекла. Я всегда держу пару бутылочек. Мел залил остатки варенья следующей порцией водки, вяло помешал и залпом выпил ещё треть стакана: — Я даже пить не научился. — Зачем же вы пьете? — Люблю, когда мир упрощается. Чтобы хоть иногда быть ему под стать. — Весьма опрометчиво. — Всегда опрометчиво. И всегда в дрова. Ладно. Забери графин. У меня тут две подружки нарисовалось. Буду учиться жить, — угрюмо усмехнулся Мел. — Вы возьмете их с собой? — Я сначала хотел тебе их слить, но у тебя будет другая задачка. Я выкупил, вернее, обязался выкупить ещё с дюжину таких же подружек. Вот ты ими и займешься. Не смотри на меня так. Я сам ничего не знаю. Просто забери их, место я точно узнаю. Забери и пристрой куда-нибудь. Куда угодно, вообще без разницы. Просто нормально пристрой. Денег не жалей. Мне нужно как-то тихо теперь вывести всё со счетов. Если они уже не закрыли мне доступ… — он тяжело выдохнул, поставил локти на стол и начал с силой тереть ладонями лицо. С минуту они сидели молча, — Я попробую перевести. Мне нужен поддельный счет. Получается, нужно поддельное имя? Твою мать, Лис, во что я вмазался? Лучше бы героином, — нервно и глухо засмеялся он, — Что нужно, новый идентификатор? Сделай, достань, я не знаю, придумай… Мне нужно золото. Хотя бы мое золото. Я не могу остаться еще и без него. Попробуй вывезти из моего ближайшего хранилища. Сколько сможешь, выскреби хотя бы сотню. На первое время… Сто тонн — это сколько для человеческого мира? Я ведь не раз там бывал… Но какое мне было дело до ценников?! — он раздраженно отшвырнул тарелку с изнасилованными картофелинами и снова замолчал, — На пару месяцев хотя бы хватит? Лис всё это время спокойно глядел на Мела и только что головой не качал, правда, вздох снисходительной усталости сдерживать не стал. — Что, не хватит? — неподдельное беспокойство выразилось в изможденных, уже чуть поплывших глазах Мела.

***

             Девочки по очереди терзали большой, тяжелый фен. Первые десять минут ушли только на то, чтобы разобраться с кнопками. — Дюже умный для таких бестолковых голов, — хмыкнула Пери и неумело начала раздувать прядки в разные стороны. — Как же мы так опростоволосились? Неужели мы до того одичали в интернате, что никто из нас ничего и не заметил? Одичали, Пери, одичали… А это моё: «Можете нас не ждать»! Какой срам! Да кто мы такие, чтобы нас еще и ждали? Где мы, а где эти два замечательных господина, словно из книжки? Как мне стыдно, как стыдно! — А что ты перед ними так стелешься? Что они, по-твоему, волос мокрых не видали? И нечего нам перед ними дамочек корчить… Было бы перед кем… Два гуся каких жирных. — Господин Люсьен так щедр и великодушен! Ты и здесь недовольна? Пери раздраженно обернулась и угостила Лизочку обильной порцией осуждающего прищура, а потом и вовсе выключила фен, грозно бросила его на каменную столешницу и уперлась руками в бока: — Господин Люсьен, ишь ты! Еще одна гадина! Выряженный весь, нализанный, просто мусье с открытки, фу! А видала, какие камни на себя навешал? Запонки-то одни чего стоят: алмазы по полкило! Заколки, платочки в горох! С жиру неймется, золотом своим гремит, не знает, куда девать! Один другого подлее! Гадюка-то наша вон, весь залоснился аж, как помылся. Намазался, завонял как сладко! — Я ушам своим не верю! Они очаровательно выглядят! Ты бы хоть из благодарности так не зубоскалила! Посмотри, где мы оказались, куда господин Мелеагр нас привез, откуда он нас забрал! Какой дом, белье