Помощницы

      Двадцать шесть лет назад он так же выбегал из ее комнаты через боковую, скрытую дверь к уютной, резной лестнице в романтичных белых вьюнках, тянувшихся из задней, самой его любимой, нелицевой части сада. Только теперь его нёс не восторженный, нетерпеливый трепет, томительное ожидание скорого воссоединения, его нёс какой-то тупой, невыразимый ужас. «А они теперь ликуют… Самоустранился, до чего славно! Мелеагр Самоустраненный… Свобода и гласность. Какая лучезарная, блядь, идиллия. Стёрла себе колени и локти, сука. Лживая сука. Или сдохла? Нет… Как же. Куда там. Прибежал ведь. Вприпрыжку. Не могла умереть. Я же глазами своими видел, что он прибежал. Успел. Не могла умереть никак. Ведь не могла. Ведь нет?».       Бросился обратно в дом, снова и снова охлопывая карманы — привычная его, компульсивная деятельность рук — пусто. «Оставил таблетки в кителе? Графин, нужно было забрать графин…». Судорожно и унизительно выскреб языком остатки проспиртованного варенья, зачем-то пригнулся, прокрадываясь вдоль темной стены к главному входу, к ауре, аура в коннекторе, коннектор в ручье… К газетам. «Где газеты? Где, мать твою, газеты, Лис?! Вчерашние, черт… Вот одна. Где, где? Одержал победу, бла-бла-бла, Первая королевская армия, дальше, дальше, город очищен, дальше, нет, ничего нет. Значит жива. Жива. Хоть бы жива…». Неумолкаемый всё это время зуд утрачивал свою силу, освобождая место для нового действующего лица — невралгической колики. Строгая последовательность не изменяла себе ни разу последние лет десять. Иглы ледяной электрической боли уже шустро проковыряли межреберное пространство, взяли под контроль кости и мышцы в подчиненных окрестностях. Еще какая-нибудь дюжина минут и по программе ожидался главный гость, прима и кульминация — приступ мучительного, неизбежного удушья. Он не знал, переживет ли он его теперь самостоятельно без своих порошков и капсул, да, в общем-то, хорошо бы, коли не переживет, но боль… Вынести эту боль не было никакой возможности. Ему было необходимо найти средство, как-нибудь выключиться, унестись от себя, из себя, чтобы блевать несколько часов в беспамятстве, в холодном поту на кафеле.       Последний раз в немом, оглушенном опьянении он так эталонно блевал в белоснежную простыню своей огромной кровати, груженой отборными девками. Две холеные, загорелые бляди заботливо перевернули его лицом вниз, чтобы он не захлебнулся. Когда рвота проходила через гортань, ему казалось, что он испражняется чистым, холодненьким игристым из лучших погребов мира N, он даже ощущал благородные газы и букет нот двухсотлетней выдержки. А какая восхитительная боль горела и выла пониже мечевидного отростка. Смесь черной контузии отравления и небывалого гастрита возносила его на такие вершины физического мучения, что девки попытались впрыснуть ему порцию старого, доброго морфина, чтобы обезболить страдания этого «очаровательного энкера». Сквозь бульканье испражнений и соплей он вяло различал убогий, разваленный хор своих измышлений: «Если бы не эта рожа… Если бы я был уродом… Так бы меня и оставили подыхать обблеваным и обоссаным. Как Филиппа, мать его, уебка этого жирного… Его собственные помощницы… Даже сделали фотки с его рыгающей харей, как же все ржали… Особенно я… А если зарядить магазин… Доползти бы… И зарядить… А кто они? Я уже заплатил им? Это обычные шлюхи? Хоть бы обычные… Они и не такое видали…». От нового спазма он начал даже сопеть, подхлюпывая прорвавшейся зеленью желчи. Боль нахлынула адская. «Лучше пусть мне ногу отстрелят, ей богу, почему так больно, почему… У меня сейчас глаза лопнут…», подвывал он. Не было ничего хуже желудочной боли, и он обожал это состояние безмозглого, беспомощного дегенерата, который бы и в штаны наложил без обиняков, если бы гастрит добрался до его кишок. Именно таких степеней беспамятства он так усиленно добивался, заполняя себя тогда ликёром с самого утра, но девки всегда отнимали его любимые сладкие лакомства и он переключался хоть и на газированные, но менее любимые препараты. Кислые. Кислое хорошо со сладким, поэтому он быстренько разбавлял баснословные по стоимости и выдержке бутылки сиропом для блинчиков, водкой и обычной сахарной пудрой (да-да, простой сахарной пудрой, не надо долго размешивать и красивое напыление на кромке, волшебные же порошки были у него под строгим запретом с некоторых пор). Коктейль «Золотой принц». С этого пойла слег ни один его соратник по марафонам. Выносило пошибче колес. Это была сладкая пилюля, но прибегать к такому безобразному лекарству он позволял себе только в моменты такой острой, раздирающей нужды, когда впору было только вены вспороть под аккомпанемент разносольных стенаний. Вшитая в него благопристойность не давала ему опускаться в такие постыдные низины до последних пределов. Предел был достигнут уже к прошлому полудню, а он всё ещё стоял на ногах, безвольно, бессмысленно и благопристойно топтал жизнь с умело высушенными волосами. Да он был бы, может, и рад поваляться в слизи трезвых, добросовестных рыданий, принеси это хоть бы толику облегчения, но у него даже глаза не могли увлажниться. Всё, что у него выходило — он начинал задыхаться от непреодолимого бессилия и ненависти.       