(Никогда не) отпускай меня / (never) let me go

      

Альборада — стихотворение, приветствующее или оплакивающее наступление рассвета, обычно от лица уходящего возлюбленного.

***

      Сны приходят обрывками, и в каждом из них свой образ Риддла: Лорд Волдеморт, падающий в Большом зале, Крестраж, вопящий в объятиях Адского Пламени, и наконец — худой мальчик, сидящий на грязном подоконнике и смотрящий на Гарри холодными глазами.       — Ты вернулся, — произносит он, а затем добавляет, прежде чем Гарри успевает оправиться от шока, что его видят: — но ты уйдешь, как и все остальные.       Я не уйду, — хочет возразить Гарри, но комната №27 уже мерцает, и мрачность Ист-Энда сменяется холодом подземелий Хогвартса. В тот же миг мальчик преображается: его конечности вытягиваются, глаза краснеют, и он прижимает Гарри к полу.       — Освободи меня, — шепчет он, ледяные — мертвые, мертвые, мертвые — руки скользят по лицу Гарри. — Только ты сможешь.       Я не хочу. Гарри цепляется за его мантию, покрытую сажей.       — Я не знаю как.       — Ты лжешь.       — Но ты исчезнешь.       — Освободи меня.       Последняя мольба звучит на парселтанге, шипящие слоги пробуждают давние воспоминания, и Гарри резко приходит в себя.       Его дезориентирует комфорт. Кровать мягкая, воздух наполнен соленым ароматом моря, и тишину нарушает лишь легкий ветерок из окна да потрескивание в камине дров, постепенно сгорающих дотла. Но важнее всего тело, прижавшееся к нему, теплое и надежное. Не открывая глаз, Гарри проводит пальцами по руке, обвивающей его талию, ощущая тонкие волоски и мурашки на коже. Прикосновение будит в нем волну желания.       Тело рядом шевелится, рука сжимается крепче, и он вспоминает.       Свою руку, проходящую сквозь плечо Риддла. Наставления Дамблдора и неодобрение Снейпа. Выручай Комнату, превратившуюся в этот приморский покой.       И все, что случилось потом.       Осторожно Гарри приподнимается на локте, чтобы разглядеть человека рядом. Риддл, — думает он, потому что даже после близости не может называть его иначе. Это имя подходит ему идеально: загадка, тайна.       Рука обвивает его плечи, и Гарри позволяет укрыть себя одеялом.       — Я разбудил тебя? — шепчет он.       — Я не сплю, помнишь?       Озаренный мягким светом луны, Риддл выглядит мирным и невинным, словно живой. Гарри откидывает его темные кудри и рассматривает черты: высокие скулы, аристократичный нос, сильный подбородок — все, что он унаследовал от ненавистного отца-магла, убитое Темной Магией и вновь возрожденное Смертью.       В глазах Риддла вспыхивает усмешка.       — Я польщен, что ты находишь меня эстетически привлекательным.       Гарри фыркает, но не спорит. Рука Риддла скользит по его спине, рисуя круги на голой коже. Дыхание Гарри учащается. Все кажется настолько обыденным, что он почти может поверить, будто они — влюбленные, отдыхающие у моря, наслаждающиеся близостью.       Когда его снова начинает клонить в сон, Риддл говорит:       — Скоро время, да? Дамблдор сказал тебе.       Гарри напрягается, отвечая без слов.       — Я сомневался, что мое нынешнее состояние продлится долго, — Риддл удивительно спокоен.       — Я думал, есть способ, но...       — Но его нет. Даже для Повелителя Смерти.       Тишина повисает между ними. Гарри первым отводит взгляд.       — Ты знал?       — Недавно узнал. Я слышал, как твои друзья обсуждали Дары Смерти в библиотеке, — Риддл переворачивается на спину. — Раньше я о них не слышал, как и о легенде про Повелителя Смерти. Бессмертие без Жертвы Души... Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Так и есть. Легенда лжива.       — Да. Еще один тупик. Оказывается, Смерть весьма настойчива.       — Есть... другой вариант, — выпаливает Гарри.       — Да?       — Смерть дала тебе выбор. Либо позволить мне помочь тебе уйти, либо стать призраком навсегда.       — Призраком навсегда, — Риддл приподнимает бровь. — Разве я уже не призрак?       — Настоящим призраком. Как призраки Хогвартса, чтобы другие тоже могли тебя видеть, но ты уже не будешь... ну, осязаемым.       — Понятно.       Риддл пялится в потолок, ища спасения в темноте. Гарри придвигается ближе, его пальцы переплетаются с пальцами Риддла.       — Чего ты хочешь? — осторожно интересуется он.       — Ни то, ни другое не привлекает. Что хуже — быть в ловушке вечности или кануть в небытие?       Останься со мной, — умоляет предательская часть его разума, но Гарри подавляет ее. Он не станет обрекать Риддла на вечное чистилище.       Риддл сжимает его руку.       — Каково это было?       — Что?       — Когда я убил тебя в лесу. Каково это было?       Гарри изучает его лицо, но видит лишь искреннее любопытство. Он погружается в воспоминания.       — Умирать не было больно, ты был прав. Я боялся, что будет. Глупо, да? В итоге я оказался на вокзале.       — На вокзале?       — На Кингс-Кросс, но платформы были другие. Профессор Дамблдор ждал меня и объяснил, что произошло, что я не совсем мертв из-за нашей связи. Твоя... душа тоже была там. Выглядела как изуродованный младенец.       Риддл сжимает его руку крепче.       — Моя душа?       — Да, та ее часть, что была во мне. Я был твоим Крестражем.       — Моим Крестражем, — повторяет Риддл, глаза расширяются, когда он осознает значение этих слов. Он откидывает голову и смеется. — Конечно. Дамблдор дурачил нас всех, не так ли?       Гарри морщится.       — В каком-то смысле, — его горечь от осознания, что его растили как жертву, давно утихла, особенно после понимания жертв самого Дамблдора.       Риддл тихо вздыхает.       — Продолжай.       — Дамблдор сказал, что я могу вернуться и сражаться с тобой или остаться и отправиться в загробный мир.       — И ты вернулся. Ко мне.       — Я думал остаться, — признается Гарри. — Казалось, не так уж плохо быть с семьей и перестать сражаться. Но... только я мог победить тебя.       — Ты сделал смелый выбор.       Гарри ерзает под его пристальным взглядом.       — А ты... думал о том, что увидишь?       Риддл задумывается.       — Океан, — наконец отвечает он. — Океан посреди ночи, где не видно, как кончается вода и начинается небо. И я бы тонул... или просто плыл. Уплывал, и никто бы этого не видел.       Грусть сжимает грудь Гарри. Плыть в океане, безымянным и забытым, — не так уж отличается от того, как Риддл покинул мир живых. Ни волн, ни всплеска, только бесконечная пустота.       — В любом случае, я очень надеюсь, что не окажусь на вокзале с Альбусом Дамблдором, — говорит Риддл. — Нам нечего сказать друг другу.       Гарри тоже не представляет, что эта встреча могла бы пройти хорошо. Пропасть между двумя могущественными волшебниками слишком глубока.       — Сколько у меня осталось? — спрашивает Риддл.       — Смерть дала тебе год, так что...       — Второе мая. Очень символично.       Горло Гарри сжимается.       — Мне жаль. Я хотел бы...       — Я говорил тебе, Гарри, — Риддл произносит это с мучительной нежностью, — меня нельзя спасти, даже тебе. Кроме того, если мертвый умрет снова, кому какое дело?       Мне.       Гарри поднимает их сцепленные руки и касается губами костяшек.       Мне будет не все равно.       Риддл вздрагивает.       — Уже поздно, тебе стоит вернуться в общую спальню, — говорит он, хотя сам не отстраняется. — Твои друзья наверняка волнуются.       — Они знают, что я в порядке, — лжет Гарри. Рон и Гермиона будут волноваться, но он придумает оправдание завтра. Сегодня он хочет немного продлить эту иллюзию.       Риддл не спорит. Гарри прижимается ближе, кладет голову на его грудь, прислушиваясь к дыханию и стуку сердца.       Под этот убаюкивающий ритм он снова погружается в сон. На этот раз без сновидений.       