шелковое, белоснежное постелили, господин Люсьен сам стол накрыл, да с каким вкусом! — А мы их просили, господинов-то? — огрызнулась Пери. Лизочка совершенно обомлела: — Да они же… Он же… Как ты… Пери, что ты? Мелечка же такое для нас сделал… — Это какое — такое? Мы ещё не знаем, какое он сделал. Мы не знаем. Мы его не знаем. Сутки знаем. И ничего хорошего я про него пока сказать не могу! — Да как же это? Как же ничего хорошего? — А что хорошего? Что? Из какой корысти он нас забрал? Окончательно потерявшись, у Лизочки лишь по-рыбьи открывался рот, но никакая убедительная аргументация не приходила под руку, до того ее сразила упрямая, сердитая воля Пери. Всё что ей оставалось — это всплеснуть руками, хоть как-то парируя. — Что глядишь? Нечего сказать? — язвительно и хитро склонила на бок чистенькую, блестящую головку Пери, — Стоило двум расфуфыренным гадинам позвенеть золотишком, как ты и мозги последние растеряла? Быстро же ты часики позабыла, — довольная своим едким уколом, она деловито сложила ручки на груди и с ощущением беспрекословного триумфа наблюдала за Лизочкой исподлобья. Пышная малиновая юбочка, казалось, осунулась вместе с Лизочкой. Слабость охватила колени, она потащилась прочь из ванной, едва перебирая ногами. У Пери разжались и задрожали губы, она тут же бросилась следом. — Прости, прости меня, дуру такую! Лизочка, прости! Это всё он, это он, гадина! Это из-за него! Ляпнула со зла! На него надо было, а я на тебя! Я нарочно про часики, зло и нарочно сказала, я знаю, что зло и неправду! Прости меня, дружочек, прости! — горячо и сердечно каялась Пери, снова наглаживая прохладную, шелковистую спинку, которая часто вздрагивала, упав рядом с кроватью.       Тихо прижавшись друг к дружке, девочки сидели на холодном полу, пока солнце не скрылось за опушкой старых дубов. В двери и окна вползала подсиненная сумеречная сырость. Нужно было возвращаться к злосчастному ужину. — Зачем же обратно в узелок? — удивленно подняла голову Пери, смотря как Лизочка небрежно, почти рассерженно расправляется с платьицем, — Какая ты в нем была куколка! — Ни к чему это, Пери. Да и выросла я из него совсем. Глупо было и доставать… — Вовсе и не глупо! К такому столу как раз! К гадинам твоим подходящее, — не удержалась та, но сразу виновато заулыбалась. — Пойдем. Мы и так неприлично долго отсутствовали, — холодно поглядев на себя в зеркало, Лизочка оправила свой старенький розовый костюмчик и пошла к лестнице.

***

      Когда они подходили к столовой, их остановил непривычно мрачный голос Мела. Между ним и Лисом, очевидно, происходил какой-то личный, тяжелый разговор, и девочки неловко застыли, не решаясь его прервать. — Вот он и послал Фергарна. Он знает, что Эдриан даже со мной считаться не будет. Пристрелит, как собаку, и глазом не моргнет. — Я думаю, что вы как обычно преувеличиваете. — Преувеличиваю или нет, а я, кажется, своими руками состряпал рой… Ты только вдумайся в это, Лис… Ещё и рой… Но я уже почти ничего не помню, я мечтаю забыть всё, всё… — Позор фееричный, да. Вы отличились изрядно. Правда, кажется, вы снова поспешили с выводами… — Ну, нет! Хватит! Я насмотрелся! Я видел своими глазами! Это невыносимо больше ни секунды. Я не могу. Терпеть это, делать вид, что не было — это даже хуже моего позорного бегства. Я достаточно делал вид. Я двадцать шесть лет смотрю и делаю вид, что не вижу. Я даже не знаю, как можно опуститься ниже меня. Нет, лучше пусть Эдриан и правда меня пристрелит… Он давно