Винные шкафы оказались пусты, графин стоял на столике рядом. Вот и он, первый, пока лишь пробный разряд колики. Мел сжал губы. Для графина было уже слишком поздно. У него рефлекторно напряглись мышцы живота и горла. Его понесло из дома, в сад, по напитанной, нагретой земле сквозь кровавые, спящие кустарники, сквозь вязкий полуночный туман. Тени больше не выказывали притворной учтивости, они восставали в полную свою величину, они чернели на черной ночной земле и расползались сплошь, и земля начинала кипеть под его подошвами. Любой поворот головы, каждое дерево, шорох — всюду лежали трупы его прошлого. Сад был усеян трупами. «Труп меня. Еще один. Я умер здесь, и там я тоже умер. Я труп того парня. Он давно мертв. А труп всё бродит. Труп должен лежать в земле. Трупов, которые не обретают покой, стирают в синюю пыль…».       Старый флигель, который они называли сарайчиком Лиса, стоял здесь еще до постройки усадьбы. Богатенький здешний помещик самонадеянно решил воспользоваться уединением древнего леса и вознамерился сколотить себе живописную дачку. Когда генералом Второй королевской армии стал молодой Фергарн, восточный сектор обрел статус самой безопасной и защищенной от некросов площади. Новый генерал в первый же день заявил о себе таким адским каскадом ракет по Нейтральной зоне и ее прилегающим территориям, что земля дрожала сутки даже на окраинах остальных секторов. Фергарн щедро прошелся по всем захолустьям своей новой вотчины, «профилактически», как он тогда выразился. Выкосил всю разгулявшуюся мертвечину, по ходу, правда, наделав новой, но это тут же решалось следующей порцией отменных снарядов. Жители восточных территорий, изнывающие от многолетней беспомощности и вялости предшественника, уповали на нового генерала. Но даже они, измученные бесконечными, разрушительными набегами злосчастной нечисти, растущими вследствие налогами на оборону, нескончаемыми эвакуациями, зачистками, комендантскими часами и реконструкциями иногда и целых областей, не ожидали таких поворотов. Кто же мог подумать, что новый генерал устроит апокалипсис уже через час после своего назначения? Деревни, поселки и даже небольшие городишки снесло волной синего пламени в одночасье. Никто им не включил даже сирены. Ультрамариновое зарево с алыми всполохами могли наблюдать через весь Мертвый залив из сектора N. Все миры парализовал ступор и страх. Посредники всех секторов было кинулись вразумлять нового генерала, но стоило им лично увидеть эти тысячи и тысячи одних только пусковых установок, выстроенных на границе восточного сектора, запал их праведного гнева угодливо стих. Никто прежде не наблюдал воочию всю силу семьи Фергарн. Эдриан это исправил в первые же сутки. Мало того, что почти всё оружие в секторах покупалось и производилось на заводах этой семьи, осознать реалии их могущества всем представилось впервые. С того дня не только некросы выстроились по струнке Фергарна, любая война в секторе не могла начаться, а главное — закончиться без его ведома. Люди были изнурены мукой любопытства, так им хотелось поглядеть на этого Эдриана. Что это ещё за Эдриан? Почему просто Эдриан? Человечество конфузилось и терялось в догадках. Имя, больше подходившее какому-нибудь приторному герою из гнусного, дамского романа, но никак не этой безжалостной, кровожадной зверюге. Арес — пожалуйста, отлично. Хотя бы Кратос! А тут какой-то Эдриан… Человеческие режиссеры засучили рукава, писатели похватали чернильницы. Вся людская индустрия изобразительного производства принялась неустанно и самозабвенно воплощать Бога войны на свой лад. От чего, забегая вперёд, Фергарн приходил в полный восторг. Он не пропускал ни одной премьеры (обожал человеческое кино, особенно самое дрянное, третьесортное и бредовое) и лопался со смеху, лицезрея себя в образах вечно шрамированных, трехметровых, безудержно бородатых, потных, тупых, тестостероновых мужиков с исполинскими (это он одобрял), потертыми мечами или даже дубинами (народ не гнушался ни могучей растительности, ни древесины). Эдриан страстно мечтал когда-нибудь предстать перед общественностью лично. Он так и видел, и смаковал, и исходил слезами хохота от этой увесистой оплеухи, которую он бы нанес расфантазировавшимся обывателям одним лишь фактом, что у него в принципе не росла борода. Фильмы фильмами, война войной, а всё-таки стабильность в восточном секторе установилась на зависть остальным секторам железная. Вот и седеющий барчук, проезжая мимо упоительной пограничной аркадии, поддался воцарившейся безмятежности зачищенных почв. Успели возвести только флигель, который впоследствии Лис и оборудовал под свои цветоводческие нужды. Всё барчуково семейство: самого седоватого, краснощекого барина, глуховатую его супружницу, двух однополых погодок и гневливую, старую барыню (мать краснощекого барчука) — всех пережрали и в клочья разодрали в тот же погожий летний вечерок местечковые, почившие несколько глубже обычного некросы, когда семейство вальяжно выбралось из своего экипажа на плодородную, зелененькую опушку.       Алый сад же был окружен пятью кольцами стационарных ракетных установок. Землю усадьбы вспахали и просеяли до мантии. Некросы иногда всё равно набегали, но домашних это скорее умиляло, и Лис бежал отключать зенитки, чтобы все могли размять кости и автоматы. Сарайчик примыкал как раз к первому кольцу ракетниц, ловко замаскированных плющом и кустарником. «Вот и здесь и закончим», обхватив себя правой рукой под ребра, пробормотал Мел. Новая схватка ужасной боли поставила его на колени. Липкий пот сочился вдоль позвоночника, а память, чуя близость конца, пришла в какие-то неистовые корчи. Он помнил всё, всё.