***

      О той ночи они больше не говорят.       Пасхальные каникулы проходят. Гарри отправляет ответ Гавайну Робардсу, поблагодарив за предложение стать мракоборцем, но отказавшись.        Я хочу взять время для себя. Спасибо за понимание, — пишет он.        После этого он отправляется в маггловский Лондон и возвращается с пачкой путеводителей, которые приносит в Выручай Комнату.       Риддл морщит нос.       — Зачем тебе советы магглов?       — Волшебные устарели на десятилетия, если не века, — Гарри подталкивает несколько книг к нему. — Хочешь посмотреть? Поможешь мне спланировать.       Риддл скрещивает руки, показывая, что слишком умен, чтобы попасться на уловки Гарри, хотя и украдкой поглядывает на обложки. Через полчаса они уже вовсю планируют путешествие Гарри после Хогвартса.       — Начни с одного континента, — предлагает Риддл. — Глубина погружения важнее широты. Избегай туристических ловушек. Не пользуйся маггловским транспортом, если можно применить портал или трансгрессию.       Гарри хмурится.       — Но я хочу увидеть главные достопримечательности. Я их никогда не видел. И хочу прокатиться на поезде, хоть раз.       Риддл закатывает глаза.       — Ладно. Поезжай на своих маггловских поездах и посещай большие города, если хочешь, но хотя бы избегай переоцененных туров и исследуй все в своем ритме. Лучшие места намеренно спрятаны.       — Спасибо за одобрение, — усмехается Гарри. Он стучит пером по волшебной карте, создавая светящуюся линию маршрута. — Думаю начать с Парижа, провести время во Франции, посетить их Министерство и Шармбатон. Потом из Парижа можно добраться до Венеции, так что неделю-две проведу в Италии.       Риддл мычит.       — Италия переоценена, но ее стоит посетить. В Риме есть аналог Косого Переулка рядом с Колизеем, а в Венеции — подводный рынок, куда приплывают торговцы-русалы. Их товары уникальны. А раз уж будешь в Италии, загляни в Грецию, хоть там и полно туристов.       — Например, Санторини! — вспоминает Гарри, как тетя Петунья уговаривала дядю Вернона съездить туда на годовщину.       — Все едут в Санторини, — говорит Риддл, листая яркий буклет. — Я бы посоветовал Китиру. Там красиво и сохранились древние магические традиции, которых нет больше нигде. Особенно Огненные Ритуалы. Потомки жрецов устраивают очень аутентичные представления.       — Надо арендовать лодку, чтобы туда добраться?       — Один из вариантов. Остров удаленный, а магическая деревня — еще больше. К счастью, я бывал там и мог бы показать тебе...       Он молчит, и Гарри замирает. Их взгляды встречаются, и хотя Риддл с небрежностью возвращает буклет, подрагивание губ выдает его.       — Я просто хотел...       Гарри двигается вперед.       — Мы закончим это в другой раз, — говорит он, забираясь к Риддлу на колени. Комната уже начинает преображаться, и диван превращается в кровать с балдахином.       Губы и руки жадно ищут друг друга, одежда падает на пол, и на следующий час они забывают обо всем.       Потом Гарри ложится на бок, наблюдая за Риддлом, который притворяется спящим, хотя никому из них это не нужно.       “Представь, что горе — это материальный объект,” — советовали целители разума прошлым летом.       Гарри пытается вообразить его сейчас: форму горя, цвет, текстуру. Это сложно. Как можно назвать это горем? Логично скорбеть о добрых, храбрых, достойных людях, но он скорбит о том, кто все еще здесь, кто не заслуживает скорби, потому что у него не будет шанса измениться.       Я только начал тебя узнавать.       А теперь ты уходишь.       

***

      Май приближается. Каждая секунда становится грузом, каждый бой часов — погребальным звоном. Каждое мерцание тела Риддла, происходящее все чаще, напоминает о неизбежном.       Гарри проводит почти все ночи в их приморской комнате. Иногда они даже не разговаривают, прежде чем броситься друг на друга. Секс становится побегом, зависимостью, от которой нет избавления.       И он не хочет останавливаться, потому что это не просто секс. Это больше, даже если он не может выразить, что именно.       Даже если Риддл сказал ему: Я не люблю.       Потому что, несмотря на отрицание, Гарри думает о легкости его поцелуев, дрожи его рук, когда он держит его лицо, нежности, с которой он шепчет имя Гарри, когда их тела сливаются.       Гарри думает о том, как их пальцы сплетаются, когда они лежат вместе, как он просыпается ночью и видит, как Риддл смотрит на него.       Неизведанная сила — до самого конца.       Друзья Гарри не комментируют его частые отсутствия, хотя Джинни находится ближе всех к ответу, когда однажды говорит:       — Выручай комната все время занята, — поймав его взгляд, она краснеет. — Я хотела тихое место для... учебы.       — Учеба — это хорошо, — говорит Гарри. — Ж.А.Б.А. важна.       — Учеба с Майклом, — уточняет Рон.       — Ну, другие люди тоже учатся, вот и все.       Гермиона смотрит на Гарри, но лишь грустно улыбается и возвращается к книгам.       

