Палинодия
4 мая 2025 г., 19:43
Палинодия — стихотворение, в котором автор отрекается от своих прежних слов или предыдущего произведения.
***
Гарри просыпается от звука дребезжащих окон. Хотя снегопад уже прекратился, ветер воет без устали, напоминая, что Шотландия все еще во власти зимы. Он проверяет время: до полуночи остается час. Решение принимается мгновенно. Он достает свою новую Молнию, отполированную этим утром, и выскальзывает из Гриффиндорской Башни. Замок погружен в мертвую тишину, его обитатели либо спят, либо укрылись в более уютных уголках. Гарри не встречает никого по пути в главный зал, хотя и сомневается, что попадет в неприятности, даже если его увидят. Перед выходом он накладывает Импервиус и Дезиллюминационные Чары, а затем взмывает в небо. Новая модель Молнии действительно сильно превосходит его школьную метлу, и плавность полета почти не страдает от ветра. Гарри никогда не видел Хогвартс ночью с такой высоты — особенно эфемерный, без людей и существ, в слабом лунном свете в качестве освещения. Призрачный туман окутывает землю, словно гигантское облако, то сгущаясь, то редея. Гарри сквозь него мельком видит озеро и лес. Не обращая внимания на холод, он поднимается все выше и выше, описывая ленивые петли, пока не оказывается у той части замка, которую посещает реже всего. Там, в отдалении от восстановленного Деревянного Моста, стоит круг огромных камней, которые, как говорят, древнее самого замка. Что-то в этом каменном круге зовет Гарри. Он направляет метлу вниз и приземляется, обнаруживая, что Риддла тоже привлекла эта аура. Тот стоит перед камнями, внимательно их изучая. Гарри снимает Дезиллюминационные Чары и подходит. Его шаги предупреждают Риддла о присутствии еще до того, как он спрашивает: — Тоже не спишь? Риддл не поворачивается. — Я никогда не сплю. Всегда странно вспоминать, что Риддл на самом деле не живой. — Ты здесь проводишь ночи? — Иногда, да. Это было одно из моих любимых мест в студенческие годы, — Риддл кладет руку на камень и склоняет голову, будто прислушиваясь к его голосу. — Говорят, эти камни старше основателей Хогвартса. Следуя взгляду Риддла, Гарри впервые замечает едва различимые руны, высеченные на шероховатой поверхности камня, частично стертые временем. — Моя подруга Гермиона как-то говорила, что это копия Стоунхенджа, — говорит Гарри. — Именно так. Ты бывал там? Гарри качает головой. Он лишь знает, что это знаменитое древнее место в Уилтшире; в начальной школе дядя Вернон и тетя Петунья возили Дадли на экскурсию, а Гарри провел выходные у миссис Фигг с ее кошками. — Стоит посетить хотя бы раз в жизни. Расположение камней, будь то в Стоунхендже или здесь, имеет глубинный смысл, который мы до сих пор не разгадали. Давай, — Риддл слегка подталкивает запястье Гарри, — прикоснись к камню сам. Он отодвигается и убирает свою руку. Осторожно Гарри прикладывает ладонь к камню, еще теплому от прикосновения Риддла. Камень вибрирует, живой и полный энергии, несмотря на свой неподвижный вид. Сердце Гарри колотится от странной интимности момента. Он бросает взгляд на Риддла, который наблюдает за ним с полуулыбкой. — А теперь представь, — шепчет Риддл, и в его голосе и позе сквозит благоговение, — что ты древний волшебник, ищущий божественного наставления. Камень видел поколения людей, приходивших и уходивших, и хранит тайны, которые мы уже забыли. Но он готов поделиться знанием, если задать правильные вопросы. Убаюканный мягким, гипнотическим голосом, Гарри ненадолго закрывает глаза и представляет колдунов прошлых веков, проводящих древние ритуалы под звездным небом, окруженных высокими камнями на пустынной равнине. — Ты говорил, что любил астрономию, — тихо замечает он. — Да. Мало кто в наше время понимает поэзию небесных тел, часто списывая ее на суеверия, хотя звезды всегда влияли и будут