смеётся надо мной и правильно, правильно смеётся, я бы на его месте тоже смеялся. Нет, правда. И кто его осудит после этого? Генерал исполняет свой непосредственный долг, вершит закон. А быть мной — высшая форма преступления. И ты свидетель. Ты видел всё с самого начала. Ты знаешь всё, что было, когда это началось. — Я не имею ни привычки, ни любопытства подсматривать за чужой жизнью. — Там не надо подсматривать. Никто ничего не скрывал. — И снова ваши преувеличенные догадки. — Опять будешь меня уверять, что никогда ничего не видел? — Давайте так, несколько лет назад я вам уже отвечал. Я скажу второй раз и последний: я никогда не видел ничего, в чем вы, как верно вами подсчитано, двадцать шесть лет себя убеждаете. Ситуация, скажем мягко, скверная, не спорю. Моральная ее сторона — неоднозначна и решению простому не поддается. Выглядит всё дуально, и здесь вы верны. Но фактического подтверждения у меня никогда не было. Я никогда и ничего не видел и даже не слышал такого, что могло бы подтвердить ваши лихие обвинения. И на этом более прошу с этим вопросом ко мне не обращаться. Я, признаться, утомлен этой историей, даже косвенно ее касаясь. А я не хочу касаться никак, я наблюдал за свою жизнь слишком много историй и, честно говоря, мне они надоели. Мне нравится моя жизнь от и до, и отягощать ее посторонними драмами, пусть даже этой семьи, мне и неинтересно, и утомительно. Это ваша жизнь и ваша семья, меня в это втягивать не нужно. Все эти треугольники всегда, всегда — уж поверьте моему трехсотвосьмидесятилетнему опыту — всегда заканчиваются одинаково плохо. Плохо всем. Абсолютно всем участникам. В вашем же случае — это обречено на вершины бесполезного страдания и боли. Не надо опять меня спрашивать, почему он это сделал. Он это сделал, потому что он такой. А вы это сделали, потому что вы такой. И на этом закончим. Хотя нет, ещё парочку слов: не все участники треугольника всегда выживают. Это статистический факт, рекомендую прислушаться. Второе: ничто так не облегчило и не украсило мою жизнь, как брак. Тоже смело могу рекомендовать. Вам — особенно. А теперь меня ждёт хорошая книга и горячий чай. Увидите Эдриана первым — передайте от меня привет и просьбу быть нежнее с шиповником.       Смущенный кашель Лизочки поставил неловкую точку в реплике Лиса. Мужчины невесело уставились в арку. Черные глаза Мела глядели настолько черно, насколько и положено таким жестоким глазам. Если бы Пери не держала ее за руку, Лизочку бы размозжило о белые плиты. Она глядела себе под ноги. Даже Пери опустила голову, подчиняясь силе этого взгляда. Мел делился добротой, когда сам того хотел. Он хотел не всегда. Как бы Пери не храбрилась, демонстрируя когти и зубы, она остро ощутила, какое именно место она занимала в пищевой цепочке. — Тогда давайте проверим микроволновку, вы обязаны восхититься рулетом! — как ни в чем не бывало, поднялся им навстречу Люсьен. Лицо его вновь источало спокойное радушие, но девочки навсегда запомнили эту ледяную, безразличную серость, нечаянно себя обнаружившую. Мел поднялся следом, движимый не столько правилами этикета, безукоризненно вшитыми в него с пеленок, сколько желанием остаться одному. Если девочки посчитали, что главная причина этому — они, то жестокая правда заключалась в том, что он о них с наслаждением забывал всякий раз, когда не видел. Очень естественно им улыбнувшись, он забрал свой бокал с грязноватыми бордовыми остатками и откланялся, не проронив на прощание ни слова.