***

      Приближается годовщина войны. В Хогвартсе готовятся к открытию мемориала. Гарри и другие члены Отряда Дамблдора вызываются помочь.       Большая часть работы проста: рассылка приглашений, подготовка шатров из Турнира Трех Волшебников, согласование меню с домовыми эльфами. Но есть и менее приятные моменты: несмотря на сопротивление, Гарри уговаривают произнести речь на мероприятии.       В награду он и друзья первыми видят статую. Вернее, статуи, потому что перед ним стилизованные изображения его самого и Лорда Волан-де-Морта, сражающихся в поединке. Его собственное изваяние напоминает ему Гилдероя Локхарта с его театральным Экспеллиармусом и триумфальным жестом.       — Это даже не похоже на меня, — бормочет Гарри, наблюдая за анимацией. — Я не такой... блестящий.       — И не такой высокий, — добавляет Рон, пока Гермиона хихикает . — И вряд ли ты был в плаще.       — Но это добавляет шарма, — серьезно кивает Невилл.       — О, смотри, у Того-Кого-Нельзя-Называть даже нос есть, — замечает Луна. — Ему идет, правда?       — Пожалуйста, скажите, что это уберут подальше, — умоляет Гарри, и у МакГонагалл дергается уголок рта.       — После церемонии мы обсудим это с Кингсли, — говорит она. — В атриуме Министерства как раз не хватает новой статуи.       Гарри стонет, закрывая лицо руками, а друзья смеются.       В следующие дни его дразнят, но интерес к шатрам угасает, когда новизна проходит.       Мимоходом Гарри упоминает о мемориале Риддлу, и тот, к удивлению, просит экскурсию. Внутри шатра Риддл сразу направляется к статуе. Гарри присоединяется к нему, оценивая иронию ситуации: два Гарри Поттера и два Тома Риддла, похожие и разные, искаженные отражения друг друга.       — Ты прав, слишком преувеличено, — говорит Риддл, складывая руки за спиной. — И неточно. Я намного выше тебя.       — Что поделать, я герой, — просьбы Гарри сделать статую точнее пока игнорируют. — Мне даже речь придется произносить.       — История пишется победителями.       — Я никогда не хотел этого, — тихо говорит Гарри. Веселье оказывается мимолетным, рассеянным тяжестью даты, и он не уверен, слышит ли Риддл, пока тот не касается его запястья.       — Я знаю.       Риддл проходит по шатру, впитывая детали. Его глаза скользят по статьям Ежедневного Пророка, объявившим о его поражении, руки касаются пустых холстов для портретов, ноги останавливаются у мемориальной доски, которую он рассматривал в декабре.       — Я считал тебя глупым, — тихо говорит он.       Гарри, не обижаясь, наклоняет голову.       — Почему?       — Когда я предложил тебе пожертвовать собой, чтобы спасти остальных. Даже мои Пожиратели Смерти сомневались, что ты придешь.       — Ты не оставил мне выбора со своим ультиматумом.       — Но ты должен был понимать, что я не сдержу слово. Я бы все равно убил твоих друзей после твоей смерти. Прийти одному было самоубийством.       — Удобно, что так и было задумано. Я был твоим Крестражем, помнишь?       Риддл резко оборачивается, и Гарри вздрагивает, вспоминая его безумную реакцию несколько недель назад. Но он остается на месте, когда Риддл приближается и откидывает его челку.       — Моя душа, мой Крестраж, — Риддл прижимает палец к шраму. — Мой.       На этот раз его голос звучит мягко, почти благоговейно, и Гарри закрывает глаза, погружаясь в это ощущение.       Твой.       — Ах, Гарри, как чудесно встретить тебя здесь.       Оба вздрагивают. Дамблдор появляется в одном из пустых холстов. Его голубые глаза мерцают, изучая статую с загадочной полуулыбкой.       — И Том, — продолжает он. — Посмотри, во что ты превратился.       Риддл хмурится.       — Ты, — шипит он, но Дамблдор не обращает на него внимания.       Гарри переводит взгляд между ними, понимая, что должен наблюдать, а не участвовать.       — Думаю, ты делаешь гневные жесты, Том, но, в отличие от Гарри, я тебя не вижу. К счастью, я знаю, что ты меня слышишь.       — Мне не нужно твое издевательство.       — Я не издеваюсь. Я пришел попрощаться. Мы так и не сделали этого должным образом, ни в одной из наших жизней.       Рот Риддла кривится.       — Я совершил много ошибок в отношении тебя, и надеюсь, что ты когда-нибудь простишь меня.       — Никогда.       — Ну, надеюсь, тебе понравится путешествие. Оно приятнее, чем ты ожидаешь, — он поворачивается к Гарри и доброжелательно улыбается. — Прости за вторжение. Спокойной ночи вам обоим.       Дамблдор исчезает так же внезапно, как и появился. Риддл сжимает губы, уставившись в пустой холст.       — Старый дурак.       — Он не издевается. Он всегда говорил, что смерть — это новое великое приключение.       — Конечно, он будет нести чушь о том, чего не знает, — презрительно говорит Риддл.       Гарри понимает, что примирить их невозможно, и молчит.       Риддл бросает последний злой взгляд на холст, затем выпрямляется, словно готовясь к казни.       — Лондон, — говорит он.       — Лондон?       — Да. Мой Лондон.       Гарри улавливает его намек, но не до конца понимает. Он замирает, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить хрупкость момента.       — Я хочу увидеть его в последний раз. Тогда я буду готов, — Риддл смотрит ему в глаза. — Ты поможешь мне?       Желудок Гарри сжимается. Это правильный выбор для Риддла и для всех, но...       — Конечно. Мы поедем в Лондон.       — Я не имел в виду физически. Я... — в глазах Риддла вспыхивает надежда. — Я в ловушке здесь, но если бы я мог...       — Мы попробуем. Если ты пойдешь со мной... Повелитель Смерти должен на что-то годиться, да?       Риддл слегка кивает.       — Мы попробуем, — повторяет он.       Гарри с трудом выдавливает слово:       — Сейчас?       — Нет, не сейчас. Мне дали год, помнишь? — Риддл нежно проводит пальцем по уголку его глаза, стирая следы влаги. — Так что у нас есть неделя.       Которой ничтожно мало, — хочет крикнуть Гарри. Что можно успеть за семь дней? Загладить все сожаления? Вместить все воспоминания? Найти чудо, которого не существует?       — Неделя, — соглашается он.       — Спасибо, — Риддл касается его щеки. — Пойдем? Иначе нашу комнату займут другие.       Их комната — их побег от реальности, их маленький мир.       — Да, — говорит Гарри. — Хорошо.       Время на исходе. Обратный отсчёт начался. Взяв Риддла за руку, он выходит из шатра.