влиять на наши судьбы. — Семья моего крестного называла себя в честь звезд, — говорит Гарри. — Блэки, да. Я учился с некоторыми из них. Чистокровные семьи верят в силу имен, а что может быть сильнее звезд? Гарри вспоминает Блэков, которых знал. Сириус — звезда созвездия Большого Пса, исчезнувший за вуалью. Беллатрикс — воительница, павшая на поле боя. Регулус — львиное сердце , утянутый в воду инферналами. Он думает о несчастном сироте, переставлявшем буквы своего маггловского имени, пока оно не стало тем, что однажды будет внушать страх. Стоило ли оно того? Он до сих пор хочет знать. — А ты? — спрашивает Риддл. — Ты веришь, что твоя судьба написана в звездах? Сложный вопрос. С одной стороны, Гарри родился по пророчеству и вырос под интригами Дамблдора. Его судьба была предопределена. С другой — он не хочет быть, как кентавры, проводящие время в гаданиях, а не в жизни. Он хочет свободы. — Может, все это неважно, — говорит он, отвечая на другой вопрос. — Даже вселенная однажды умрет. — Неужели? — Так говорят маггловские ученые. Либо солнце расширится и поглотит нас, либо мы не сможем поддерживать расширение галактики и исчерпаем энергию. Что-то в этом роде, — большинство объяснений ученых были непонятны ему в начальной школе. — Как фатально. Разве тебя это не пугает? — Мне даже снились кошмары несколько дней, — признается Гарри с легкой ухмылкой. — У меня было болезненное воображение. Я застревал в своем темном чулане, стены сжимались, а все вокруг рассыпалось. Или, не знаю, летел в галактике, окруженный обломками Земли. И все в таком духе. На лице Риддла мелькает гримаса, словно трещина на замерзшем озере. Он собирается что-то сказать, но передумывает. Ветер усиливается, разгоняя облака и скрывая луну. Гарри вздрагивает и жалеет, что не взял плащ. Тепло замка кажется привлекательным, и он задумывается, не пора ли пожелать Риддлу спокойной ночи. Вдалеке бьют часы. Наступает полночь. Гарри прочищает горло. — С Новым Годом. И еще С Днем Рождения, — добавляет он. — Э-э, с запоздалым Днем Рождения. — Разве у меня еще есть Дни Рождения? Игнорируя риторическое замечание Риддла, Гарри засовывает руку в карман джинсов. — У меня есть кое-что. Для тебя. Риддл наклоняет голову, взгляд полон любопытства и ожидания. Охваченный робостью, Гарри опускает глаза и протягивает Скарабей Хатнефер, устремляя взгляд в землю. Раздается резкий вдох, и затем пальцы Риддла касаются его ладони. — Скарабей Хатнефер, — бормочет Риддл, поднимая амулет. — Я не видел таких десятилетиями. — Ну, это, наверное, маггловская подделка, — Гарри надеется, что звучит непринужденно. — Вряд ли я могу позволить себе оригинал. Когда Риддл молчит, Гарри украдкой смотрит на него. Тот рассматривает ожерелье с мягким выражением лица и что-то бормочет на незнакомом языке, возможно, повторяя древнеегипетское заклинание, о котором упоминал продавец. Риддл поворачивается, встречая его взгляд. Его кадык дрожит, когда он протягивает ожерелье обратно. — Спасибо, но я не хочу его. Пока что, — поправляется он. — Я... я не... Он оставляет и фразу, и ожерелье в подвешенном состоянии, словно еще одно движение, еще один звук — и он сорвется в пропасть. — Я сохраню его для тебя, — говорит Гарри. — Пока что. Он протягивает руку, но вместо того чтобы отпустить ожерелье, Риддл сжимает его ладонь. Жест одновременно естественный и странный. Его рука такая мягкая и гладкая, обманчиво чистая, без следов крови и предательства. Гарри с изумлением наблюдает, как их пальцы переплетаются, как их лица приближаются, как их губы наконец-то встречаются. С легким стуком Молния падает на землю. Риддл — не Чжоу и не Джинни. Поцелуй не сладкий и не осторожный. Вместо этого он уносит Гарри в неизведанные воды, подавляя и опьяняя. Язык Риддла исследует его рот, горячий и требовательный; ловкие пальцы впиваются