***

      Он пробовал полулежать, шурша тугими чехлами от пыли, он вставал, он садился вновь и хватался за голову. Снова ложился. Снова вставал. Взгляд на старинные часы в гостиной (то ли прабабки по матери, то ли троюродного прапрадеда, что прожил девятьсот лет и застал, кажется, еще те времена, когда энкеры, по обыкновению своему, не устояв перед соблазном людского невежества, разделяли богов по специализации) — с момента последней сверки истрачена ровно минута. Он вспотел, не находя себе места. Под мечевидным отростком без малейшего стеснения уже вовсю копошился привычный зуд. В Алом саду не было ни одной координаты, ни одного дюйма, который бы с возрастающей силой его не тяготил. Нет, сидеть он точно больше не мог. Очередной, беглый взгляд на лестницу. Зуд охватил нижние ребра. Он выключил верхний свет, невольно разбирая обрывки разговора, доносившегося из столовой. Всё, что сейчас он желал — бутылку медицинского спирта. Хотя бы половину. С бутылки мог бы и кони двинуть, что тоже неплохо, если не быть пессимистом, а он всё-таки любил, когда стакан наполовину полон, а девки наполовину раздеты. Когда ты так отравлен, то это лучше любого транквилизатора, адские спазмы тошноты выжимают из тебя любые сомнения, ненависть, страх безукоризненно и досуха. Зуд пробирался от ребер к конечностям с такой самоуверенной неотвратимостью, что, подхваченный им, его, как безвольный, черный мешок, понесло вверх по ступенькам.       Он ступал тихо, бессознательно выбирая, как беззвучнее пристроить ногу, чтобы вдруг не спугнуть тени, не нарушить эту жалкую, с трудом затянувшуюся пленку, разделявшую его с прошлым. Первая дверь по левую стену — его. Дальше — еще одна бесхозная гостевая, напротив — комната мисс Уорлойл, перезревшей старой девы, строгой гувернерки, которая пыталась пристрастить Мела к поэзии, весьма, впрочем, неудачно. Её дверь. Черная и скользкая, как мазут. В самом углу. Всегда в полумраке, в полуреальности. Он не протянул и метра вглубь коридора, лопнула пленка. Всё вернулось. Всё никуда не уходило. Он просто очень старательно изобретал лазейки и узорчатые, пергаментные ширмы, прячась за ними, как ребенок прячется за деревом, втрое его тоньше.       Генерал шестой армии энкеров, господин Морсейрон-Вальдена с безупречной осанкой, ловким умом, беззаботной улыбкой, вечно забывавший, что когда золотое хранилище заполняется более чем на тысячу тонн, оно автоматически блокируется на пополнение и нужно регистрировать открытие нового, истлел окончательно еще за два метра от ее порога. К двери подползал почти обнищавший, чахлый, презренный горбун Мелеагр. Его сложило вдвое как хорошую, портативную табуретку. Еще на первом курсе жилистый, именитый человеческий балерун (отвоеванный в мир N из западного сектора самим ректором главной академии Элери у конкурирующей свежеиспеченной шарашки соседней провинции, возомнившей себя «молодой кровью энкеров»), появлявшийся в бальных классах исключительно в трико, подчеркивающим все, абсолютно все нюансы старческих, повидавших виды чресл, уже на втором уроке ненавистных танцев так приложил кулаком между ленивых лопаток Мела, что у того искры из глаз повалили, изничтожая всякую тягу сутулиться даже во сне. Были бы гробы в ходу до сих пор, зловредный старик взвился бы центрифугой над Алым садом, долетев до поместья на питательных могильных парах. Дверь высилась над Мелом со зловещим оскалом. Он дернул ручку.