***

      Он ждал ее в конце сада, в их тайном, условленном месте и до него доносился высокопарный тембр Уорлойл, которая залучила его бесподобную драгоценность и зачитывала ей «гениальные» строки из сборника треклятых стихов на четырех основных языках. Эта часть поместья была почти совсем дикая, полузаросшая. Лис нарочно ее не касался, это был естественный, благородный переход от рукотворного, праздничного ландшафта к непринуждённой, хаотичной прелести нетронутой природы, начало древнего, темного, дубового леса. Дивную, чарующую, тесную нишу в плотных, непроходимых, особенно старых и густых кустах шиповника она показала ему ещё ранней весной. Солнце тогда успело хорошо прогреть землю и воздух, а к полудню оно уже умудрялось румянить и припекать ещё совсем нежную прозрачную зелень, меловую хрупкость ее кожи. Безупречное убежище. «Жаль, что земля ещё сырая», он тогда кинул вниз удачно прихваченную с собой ветровку, он вообще старался всегда при себе иметь полную экипировку для любого неудобного случая, кои подстерегали их тем переменчивым мартом если не на каждом шагу, то точно не реже раза в сто метров — это было предельно допустимое расстояние, которое они могли сносно преодолевать без ощущения настоящей физической боли, непреодолимой тяги взаимного обладания. И в тот момент, когда его горячая, слишком горячая ладонь сцепила ее запястье, она сделала шаг назад, улыбаясь своей неопределенной улыбкой: «Сейчас стой. Просто замри. Нет. Пусти. Замри, говорю же». А через два месяца горел июньский полдень. Уорлойл наконец-то умолкла. Мгновенное дуновение, свежесть и сладость едва раскрывшихся алых бутонов. Он обернулся. Та же улыбка, влажный блеск ее темноводных глаз. Она бесшумно ступала, медленно обходя его кругом. Расстояние предусмотрительно выдержано, радиус ею выверен безукоризненно точно, руки у него длинные. — Я должен признать, что у Лиса приличный вкус. Близко, но не розы. Были бы розы, то при таком цветении торжественная красота их непременно обернулась бы страшной пошлостью и нас бы начало стыдливо подташнивать. — Кустовые бывают неплохи, — продолжая свое движение, ответила она. — И всё-таки розы. Розы — это почти всегда дурной тон. Но выбран шиповник. Это настоящий талант. Я отдаю ему должное, чтобы сделать такой баснословный сад, который вопит о своем идиллическом совершенстве и не скатиться в подражание позднему, слащавому импрессионизму, нужно быть настоящим художником. — А цвет? Цвет заслуживает отдельного внимания. Я вижу, как ты подкрадываешься, Мел. Стой на месте. Смотри на цвет. — Цвет исчерпывающий. И я, кажется, исчерпан, вишенка. Снова пытка расстоянием? — Потому что ты не смотришь. Замри. Почувствуй. — Мне нечем смотреть. Я ослеп. Она, кажется, беззвучно посмеялась, а он, кажется, действительно схватил близорукость, давление огня в его капиллярах перебило глазной нерв. — Солнце повисло в зените. Ветер исчез. Ты чувствуешь? — она остановилась. Присела на корточки, дотронулась ладонью бирюзы ещё сочной полевицы. — Время как будто замерло. Его нет, — она подняла голову, смотря на него снизу вверх. Ее вдруг стремительный, необычайно смелый взгляд пошатнули его изнывающее тело. — Мы одни здесь. Без времени. Без ветра. Без звука. Даже птицы молчат. Только солнечный жар и свет, и ты. У тебя волосы синеют на солнце. Таких не бывает в природе. Ты как будто ненастоящий. Ты настоящий? Совершенно ненастоящий. Нужно запомнить эти застывшие минуты. Они никогда не повторятся. Это и есть волшебство, Мел. Это и есть волшебство, Мел? Ещё и онемел. Губы его чуть разомкнулись, горение сконцентрировалось от коленей до горла, он мог воспроизвести лишь кашель, откашляться тлеющими углями. Снова ее мутная улыбка. Он видел переменчивость ее лица, отдельными, замирающими кадрами, это и запомнил. — Цветы красные, как здоровая, жидкая кровь. Оттенок уходит в плотный кирпичный, а не в пурпурный. Тоже редкость. У энкеров принято дарить цветы? — Она гибко поднялась с травы. Ее черная, простая полевая форма жадно поглощала солнечную радиацию, он кожей чувствовал это сухое тепло, исходившее от нее. Он покачал головой, отчётливо слыша скрип позвонков: — Только золото и камни. — А если хочется выразить большее? — Ты хочешь, чтобы я подарил тебе что-то ещё? — Что же ты можешь ещё подарить? Она снова начала обходить его по кругу, но теперь глаза ее не блуждали где-то между. Она смотрела прямо на него. — У меня больше ничего нет. Только волосы, кости, кожа и кровь. — Твоя кровь тоже синеет на солнце? — Совсем нет. Тебе нужна моя кровь? — А ты отдашь? — чистое сияние ее улыбки. — Да если бы мог. Хоть реку. — Отдай. Еще одна ее удивительная черта — он часто не до конца понимал, когда она говорила серьезно. Постепенно, привыкая к ней, с жадностью неопытного вора постигая ее структуру, он начал догадываться, что она говорила серьезно всегда. Она не шутила, это только выглядело шуткой. И всё-таки до конца он так и не смог разобраться. — У тебя с собой нож? — Кажется, да. — Дай его мне. Я хочу сама посмотреть. Она взяла его напряженную, сухую ладонь. Он, по правде говоря, не ожидал, что она так крепко, с такой грациозной, стремительной силой возьмется за черную рукоятку. Ее движения не мямлили, это был не девичий, нежный надрез. Он не чувствовал боли, он смотрел на нее. — Прямо по линии жизни, Мел. Она у тебя, кажется, бесконечная.       