в его волосы; их зубы сталкиваются, когда они дышат друг другом. Гарри хотел этого, жаждал этого. И даже сейчас, даже в этот момент, этого — что бы это ни было — недостаточно. Они оба тяжело дышат, когда разрывают поцелуй. Гарри прислоняет лоб ко лбу Риддла, и на таком близком расстоянии он не может разобрать его реакцию. Он лишь знает, что его руки все еще сжимают одежду Риддла, что руки Риддла все еще в его волосах, что их груди прижаты так близко, что сердца бьются в унисон. — Целоваться в полночь на Новый год, — голос Риддла хриплый и неровный. — Как банально. Гарри смеется, охваченный приступом легкости. — Хотя бы не на Астрономической Башне. — О чем ты? — Туда ходят для романтических встреч. Ну, знаешь, смотреть на звезды и целоваться, — он понимает привлекательность, сам делал это с Джинни на шестом курсе. — А, конечно, — Риддл кривится. — Как староста, я патрулировал это место, и оно было одним из самых мной нелюбимых. Ужасно неподходящее использование учебного помещения. Гарри фыркает. Он сжимает пальцы, крепче хватая одежду Риддла. — Ты не одобряешь это? — Ну, — тянет Риддл, — всему свое время и место. Его губы скользят по губам Гарри, полунасмешливые и полуожидающие. Есть множество причин отстраниться и убежать, пока еще можно. Ему не стоит целовать убийцу своих родителей, не стоит целовать разбитые остатки Темного Лорда, принесшего столько боли и страданий Магической Британии. Но в то же время — это неизбежно. Звезды, судьбы или что-то еще — все вело к этому моменту. Каждый путь, каждый выбор: от того, что Волдеморт выбрал Гарри, а не Невилла, как врага по пророчеству, до того, как Гарри стал Повелителем Смерти, до их поиска утешения в этом круге камней. К тому же здесь нет никого, кто мог бы увидеть, никого, кто мог бы осудить. Пусть он позволит себе это, пусть он предастся этому безумию. Пусть они будут потеряны и сломлены вместе. Заглушая сомнения и стыд, Гарри набрасывается и снова прижимает свои губы к его.***
Их прежняя враждебность превратилась во взаимопонимание, и Гарри с Риддлом проводят остаток каникул в комфортном общении, никогда не ища, но всегда находя друг друга. Они пользуются пустотой школы, чтобы посетить места из воспоминаний Риддла — оказывается, тот исследовал замок вдоль и поперек в студенческие годы, благодаря многолетним поискам Тайной Комнаты. Сегодня вечером они в глубинах Хогвартса проходят через подземелья, которые Гарри видел на Карте Мародеров, но никогда не посещал лично. — Здесь мы проводили обряды посвящения. — Это нарушение школьных правил. Риддл пожимает плечами. — Диппет никогда не узнавал, а Слизнорт всегда умел закрывать глаза на то, что ему не нравится. Гарри оглядывается при свете Люмоса. Здесь нет классов, только ряд кладовых и комнат с полуразрушенными стенами. Углы заполнены паутиной, а воздух пахнет затхлостью. Нетрудно представить, что слизеринцы прошлых поколений приходили сюда с темными целями. — На что похожи обряды? — Зависит от настроения. Иногда мы дрались на дуэлях, соревнуясь, кто знает самые Темные Проклятия. В других случаях тестировали зелья и ритуалы из Запретной Секции. Иногда заставляли младшекурсников проводить ночь в одной из этих комнат. Гарри вздрагивает. — Слизерин звучит жестко. Тебя когда-нибудь, ну... — Конечно, меня тоже посвящали. Даже больше, чем однокурсников, из-за отсутствия родословной, — в голосе Риддла нет обиды, только темное удовлетворение. — Выживание сильнейшего в лучшем виде. В последующие годы я позаботился о возврате долгов. Риддл останавливается перед особенно большой комнатой и стучит костяшками пальцев по стене. — Кажется, именно здесь я провел одно из первых собраний Рыцарей Вальпургиевой Ночи. Так назывались мои Пожиратели Смерти в те дни. Гарри заглядывает внутрь, отмечая ржавые металлические держатели факелов и вонь