***

      Ему шестнадцать лет. Он снова сбежал из мира N. У него в кармане футляр. Перепрыгнул, кажется, через все ступеньки разом. Воздух горел в его лёгких, он горел в воздухе. Он без стука ворвался в ее комнату. Она, как всегда окружённая диким ворохом книг и учебников, расфокусированно обернулась, не успевая даже выговорить его имя, а потом уже было не до приветствий, они не виделись месяц. — Месяц, три дня, десять часов, вишенка, — уточнил он, когда решил окончательно истребить это ее услужливое платьице. — Уорлойл сегодня особенно злобствует и особенно страдает мигренями в своем логове, она может в любой момент заглянуть, ты даже замок не закрыл. — Пусть бедняжка хотя бы посмотрит, — усмехнулся он, снова нетерпеливо прилаживаясь к ушку и шейке, и плечику, и сказочной впадинке между ключиц, куда он бесконечно нырял и сладко топился каждую из прошлых тридцати трёх ночей. — И, тем не менее, я не шучу. Через сорок минут толстая мегера придет проверять мои переводы, и если я осрамлюсь, то мне придется сидеть за ними до обеда, а я бы хотела пойти пострелять, раз уж ты объявился, и хотелось бы до полудня, солнце и так уже припекает… — Ну, какое солнце, вишенка, больше огня я не выдержу. Тебе разве недостаточно пламени? — Тридцать пять минут, Мелеагр и ни секунды больше. И застегни платье, оно не сильно мешает. Оставшихся мне хватит, чтобы закончить. — Мне, в принципе, тоже. — Ах, Мел, ты всегда так безжалостен ко мне! Сколько языков ты уже выучил? Семь? Восемь? Ты говорил семь. А я с трудом осилила четыре основных. Толстая мегера хоть и толстая, и мегера, но с ней я сильно продвинулась. — Зато тебе не пришлось учить язык восточного сектора, он самый противный. Я до сих пор путаю все эти склонения и окончания. — Неправда. Ты замечательно говоришь, — улыбнулась она, — Что ты ухмыляешься? Смеёшься над моими бренными тяготами? А стоило бы заняться делом, у нас осталась тридцать одна минута.       Ровно через сорок минут в мазутную дверь вплыла утомленная болями Уорлойл. Мел даже брови вскинул от изумления этой безукоризненной точности в духоте и дыму прозаического шкафа, куда его упрятали, как и полагается всем неурочным любовникам. — Не пойдем стрелять, вишенка. Я сейчас не смогу попасть даже в небо, — выпущенный из заключения, он сцепил ее так тесно, что у нее хрустнули грудные позвонки. — Пожалуйста, Мел, ты же обещал поучить меня ещё. Пожалуйста, сходим. А ты помнишь, что у тира есть замечательный, пыльный, жаркий сарайчик, куда Лис складывает свои тяпки и грабли? Об этом ты не подумал? Об этом ты не подумал. Ты часто поспешен и оттого получил всего девяносто баллов по тактике, а я сто. — Потому что ты умница и совершенство, и ты знаешь все сарайчики и шкафчики, и потайные, волшебные пещеры, и мы пройдемся по каждой, моя коньячная вишенка. Только, умоляю, давай сначала уважим сарайчик. — И ты прекрасно знаешь, что я почти не могу тебе сопротивляться. Спустись по старой лестнице. Встретимся через десять минут. — Секунду, стой, — он успел ухватить ее теплую ладошку, — Я очень хотел впечатлить тебя оригинальностью, поэтому сидел каждую ночь и честно пытался изобретать эпитеты. Ночь — худший напарник для молодого человека, который старается быть возвышенным и поэтичным. Меня хватало минуты на полторы, чтобы удержаться выше твоих ключиц. Нужно признаться, что романтик из меня, скажем мягко, не выдающийся. Ты, наверное, уже и сама осведомилась. В общем, — он прочистил горло, — Я оставил умственные свои, жалкие потуги и в итоге соорудил самое вульгарное из возможного. И это последний год, когда я могу выдавать настолько жуткие аллегории, чтобы не прослыть клиническим идиотом, семнадцать нам с тобой только в следующем году. Сейчас. Мне нужно набраться храбрости для этой ужасающей речи. Она с лукавым любопытством всматривалась в его непривычно подвижное лицо и вскинула левую бровь чуть выше, чем правую — одна из ее самых неотразимых ужимок. — Что это у тебя на лице, Мел? Это что, попытка смущения? Правда? Я была уверена, что