***

      Они обходят каждый угол Хогвартса, кроме Запретного леса, которого избегают по молчаливому согласию.       Неделя пролетает слишком быстро. Вскоре наступает первое мая. Они проводят последнюю ночь в Выручай Комнате. Их близость нежна, лишена привычной страсти, будто они пытаются продлить каждый поцелуй, каждое прикосновение. Впервые Риддл остается внутри Гарри после кульминации, и они держат друг друга, потные и удовлетворенные, оттягивая неизбежное.       Они прощаются с комнатой, ставшей для Гарри домом, и покидают замок. У ворот Хогвартса, под молчаливым взглядом Крылатых Кабанов, Гарри делает первый шаг и оборачивается к Риддлу.       Тот колеблется.       — Я много раз пытался пройти. Защита не пускает.       — Держи мою руку.       Их пальцы сцепляются. Риддл делает осторожный шаг, затем движется увереннее. Магический барьер сопротивляется, но нехотя расступается, когда золотистые нити магии Гарри обвивают Риддла. Тот замирает, пораженный внезапной свободой.       Гарри напрягается, готовый к попытке побега, но Риддл лишь говорит:       — Я готов.       — Хорошо, — Гарри закрывает глаза, представляя шумные улицы Ист-Энда. — Пока не отпускай меня.       Риддл слабо улыбается, крепче сжимая его ладонь.       — Я не отпущу.       Ночной Ист-Энд оглушает. Яркие неоновые вывески, ритмы музыки из клубов, запах города, смешанный со свежестью после дождя. Улицы полны людей: парочек на свиданиях, компаний друзей, уставших бизнесменов.       Риддл медленно поворачивается, впитывая город, изменившийся до неузнаваемости за пол столетия. Гарри понимает: все и все, кого он знал, исчезли.       Риддл идет, и Гарри спешит за ним. Он ведет его по улицам, словно следуя по карте в памяти. Узкие переулки, скрытые уголки, затем снова главные дороги.       Иногда он останавливается, разглядывая витрины с сувенирами или дизайнерскими вещами. Гарри представляет, как это выглядело в его время. Трущобы или руины после бомбежек. Серость вместо ярких красок.       Время превратило военные шрамы во что-то новое, и для Риддла — совершенно чужое.       — Я сбегал сюда летом, когда это еще было дырой, — Риддл заглядывает в бар. — Я был слишком молод, но магия помогала быть убедительным, — он замолкает, а потом добавляет: — напитки были отвратительными.       Гарри слушает, запоминая крупицы его прошлого. Сколько других призраков бродит здесь, вспоминая свою жизнь?       Вскоре Риддл замедляет шаг, и Гарри узнает место. Они останавливаются перед участком, где когда-то стоял приют Вула, а теперь — безликие офисы. В некоторых окнах еще горит свет.       — Вул, — Гарри вспомнил мрачное здание из воспоминаний Дамблдора. — Мы были тут в прошлом году, думали, ты здесь спрятал Крестраж.       — Логично, но я не связал бы Душу с этим местом.       Риддл подходит ближе, а Гарри стоит на месте, давая ему проститься с призраками прошлого.       — Я думал вернуться с триумфом, став Лордом Волдемортом. Забрать себе это здание и переделать его под свои нужды. Показать магглам, что я гораздо большее, чем то что они заслуживают, — он усмехается. — Кто бы мог подумать, что оно переживет бомбежки, но падет перед маггловскими застройщиками?       — Времена меняются. Приюты исчезли десятилетия назад.       — И слава богу, — Риддл указывает на одно из зданий. — Пойдем внутрь.       — Не думаю, что стоит, — Гарри оглядывается, хотя улица пуста, за исключением пары под фонарем.       — Я просто хочу посмотреть. Ты можешь скрыть нас магией.       — Но...       — Пожалуйста.       Гарри сдается. Под маскировочными заклинаниями они входят без проблем. Проходят через яркий холл, поднимаются на верхний этаж и выходят на крышу.       Ночной воздух обнимает их прохладой. Из-за туч видна лишь полоска луны. Они подходят к краю, опираясь на перила, глядя на огни города.       — Хороший вид.       — Я сбегал на крышу приюта. Там можно было побыть одному.       — Вид был другим, но звезды, наверное, было лучше видно, — вспоминает Гарри его любовь к астрономии.       — Раньше было хуже. Смог в Лондоне был таким густым, что люди падали в Темзу, потому что ничего не видели.       Гарри вздрагивает.       — Ужасно.       — Возможно это было для них спасением. После войны улицы были полны отчаявшихся. Для них Смерть была милостью.       Риддл резко перелезает через перила и встает на край, раскинув руки.       — Риддл, — предупреждает Гарри, хватая палочку.       — Я не прыгну. Сейчас в этом нет смысла. Но я думал об этом, когда был моложе. Прыгнуть и закончить все. Начать заново. Я ненавидел это место. Только Хогвартс и мысль о побеге держали меня.       Гарри представляет мальчика из своих снов, стоящего на краю.       — Но ты ушел, — напоминает он. — Ты путешествовал и достиг того, о чем другие только мечтали.       — Бедность живет в костях, Гарри. Ты никогда не забудешь. Сколько бы богатства и власти у тебя ни было, как бы далеко ты ни уехал, она остается. Иногда мне кажется, я так и не покинул Ист-Энд.       — Но ты больше, чем был. Вспомни, через что ты прошел.       — Прошел ли? В конце концов, разве я не просто еще одно забытое имя? Кто вспомнит, что Том Марволо Риддл когда-то был здесь?       Самолет пролетает над ними, добавляя еще одну точку света в небо Лондона. Риддл прав. Сколько людей жило и умерло здесь незаметно, сколько потерянных душ так и не нашли то, что искали.       Если мертвый умирает снова, кому какое дело?       — Спасибо, — благодарит Риддл. — Я увидел, что хотел. Мы можем вернуться.       — Подожди, — Гарри сглатывает. — Позволь показать тебе еще одно место.       — Какое?       Гарри протягивает руку.       — Я покажу.       Они появляются на Деревенской Площади. В этот час никого нет, окна домов давно потухли. Вдали от города небо сверкает звездами.       Гарри глубоко вдыхает. В последний раз он был здесь разбитым, загнанным, тоскующим по родителям, сжимающим руку Гермионы для утешения.       Этой ночью снег сменился теплом середины весны, а скорбь — новообретенным покоем.       Пальцы Риддла дергаются в руке Гарри, когда они проходят мимо Мемориала Войны.       — Годрикова Впадина, — произносит он, не оставляя сомнений в том, что узнает это место.       Гарри мягко тянет его за собой.       — Пойдем, — говорит он.       Ворота кладбища скрипят на петлях. Риддл напрягается, когда они приближаются к белому мраморному надгробию. Кто-то недавно оставил здесь букет цветов — скорее всего, добрый прохожий, ведь Гарри замечает такие же букеты и на других могилах.       Тихо пробормотав благодарность, Гарри призывает венок из белых лилий и кладет его рядом с букетом.       — Я хорошо их помню, — говорит Риддл, непроизвольно сжимая и разжимая пальцы. — Молодые, но храбрее и талантливее большинства. Они трижды бросали мне вызов, и мне было жаль, что я так и не смог завербовать их.       — Они отдали все, чтобы спасти меня.       Краем глаза Гарри замечает, как Риддл слегка отстраняется.       — Если ты ждешь извинений или слов о том, что я сожалею…       — Я не жду. Сожаление не вернет их.       — Тогда зачем?       — Я хотел, чтобы ты увидел это, — Гарри проводит пальцами по надписи на надгробии родителей.       Последний же враг истребится — смерть.       Риддл повторяет движение, касаясь резных букв, и тихо повторяет эпитафию.       — Вокзал, — внезапно говорит он. — Ты будешь там?       — Но я же…       — Если я буду ждать, ты придешь?       Небо начинает светлеть. Где-то на дереве щебечет ранняя птица. Гарри проводит большим пальцем по тыльной стороне руки Риддла и прижимает ее к своей груди.       — Да, — твердо отвечает он.       Риддл выдыхает, будто с него наконец свалился груз, долго тяготивший его.       — Я бы… знаешь… — начинает он.       Гарри моргает, не понимая.       — Ты однажды спросил, сделал бы я что-то иначе… — Риддл бросает взгляд на эпитафию. — Вот ответ. Кое-что — да.       Гарри прижимает лоб к его плечу, не доверяя своему голосу. Риддл вздыхает с дрожью и проводит рукой по его волосам, задерживая ладонь у основания шеи.       Не говори. Только не…       — Нам пора возвращаться, — произносит Риддл. — Скоро время.