Сначала он не понимал, он просто считал, что это нормальное, предсказуемое ощущение к предмету своей страсти, но с каждым разом, проведенным лишь в номинальной близости, когда она была бы пусть в другом конце дома, сада, в соседней комнате или только в отдаленном поле его зрения — неминуемо начиналось это. Он не мог поначалу толком и описать, что это за «это», но «это» точно существовало. Доказательством тому служило вовсе не то, что он кое-как сумел найти хоть какие-то пространные для «этого» описания вроде «преображающей реальность пелены», а то, что он временами бредил наяву одним лишь желанием «этого», болезненной необходимостью «это» получить любой ценой, повторить, обладать «этим». И было это вовсе не чувство к ней, нет-нет, он с трудом, но вычленил, осознал, что чувство к ней шло отдельно, «это» — было его чувство, личное, обособленное, направленное на него, или, лучше сказать, для него. И не какое-то «пьянящее колдовство», он был кристально трезв, и не было больше минуты в его жизни, когда он был бы более кристален. Что она делала с ним — это была загадка для него столь же непостижимая, как и загадка жизни и смерти, но до какой же степени ему стало плевать на эти тупые, бесполезные, вечные философские вопросы, когда он познал (а в тот их первый, ранний период лишь начинал познавать) те нескончаемые, мреющие глубины очарования, повисания над раем, над высью наслаждения до того совершенного, что перламутровые его переливы, не стерпев, сворачивались в ужасающую, бесконечную черную синь. А следом уровень повышался. Следующий, его любимый — свет неминуемо иссякал. Из раны хлынула свежая, перегретая кровь. — Красная. — Я же говорил. Она провела мягким, розовым языком от кончика его среднего пальца вдоль прорезанной линии к внутренней стороне горячего, мокрого запястья, вылизала соленую ладошку. — А на вкус совсем синяя. До сарайчика они добрались лишь к обеду. Выкурить их оттуда смог только убийственный голод. Близился ужин. Мел обещал, что завтра (при условии вольного, но усердного посещения сарайчика) они обязательно постреляют. Они шли за руку к дому, свободная его, поджившая ладонь парила над красными бутонами и листвой, и тут он вспомнил: — Теперь ты дай, — остановился он и снова достал футляр, который ему пришлось спешно убрать во время интервенции Уорлойл. Ее подрумяненные губы неуверенно разжались, глаза быстро скользили по длинным теням огромных старых дубов. — Ну же, вишенка, — уже без улыбки в голосе повторил он. Она силилась поднять взгляд, что-то сказать, но будто никак не могла решиться, пока он вдруг слишком резко не потянул ее бледную ручку к себе. — Да разве можно мне такое носить? Это для взрослых, красивых, знатных дам из Элери… — робко произнесла она, все-таки на него посмотрев. — Ни одна знатная дама из Элери не будет так хороша с этой безделицей, как будешь ты. — Не нужно было, Мел. Я не могу принимать такие вещи. — Но от него же принимаешь. В одно мгновение лицо его помрачнело. Черные глаза яростно воспламенились. Она так боялась этих его глаз. — Вот опять… Ты же знаешь, что это другое совсем, — снова опустила голову она. — Что ещё за другое? Какое другое?! — на него нахлынула до того злая ярость, что он с намеренной силой дёрнул ее на себя. Она совсем замерла. Оба молчали. Он таранил ее лоб. Она пыталась следить за мысленной точкой на его ходуном ходящей груди. Он больно, очень больно сжал ее запястье, пытаясь выдавить из нее слова. Когда давление на связки достигло предела, при котором пальчики ее непроизвольно, коряво растопырились, и кровь совсем перестала питать хрупкие, побелевшие фаланги, он отпустил. Его начало тошнить, зашумело в ушах. Он хотел швырнуть ее со всей дури о землю, но швырнул проклятый браслет. Пошел к дому, так и бросив ее одну, она продолжала стоять, не двигаясь вовсе, не дыша. Он с деланной небрежностью поднялся к главному входу, надо было уже официально заявить о своем прибытии. Проигнорировал кнокер, содрал две костяшки. Не выдержал. Обернулся. Ее тоненький, черный силуэт жалостливо, но с какой-то непередаваемой грацией склонился над маленькой проплешиной между шиповником. Она потихоньку водила руками в прохладе вечерней травки, искала его отвергнутый дар. Он бросился к ней, а потом и ползал, и умолял, и божился всеми богами, кляня злую свою, страшную ревность, снова умолял и роптал, только бы посмотрела, хоть бы один, хоть бы полвзгляда. Она безмолвно продолжала искать. Он тянул ее с земли, просил перестать, обещал, что привезет ей ещё сотню таких же (и ведь не соврал). Уже сильно после, прогуливаясь в одиночестве под теплым ливнем, она неожиданно его нашла. Браслет как ни в чем не бывало оказался прямо перед ее ногами. Она принесла его в свой сейф. Положила отдельно, будто уже зная, что с того момента и зародилась эта нескончаемая череда горьких, тяжёлых искуплений, которые Мелу только