ты и слова такого не знаешь. — Не на всех языках, но мне льстит, что ты видишь меня таким… таким… — Самодовольным? — Полагаешь, нарциссическое расстройство Эдриана передается воздушно-капельным путем? — Самоуверенным? И да, Эдриан очевидно чихнул на тебя парочку раз. Парочку десятков. — Мне больше нравится — «уверенный в себе». — Самоуверенный, Мел, самоуверенный, — насмешливо закивала она. — Сейчас не о моих выдающихся достоинствах, хотя, конечно, после месяца разлуки я надеялся, что ты будешь питать к ним больше алчной тяги, но не суть, вишенка, не суть. Пожалуйста, не сбивай меня. Клянусь, я уговаривал себя молчать, но меня просто распирает… — он набрал немного воздуха и, пересиливая нелепое свое, и правда непривычное смущение, храбро поднял голову, — Да, твои глаза как изумруды. Я искал такой же цвет, но тщетно. Он неповторим. Я звучу чудовищно, но мне отчего-то почти не стыдно. Надеюсь, ты сочтешь меня милым, а не умственно отсталым. В общем. Я нашел, кажется, подобного цвета, но по живописи у меня всегда был худший балл, поэтому не обессудь. Я искал везде, я уже намеревался разрабатывать рудник, но позавчера я их нашел. Не буду ломаться и говорить, что это дар скромный, о, нет, я нарочно заставил нашего ювелира присобачить к ним самые красивые и увесистые бриллианты, какие он смог раздобыть за день, я остался более-менее доволен. А теперь скажи ты. Ты довольна? Тебе нравится? Он достал нагревшийся о ногу футляр и распахнул крышечку. Невыносимая щекотка сладостного ожидания извивалась в его пальцах и ступнях. Больше всего на свете ему хотелось скулить, шумно размахивая хвостом, и тереться боками, шерстяными ляжками и холкой о ее голые, стройные, райские ноги, высунуть язык и изойти слюнями и стонами, но на сегодня он и так залез в кредит гладиаторскому мужеству, потому лишь молча, неудержимо вибрировал. — Сколько камней… — после долгой паузы тихо произнесла она, едва касаясь браслета подушечками узеньких пальцев, — Это же стоит как три товарных поезда… Что, больше? Так и думала… Но, Мел, у меня совсем простые глаза. А ты действительно очень милый. А эти камни… Даже смотреть страшно… — Простые? Это у тебя-то простые? — его брови искривились дугой, — Скорее у меня проще некуда. Что может быть проще черных глаз? — О, Мел, у тебя они совсем непростые. На солнце радужка синеет, как сапфир. Ты скажешь, что это та же вульгарность, и, вероятно, будешь как обычно прав, но разве можно подобрать более удачное сравнение? — снова улыбнулась она, — Синий — один из самых редких цветов в природе. Именно чистый синий, без примесей красного. Как думаешь, почему мы — люди, энкеры, всегда говорим про глаза? Вернее, почему это так важно, почему мы выделяем именно глаза таким сакральным значением? Ведь глаза — это просто глаза. Почему, скажем, не ногти? — Твои ногти не хуже, чем глаза, вишенка, но про глаза звучит изящнее. Хочешь, я буду говорить о твоих ногтях? — Раньше я их неплохо грызла. А всё-таки, почему глаза? — Я думаю, всем нравится наделять красивые вещи ещё и мистическим смыслом. Усложнять красоту, делать ее недоступной. Чем недоступнее, тем желаннее и совершеннее предмет. Глаза — не всякие глаза, мы сейчас про твои глаза, вишенка — красивы сами по себе, физиологически, если угодно. Но физиологии всегда недостаточно. Нужна мистика. Тогда возникает волшебство. Она чуть приподняла подборок, внимательно осмысливая его слова, и снова поглядела на него своим ускользающим взглядом, всегда прозрачным, никогда не определенным конкретно. — Ты снова прав. И дай мне посмотреть твои ногти, я еще не разглядывала их с пристрастием, — она поднесла их близко к лицу, обстоятельно изучая. — Получается, фальсификация волшебства? — подбираясь к мизинцу, продолжила она. — Смотря с какой стороны посмотреть, — нежно наблюдал он за ее исследованием, — Мы вообще склонны к фальсификации, подражанию. Жизнь имитирует искусство, по крайней мере, так рассуждал классик. Но не имитируем ли мы случайно подлинное волшебство, когда воображаем его там, где