***

      Они возвращаются в Большой зал, когда наступает рассвет. В зачарованном потолке появляется розовая полоска зари.       Риддл медленно оглядывается.       — Жаль, что наше время так коротко. Я буду скучать. По тебе. По всему этому.       Его силуэт становится прозрачнее. Гарри тянется к нему, разрываясь между желанием прикоснуться и страхом потерять. В конце концов, именно Риддл кладет руку ему на плечо.       — Проживи жизнь полнее, чем я, Гарри, — тихо говорит он. — Мир может быть прекрасным. Жаль только…       Гарри качает головой, ком подступает к горлу.       — Не надо.       Риддл кивает.       — Хорошо. А теперь… можно мое?       — Что?       — Ожерелье. Я хочу взять его с собой.       Гарри достает Скарабей Хатнефер, который все это время носил с собой. Дрожащими руками он надевает его на шею Риддла. Тот касается амулета и снова шепчет древнеегипетское заклинание.       — Честно говоря, вряд ли он мне нужен, — улыбается он. — Но пусть останется, как память.       Гарри моргает, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.       — Готов? — с трудом выдавливает он.       Риддл обнимает его, целует в лоб — так нежно, так целомудренно — и отпускает.       — Да.       Гарри прижимает палочку к отполированному камню ожерелья. Никакого заклинания для этого нет, но его магия сама знает, что делать.       Зеленые и карие глаза встречаются в последний раз.       — Это не прощание, — умоляюще говорит Гарри. — Мы найдем друг друга. Это не конец.       — Где бы и когда бы это ни было, — обещает Риддл, — я всегда буду ждать тебя.       Большой зал начинает наполняться призраками. Погибшие Пожиратели Смерти и члены Ордена, безымянные жертвы, студенты и преподаватели прошлых поколений — все, кто когда-то ходил по этим коридорам, оставив след, пусть и незаметный. Их шепот, смех, разговоры напоминают Гарри о разорванной вуали в Отделе Тайн, манящей живых тайнами мертвых.       Он не отводит взгляд от Риддла, не готов отпустить его еще. Тот становится все прозрачнее, и на этот раз — без вспышки, без возврата.       Риддл улыбается, и в его чертах — только нежность.       — Не заставляй меня ждать слишком долго.       — Не заставлю.       Магия окутывает их обоих, зал заливает свет. Гарри сжимает руку Риддла, даже когда та становится все менее осязаемой.       Отпусти, Гарри.       Но он не готов, отчаянно цепляется. Еще минута, еще одна…       Гарри никогда не был Провидцем, но в этот момент он видит. Перед ним разворачивается гобелен образов — жизни, которые могли бы быть, если бы выбор был иным.       Мечта, которой от него ждали: к тридцати годам он Главный Мракоборец, стоит с Джинни на платформе девять и три четверти в хрустальный осенний день, провожая троих детей в Хогвартс.       Кингс-Кросс растворяется, сменяясь другими вариантами. Где-то Невилл — Мальчик, Который Выжил, а Гарри растет без бремени славы. Где-то Риддл идет в политику, и на каникулах Гарри каждый раз встречают родители — постаревшие, но такие же, как на фотографиях у Хагрида.       Ярче всего — он сам в поезде, мчащемся через европейские просторы: Париж, Венеция, Будапешт, дальше — деревушки с непроизносимыми названиями. Он идет по следам Риддла: спускается в Парижские Катакомбы, смотрит на Огненные Ритуалы с вином на пляжах Китиры, бродит по Сибирской Тайге под Лунным Затмением.       Он не становится Мракоборцем, но работает в Министерстве, улучшая отношения между волшебниками и магглами. Помогает детям-магглорожденным адаптироваться в новом мире. Со временем его перестают звать Мальчиком, Который Выжил — теперь он просто человек, который заботился и помогал.       Годы оставляют следы на его лице. Друзья, их дети — они окружают его, даря ту семью, которой ему всегда не хватало. Временами у него есть спутники, даже возлюбленные — умные, красивые, добрые. Но ничто не длится вечно, потому что изгибы его души подходят лишь одному человеку.       Когда приходит время, он приводит дела в порядок и встречает Смерть с распростертыми объятиями.       — Он ждал тебя, — говорит она.       Кингс-Кросс снова материализуется, окутанный туманом, который рассеивается с каждым шагом. На этот раз нет Дамблдора, нет обрывков души, нет Джинни и их детей. Его ждет только Риддл — со скарабеем Хатнефер гордо висящем на груди.       — Ну наконец-то, — говорит он, махнув рукой на извинения Гарри.       К платформе подходит поезд. Его пункт назначения неизвестен, но полон возможностей. Они обмениваются понимающими улыбками, садятся вместе, рука в руке. Долги прошлой жизни остались позади. Они могут начать заново. И на этот раз — будут свободны. Свободны странствовать. Свободны любить. Свободны жить.       Голоса мертвых звучат все громче, но сквозь них Гарри слышит один особенно четко:       Ты можешь отпустить.       Он делает прерывистый вдох, закрывает глаза — и отпускает.       Когда открывает их снова, он один в Большом зале. Солнечный свет заливает потолок, возвещая о новом утре.       Медленно опускает руку.       — Не заставлю, — повторяет он.       В ответ легкий ветерок касается его щеки, нежно, как обещание.