предстояло понести. Тогда же они до сумерек впустую искали браслет. Они помирились. Он старательно решил все ее задачки, решил задачки из учебника следующего курса, объяснил ей все формулы и функции, которые она уже зазубрила, умилился ее прилежанию, и только к трем ночи с тригонометрией было покончено. До рассвета они пролежали на полу, обменивались полуснами. В четверть седьмого бодрый жаворонок Лис, случайно заметивший узкую щёлку света из ее спальни, подошёл, чтобы тихонечко ее прикрыть. Его застала трогательная картина: два молодых, красивых зверька тесно прижались друг к дружке и мирно спали на мягком ковре. Он улыбнулся и бесшумно закрыл дверь. А еще через час громыхнуло логово Уорлойл, бесцеремонно разламывая их сон. Послышались залпы ещё с десяток дверей, дом загудел, встал на дыбы. Они сонно переглянулись, выбежали на балкончик. — Мел! Он приехал! Приехал! Побежали вниз, встретим его! О, он будет так рад тебя застать! Вы же так редко видитесь! Он автоматически схватил ее за плечо, но она неведомым образом протекла сквозь его пальцы, пролетела как серебряный ветер, оставив на его ладонях лишь ожог да пыльцу, как и всегда, когда он появлялся.       Объем и глубина этих воспоминаний вдребезги разбивались о его теперешнюю плоскость и пустоту. Он лежал, уткнувшись глазами в звездное небо, не видя его вовсе, пробовал делать короткие, рваные вдохи. «Я ведь был тогда. Я был способен на счастье. Я был способен на всё. Вообще на всё. Я чувствовал то, чему теперь не могу подобрать даже слов. А на чувства я больше не способен и вовсе. Я даже ощущения утратил. Единственное ощущение, которое я сам в состоянии воспроизводить и понимать — удушье. Все остальные стёрты, забыты, уничтожены за ненадобностью, за неспособностью к пониманию. От всего к ничему. От беспредельного «могу» к беспредельной немощи… Что это за жизнь? Рефлекторная. Как у животного. Бесполезных животных пристреливают. Надеюсь, Эдриан сделает это раньше, чем я задохнусь окончательно. Умереть от его руки — будет мне хоть какая-то честь…».

***

      После ужина Лис говорливо проводил девочек до их постели, еще раз принес извинения за одну кровать на двоих, отчего Лизочка в порыве искренней, сердечной благодарности бросилась его обнимать. Лис, конечно, немного смутился, но виду не показал. В отличие от Мела он прекрасно различал тончайшие оттенки нежности. Он осторожно (не захватил перчатки) ее приласкал в ответ, не без удовольствия погладив чудесные, совсем кукольные волосы. Даже Пери, державшаяся поодаль от «телячьих нежностей» кротко, смущенно, но честно его поблагодарила. В ту ночь они втроем и подружились.       Девочки уснули, едва Лис успел дойти до своей спальни. Лизочка не сняла и носочки, ее свалил прекрасный, здоровый, крепкий сон, который только у детей и случается. Она так жадно и обильно его поглощала, что распахнула глаза уже в половине четвертого утра, выспавшись отменно. Хорошо потянувшись, она вдруг почувствовала, что толстый матрас часто, тихонечко подрагивает. Она повернулась к Пери. Предрассветная мгла только-только подступалась, ничего нельзя было разглядеть. Она стала прислушиваться. — Пери, котик, ты что же? Пери, ты плачешь? — возбужденный, тревожный шепот Лизочки раздался в темноте. Раз уж можно было больше не соблюдать тишину, Пери наконец-то перестала душить в себе слезы и громко, надрывно заплакала. — Что ты, Пери? Что? Болит что-то? — неспешно, легкой рукой, Лизочка гладила ее спинку. Та лишь быстро замотала головой. Лизочка догадалась, что могло стать причиной, поэтому дала ей время хорошенечко проплакаться, успокоиться самостоятельно, продолжая лишь гладить ее по спинке. Это решение оказалось самым верным. Буквально через пять минут Пери уже сидела напротив Лизочки, поджав под себя ноги, и шмыгала заложенным носом: — Почему ты ему во всем веришь, почему? — снова озлившись, сердито шептала она. — С чего вдруг? Мало ли, что у него на уме! Продаст нас в гарем, или того хуже, и глазом не моргнет! — Да зачем же ему нас продавать, Пери? Что за навязчивые страхи? Глупость какая. Сама же видишь, в золоте у него недостатка нет, — обреченно, уже немного устав от этого спора, но все же миролюбиво отвечала Лизочка. — Почему ты не веришь? — А можно ли поверить в такое?! Знатный господин, весь аж блестит от золота, и в фильмах я таких не видела, вот чтобы таких! И тут мы! Две маленькие, облезлые обезьяны! — Пери вдруг остановилась, часто дыша, а потом тише прибавила, — страшно мне, Лизочка, страшно. И дом этот страшный… И самое страшное — женщина эта на портрете. Боюсь я ее, Лиза. Боюсь до дрожи! Я постоянно думаю о ней. Она висит там. Смотрит на всех. Следит. Как живая… — Я тоже чувствую, Пери, что следит. И смотрит, это правда. Но зла в ней нет, совсем нет. Горе есть. Страшное горе. Но не зло, нет, зла тут нет. В ней нет. В ней всё есть, но только не зло. Я чувствую, ее дух витает в доме, в воздухе. Она здесь всюду, она властвует над всеми и после смерти, только плохого она не желает. Наоборот, она приглядывает. Ты прислушайся, ты почувствуешь. — Я не могу как ты… Я не чувствую… Я боюсь ее… И думаю о ней. Лицо это забыть нет никаких сил. До чего красива! — Пери неожиданно примолкла, затряслась, отвернулась и снова расплакалась. — Хочешь, спустимся вниз? Хочешь? Давай навестим ее. Посмотрим, как она там. Я тоже не могу лицо ее забыть, я влюбилась в нее с первой секунды. Страсть как хочется снова на нее поглядеть! Пойдем, пойдем, не плачь, ты сама увидишь, какая она хорошая! — Лизочка теперь активнее, веселее ее гладила и вовсе не удивилась, что Пери, успокоившись, согласно, нетерпеливо закивала.       