его, как мы себе признались, нет, когда ищем мистику в бесхитростной физиологии? Может, потому и ищем? И потому и находим? — И даже энкеры подражают? — Даже? В первую очередь энкеры, — усмехнулся он, — Кстати, если ты уже наконец-то снимешь с меня футболку, там будет масса, я уверяю тебя, масса куда более интересного для бдительного изучения, а что случится, если снова взяться за штаны… — Чуть не забыла! — почти испуганно она вдруг выпустила его руки, всё еще держащие футляр, — Мел, пожалуйста, умоляю, помоги мне с экзаменом по тригонометрии! — Так, стоп, как это связано со штанами? Или это касательно употребления оной в измерении сверхмассивных объектов? Это уже из области астрономии — прищурился он, — а ты так в ней хороша, что если бы я принимал у тебя экзамен, я бы поставил тебе автомат за все курсы заочно. — Нет, правда, Мел, в конце месяца миссис Лимутини подготовит мне тест, лично. Она так и сказала, потому что чем больше я пытаюсь разобраться, тем меньше я понимаю. Я ужасно, ужасно ее боюсь — и тригонометрию и миссис — и чем больше боюсь, тем больше не понимаю! — Уже миссис? Как она шустро. Но ты напрасно так нервничаешь, она же совершенная душка, я про нашу миссис, тригонометрия всё-таки ей уступает, — иронизировал Мел. — Это она с тобой была душка, с тобой, потому что ты знаешь эту всю математику лучше нее, а она обожает, когда ученики блистают и славят ее. Она всегда мне ставит тебя в пример, а я ей говорю, что это то же самое, что от тюленя ждать олимпийского золота по прыжкам с шестом. Мы с ней совсем не поладили, Мел, а она чем дальше, тем пуще на меня наседает со своей математикой, она настояла, чтобы мне прибавили ещё четыре часа в неделю дополнительно и лично с ней, это полная катастрофа! — Давай начнем хотя бы с футболки. — Мел, ну я же серьезно! — в полном отчаянии всплеснула руками она. — Так ведь я тоже. Зачем тебе вообще эта тригонометрия? Выкинь эти учебники, тебе это не нужно, ты уже совершенство, — он снова взял ее руки и потянул на себя. — Всё-таки ты абсолютно ко мне безжалостен, — строго и безнадежно прозвучало в ответ. — Всё именно что наоборот, вишенка, — не обращая внимания на ее старательное, но слабеющее сопротивление, мурлыкал он, — тридцать три дня разлуки, а ты уже принудила меня к этой дурацкой стрельбе, а теперь ещё и тригонометрия… Ты совсем по мне не скучала? — Ещё не принудила, — недовольно ответила она, но вдруг, как обычно это и бывало, совершенно неожиданно ее глаза и губы выразили в унисон что-то хитрое, задорное, — Ладно. Но на сделку ты пойдешь. И последовательность будет такая: сарайчик, тир, тригонометрия, ужинать, а потом и вечер, и ночь, и звёзды, и шиповник начал цвести, Мел, это как бесконечность на слух… Конечно, я скучала, когда у меня была хотя бы секунда на скуку… — А когда не было секунды? Ты думала обо мне или тригонометрия меня победила? Быть этого не может, я куда лучше транспортиров и циркулей, тем более что мое снаряжение несравнимо занимательнее и полезней. — Мел. — Я потратил каждую минуту из сорока семи тысяч пятисот сорока минут «от» и «до» только на тебя, вишенка. Хорошо, хорошо, пару секунд отнималось в угоду биологическим нуждам, но в среднем… — Мел! — Мы усовершенствуем сделку: сарайчик, сарайчик, обследуем кусты шиповника, а что, надо проверить, не халтурит ли Лис, а то он очень много говорит, но не факт, что мы обнаружим эти деяния. Потом вернёмся в сарайчик, дальше твое дурацкое стрельбище, но потом точно нужно вернуться в сарайчик, он очевидно будет скучать, в отличие от тебя, потом я пойду в душ, потом за полчаса — и ни минуты мы не потратим больше, вишенка — я решу все твои задачки на экзамен, а ты аккуратно их спишешь, когда придет время, наша миссис очень доверчива и никогда не стоит над душой. Потом ты очень питательно, но необъемно поужинаешь, потому что на вечер и ночь тебе нужны силы, я проконтролирую плотность твоего ужина, а пото… Треснула коридорная дверь. — Уорлойл выползла из логова! Беги на старую лестницу, я спущусь следом.