Дом не спал, хоть и не слышно было ни единого шороха. Ночная подсветка глухо проливалась с потолка. Девочки крались по лестнице босыми ногами, чтобы не издавать ни звука. Лизочка кралась первая, вдохновляя Пери своим озорным любопытством. С лестницы сразу налево. Вот и Серена. Она никогда не спала. Реальность затмила их блеклые воспоминания, они споткнулись о свой восторг, замерев перед ней вновь. — Невозможно…- только это и сорвалось с губ Пери. Они теперь могли приблизиться вплотную, не дошли только парочки метров, не смогли, ноги остановились вместе с дыханием. — А помнишь, мы читали, что жила в мире N великая ведьма, красоты невиданной, силы несказанной? И есть же в нашем секторе, а может и в вашем ходила легенда, что жила колдунья, которую всякая нечисть боялась, что сама она поднимала армии мертвых одним лишь словом и им же в пепел вечный обращала, — вдоволь налюбовавшись, промолвила Лизочка, не отрываясь от Серены. — Это она, Пери. Это ведь она… Иначе и быть не может… — Глупости это всё! Не бывает никаких ведьм! Это была дурацкая книжка той глупой служанки, не зря ей волосёнки мадемуазель повыдергивала! Только дура и может такое читать - книжки по колдовству! — с чрезмерной, неопределенной эмоцией воскликнула Пери. Лизочка лишь улыбнулась портрету, она знала, что Пери не любила все эти россказни о ведьмах и магии. Она боялась, Лизочка понимала это, чувствовала, потому и не настаивала никогда. Обе снова погрузились в созерцание этого изумительного существа. — Все-таки Мелечка поразительно на бабушку свою похож, — помолчав, заговорила Лизочка. — Как это странно. Никогда такого не видела… — Он вовсе не такой красивый! — не пойми чему опять раздражилась Пери. — Конечно, не такой. Он же мужчина. Мужчины и не могут быть так красивы, как женщины, — спокойно ответила Лизочка, — Женщины сильно красивее даже самых красивых мужчин. — Хотя с такой родословной немудрено… Понятно, что рожей крив не будешь с такой-то бабкой. Вот тебе и гадюка вылупилась. Интересно ещё на мать его поглядеть. Мальчики обычно на мать похожи, а не на бабку… — Да, очень интересно, какая у Мелечки мама. И папа. — Богатые, — почти рявкнула Пери, но тут же опустила глаза, почему-то страшно устыдившись перед Сереной. Лизочка видеть не могла как Пери, обождав, прошевелила губами, прося прощение у портрета. — Смотри, Лизочка, смотри, это что, это гадина там лазит? — вздрогнув от шороха, явно доносившегося из распахнутых настежь оконищ, Пери украдкой выглянула из-за стены, — Зачем это он лазит ночью по саду? Лизочка выглянула следом и взволнованно всматривалась в удаляющуюся, шаткую тень: — Ему, кажется, очень плохо, Пери. — Это с чего бы вдруг? Здоровый, как конь, весь аж лоснится. Ему бы сбрую нарядную и в упряжку гарцевать. Ишь ты, жеребчик какой вороной. — Ты незаслуженно зла к нему, Пери, — Лизочка обеспокоено поджала ручки и всё выглядывала его, продолжая монотонно отвечать, — он совершенно очаровательно выглядит и ведёт себя крайне учтиво и деликатно, он очень хорошо воспитан… — Пффф… А ты, дура, раскисла! Гадина она и есть гадина… — Нужно пойти к нему, Пери. Сейчас, — почти уже бросилась в сад Лизочка, но Пери ухватила ее за подол. — Куда?! Зачем это еще? Не пойду я, и ты не пойдешь! Ну-ка, стой! — Пусти, Пери, пусти. Я не шучу. Ему плохо, ему очень плохо одному… Я должна пойти, я должна помочь, он не хочет справиться, не хочет больше справляться… — уже совсем не обращая на Пери внимания, будто сама себе говорила она, одергивая подол. — Что ты говоришь такое? Опять твои предчувствия?! И снова с гадиной предчувствия! Вот прямо-таки гадину надо спасать! От него бы спастись! Лизочка и не слушала больше, она вдруг с необыкновенной силой для такой слабенькой с виду девочки вырвалась и бросилась за ним следом, оставив Пери совсем одну. Пери сжимала кулачки, ужасно сопела, переминалась с ноги на ногу, но утерпела, не побежала за Лизочкой, то ли проучить ее вздумав, то ли оскорбиться, а лучше и то, и другое. «Пусть он там навсегда и провалится в шиповнике своем, гадина, гадина, гадина!» — в слезах тягостной, затаенной ревности Пери присела на корточки перед портретом и закрылась ладошками. Через несколько мгновений она испуганно подняла голову на Серену. «Милая, добрая госпожа, простите, умоляю, простите меня, жалкую дуру! Я ведь зла ему не хочу, клянусь, госпожа, клянусь! Пусть живет как в сказке, пусть будет счастливее всех на свете! Пусть он только Лизочку мою не отнимает!», — в отчаянном исступлении молилась портрету Пери, испрашивая у нее прощение за свои несдержанные проклятия.       Если бы всем энкерам, с которыми Мел был когда-либо знаком, показали его таким, каким его в те предрассветные часы нашла Лизочка — никто бы даже не заподозрил в этом обреченном, безжизненном лице хотя бы тень «золотого принца». Обошли бы с брезгливостью по дуге, ну, может, еще бы лягнули. Фамильярное свое, насмешливое прозвище (а из уст совсем посторонних и вовсе презрительное) он получил за целый перечень многолетних, неустанных трудов. Для всех Мелеагр Вальдена был скорее развлекательным образом, нежели живым существом. Он был летучий и свободный, как разряженный газ, и его обожали за эту легкость, за праздник, который следовал, кажется, за ним попятам. Тех, кто видел еще и его «человеческое» лицо было столь мало, что в этой статистике ими смело можно пренебречь. Лизочке же золотого принца не досталось пока ни на грош. Уже дважды она подбирала его с земли полумертвым, истратившимся и бессильным. Найти его было несложно, далеко он не уполз. «Я даже исчезнуть основательно не могу, я способен только на полумеры», — очередная злобная мысль пронеслась в его голове, когда перед ним, как из немыслимой, златокудрой нереальности возникла Лизочка. Неизбывные приступы рези расходились теперь по всему телу. Потом, вспоминая эти минуты, он был благодарен силе этих резей, иначе величина ненависти, раздражения и муки обрушились бы на Лизочку в той степени, что он, не ровен час, ей бы и шею свернул. Правда, она и по глазам его видела, с какой бешеной злобой и отвращением он на нее смотрел. Она неслышно присела рядышком на травку и невесомо поцеловала его непривычно прохладную руку, прижимая ее к своей жаркой, нежной щеке. — Что ты, Мелечка, всё пройдет. Скоро солнышко встанет, тоску твою развеет, — ласково бормотала она будто себе под нос. — Это сейчас так тяжело, это не навсегда. Нужно чуточку только перетерпеть. Он пораженно вслушивался в ее голосок. Куда-то испарился гнев, позволив лицу принять выражение отупелого недоумения, а затем испарилась и боль. — Пахнет замечательно. Я ночью-то никогда почти не гуляла. А ночью всё совсем-совсем сказочно бывает. Как хорошо гулять ночью. Ты погуляешь со мной? — смотря на бледноватые звезды, проговорила она и снова прижалась губами к его теплеющей руке. Он сделал вдох, еще один. Еще никогда он так здорово не дышал. — Воздух вкусный, да? — заулыбалась она радостно. — Ты согрелся? А я вот замерзла, Мелечка. Пойдем в домике посидим? Встанешь теперь сам? Хорошо. Видишь, как ты хорошо поднялся. Я же обещала, что чуть-чуть потерпеть, а ты мне не верил.       Она, кажется, так его за руку и привела в дом, и устроила на диване, но он не был уверен, что это ему не привиделось. Из его головы будто пластами сходила какая-то тусклая, аморфная вата. Откуда-то появились Пери и Лис. Они перемещались по комнатам, будто по общим, продуманным векторам. Зачем-то включилась красная подсветка. Слабый, протяжный гул добрался до его ушей. Мел огляделся, а следом к нему приблизился неизменно умиротворенный, прекрасно одетый Лис: — Он уже прошел третье кольцо. Броня активирована. Мы с юными барышнями желаем пораньше отзавтракать, в старом городе открыли замечательный ресторан с заварными блинчиками. — Спасибо, Лис. Я… Я… — Да, я пригляжу. Вам тоже есть, чем заняться. Я принес три кейса, за стеной. В общем-то, хватило бы и одного, но это всё моя излишняя предусмотрительность. Девочки стояли за Лисом, Мел не знал, как ему лучше проститься, потому что, вероятнее всего, он бы и Лиса-то больше никогда не увидел. Пока он отбрасывал уж совсем нелепые, глупые варианты, Лизочка выступила вперед и очень деликатно, как-то по-своему деликатно, прямо, но без малейшего давления на Мела смотря. — Ты больше не вернешься? — голос ее был светлый, ровный, ни грусти, ни упрека он не выражал. Мел поднялся ей навстречу, окончательно потерявшись. Ему стало и больно, и совестно перед ней, перед всеми. — Почему? То есть, я вернусь, конечно, — неуверенная, извиняющаяся улыбка проявилась в его лице. — Мне просто нужно переговорить со старым знакомым. — Значит, скоро вернешься? — странно уточнила Лизочка всё тем же легким голоском. — Безусловно. Надеюсь, вы меня дождетесь, я обожаю блины, — понесло его, как и обычно, когда он безобразно лгал. — Тогда я буду ждать тебя, Мелечка, я оставлю тебе блинчик послаще, — личико ее засияло так радостно, что Мелу пришлось уткнуться глазами в ее худенькие щиколотки. — Мы теперь низом пройдем. Доброго дня, сир, — сдержанно заключил Лис и как ни в чем не бывало повел девочек к восточной лестнице, которая опускалась в подвал, а оттуда через длинную, глубокую сеть подземных ходов можно было выйти в ближайший поселок через цветочную лавку, которую Лис содержал еще и в качестве собственного, милого развлечения. Если бы Мел поднял глаза, он бы удивился, что Лизочка ни разу более на него не поглядела, зато Пери, сохранявшая хмурое молчание всё это время, очень встревожено на него оборачивалась до самой лестницы.       Все окна и двери усадьбы, и даже стены, содержавшие в себе специальные, полые области, были наглухо запечатаны тяжелой выдвижной броней. Этот дом мог пережить ядерную войну, но уверенности в том, что он выдержит Фергарна у Мела с каждой секундой оставалось всё меньше. Он уже ощущал отдаленную вибрацию отрабатывавших пулеметов. Он чувствовал его приближение, неотвратимую, свинцовую волю этого существа. Он не боялся Эдриана, вовсе нет, он и умереть не боялся, ему было в тот момент на это уж совсем наплевать, он же, в конце концов, знал, на что шел, он и сам, все-таки, был генералом. Мел боялся своего стыда перед ним, того, что тот его мгновенно считает и всё станет совсем очевидно. Он станет очевиден во всей своей никчемности и простоте. До того это тягостно и тошно, и стыдно было Мелу осознавать, что он поборол оцепенение свое и пошел за кейсами, как будто отряхиваясь, сбрасывая через движение эту гнетущую, щекотную тревогу. По паре тяжелых, автоматических, крупнокалиберных винтовок в каждом. Лис не любил всякую мелочь, Мел предпочитал средний калибр, да и таскать удобнее. Он вытащил одну и машинальным, естественным движением (как он поправлял челку или стягивал носок), поставил на предохранитель, вставил магазин, передернул затвор. Шесть ящиков, выстроенных чуть ли не по линейке вдоль стены, распирало от разрывных патронов. Энкеры не церемонились ни с некросами, ни с людьми, ни со своими. Посетовав на отсутствие хоть какой-нибудь мебели, он спустился по стене прямо на пол напротив портрета, поставив автомат рядом с собой. «Как жаль, что я не знал тебя живой, бабуля. А может, скоро и свидимся?» — разглядывая величественную, непостижимую Серену, невесело улыбнулся он. Гул исчез, он слышал только свое дыхание. Эдриан был уже здесь, он это наверняка знал. Весь дом, стены, люстры, потолки будто скорчились в ожидании. Серена не улыбалась, она глядела на него и вдруг, в одно мгновение, неведомо из каких глубин осознания он стал незыблемо уверен, что не умрет.

***

— Туфельки прелесть. Куда это ты собралась на ночь глядя? — Ты меня вытащил прямо со свидания. — Как это? Что ещё за свидание? — лицо Фергарна пронзило великое ошеломление. — С мужем, Эдриан. — С мужем? Всё ещё с мужем? — скривился он, — сколько можно, Скарлетт? — Только полтора года. — Уже полтора года? И все ещё с мужем?! Возмутительно! Зачем это нужно? Я не понимаю. И вообще, что это такое? Зачем красивым женщинам замуж? Это даже неприлично. И вредно. Я считаю, что эту паразитическую практику пора пресечь. Или хотя бы узаконить многомужество. Нет, а как ещё? Красивых женщин всегда в дефиците. А тут замуж. По целой красотке на одного мужика. Преступление, святотатство! Скарлетт зацокала языком, угодливо и насмешливо ему подыгрывая по обыкновению. — Я займусь этим. Нужно внести законопроект и запретить эти бесовские браки. Ишь, выдумали. Замуж. А что делать бедным близняшкам Трюм, к примеру? Мне их в прошлом месяце сватали. Можно было выбрать только одну кошечку. Где это видано? Что за расточительство, если я могу взять сразу двух? Зачем ещё какие-то мужья, когда есть я? Смотри, Скарлетт, все прелестные киски маршируют ко мне, и никаких лишних мужей. Как хорошо я придумал, да? — Это называется многоженство, Эдриан, а не многомужество. — Ну, просто же песня! — А вот скажи мне, любезный многоженец, когда ты последний раз сам на свидании был? На настоящем, Эдриан. Хоть бы для настроения что ли, сходил… Полагаю, близняшки остались в девках? — Ты же знаешь мою философию: преуспевающий поп сторонится брака и маломаржинальной торговли. А близняшек я хорошенечко развлек, волки сыты, овцы сыты. — О, Эдриан, твой послужной список давно позволяет тебе войти в сан самого епископа! — Как минимум Папы, моя Кармелита. Правда, есть маленький, но небезызвестный нюанс — не выношу хоры и маленьких мальчиков. Ладно, что у нас тут? А чё вы руками их толкаете? У нас исчезли манипуляторы? — замедлил шаг Эдриан. — Так по земле буксует, генерал… — Полковник, поглядите-ка на это, — обратился он к Скарлетт, а потом с нарочитой брезгливостью кивнул в сторону лейтенанта и двух рядовых, которые в поту и кряхтении толкали огромные станковые пулемёты прямо к центральному входу в дом, с корнями, в клочья выдирая молоденькие кусты кровавого шиповника. — Вы ещё лошадь к ним примотайте и вперёд культивировать грядки. Пули хоть нужные зарядили? — Как сказано было — бронебойные, от рикошетов… — «Как сказано было», — передразнил лейтенанта Эдриан, — смотри, лейтенант, опозоришься и подохнешь самой тупой из смертей. Я всем расскажу и больше всех хохотать буду, и на твой труп пальцем показывать. — Так точно, генерал! Эдриан усердно закатил глаза. Заметив, что Скарлетт отвлеклась и вынюхивала бутоны, он ловким, грациозным прыжком оказался рядом с ней, сорвал самый красивый и распустившийся, и театрально его протянул: — Все-таки, Скарлетт, ты не можешь не согласиться, что свидания со мной — самые лучшие. — Это потому что ты платишь мне приличное жалование, — подмигнула ему она. — Вот всегда ты можешь напортить момент! — изобразив на лице выражение покислее и поглупее, паясничал он, а потом вдруг снова обернулся к солдатам. — А чё вы встали? Чё смотрите? Это я что ли должен палить по дому? Алый сад охватил оглушительный пулеметный град.