гниющего дерева. Да, он легко представляет Риддла, председательствующего в центре, и впечатлительных слизеринцев, внимающих ему с восхищением. — О чем вы говорили? О превосходстве крови? — Об этом и не только, — Риддл игнорирует колкость Гарри. — Идея превосходства крови была простым способом завоевать расположение моих чистокровных однокурсников, но меня больше интересовали их знания. — О магии? — О Магическом Мире. Например, я узнавал о влиятельных семьях, чтобы знать, как к ним подступиться, и о других магических сообществах Европы, чтобы продолжить обучение Темным Искусствам после Хогвартса. Лорд Волдеморт не родился за один день. Нет, конечно нет, — сжимается желудок Гарри. Лорд Волдеморт создан из выборов, некоторые из которых имели последствия, коих юный Риддл не предвидел. — Ты никогда не думал о том, что все могло сложиться иначе? — он продолжает, видя недоумение Риддла. — Ну, знаешь, что, если бы ты сделал другой выбор? Например, попал на другой факультет. Или, не знаю, стал бы Невыразимцем вместо Темного Лорда. Или изучал Алхимию и создал свой Философский Камень вместо того, чтобы разделять душу. — Другой выбор, — Риддл обдумывает слова. — Ты на самом деле описываешь целую ветвь Магической Теории, понимаешь? Некоторые волшебники верят, что существует бесконечное множество вселенных, альтернативных реальностей, возникающих из этих разных выборов. Гарри пытается представить мир, где Лорда Волдеморта никогда не было и он вырос с родителями. Это сложно, как собирать пазл с неправильной картинкой перед глазами. Он знает только эту жизнь. Тем временем Риддл впивается ногтями в стену, осыпая несколько камешков, которые с грохотом падают на пол. — Меня устраивает мой выбор. У меня есть сожаления. Я сожалею, что мои труды и амбиции не увенчались успехом, и сожалею, что доверял не тем людям. Но я не могу сожалеть о содеянном, потому что все, что я делал, я делал с убежденностью, в отличие от большинства, кто проживает жизнь в бездействии. — Но ты не достиг того, к чему стремился. Ты хотел почтить наследие Слизерина, но из-за твоей войны многие чистокровные семьи исчезли, а весь факультет подвергся остракизму. Ты хотел жить вечно, но фактически убил себя. Риддл не обижается, как сделал бы месяц назад. Вместо этого он ведет себя так, будто перед ним интересный интеллектуальный спор. — Имея второй шанс и зная то, что знаю сейчас, мои методы были бы другими. Однако мои цели остались бы прежними. Я не могу изменить то, кто я есть и во что верю, — заметив морщинку на лбу Гарри, Риддл усмехается. — Я разочаровал тебя? Мой ответ ранит твои чувства? Гарри пожимает плечами. Да, он разочарован, но, возможно, было глупо следовать за цепочкой а что, если и если бы только с самого начала. С тихим смешком Риддл протягивает руку и проводит пальцем по его щеке. Гарри начинает привыкать к этой легкости, с которой они касаются друг друга. Его взгляд падает на идеальный изгиб губ Риддла, и он сглатывает. Сколько бы раз они ни целовались, это всегда кажется сном — таким, после которого остаются ощущения без названий, размытые образы и острое чувство тоски. Недостаточно. Никогда недостаточно. — Продолжим этот спор, — спрашивает Риддл, — или перейдем к более приятным... занятиям? Еще до того, как Риддл заканчивает вопрос, руки Гарри уже обвивают его плечи, а ладони Риддла опускаются на его талию. Здесь, в мертвом воздухе заброшенного подземелья, в объятиях человека, которого он убил, он чувствует себя как никогда живым. Рассвет застает Гарри, когда он возвращается в Гриффиндорскую Башню. Он садится у восточного окна, скрестив ноги, и ждет, пока первые лучи солнца не покажутся на горизонте. Ему приходит в голову, что осталось не так много рассветов в Гриффиндорской Башне. Стоит ценить их, пока есть возможность. Если он чему-то и научился, так это тому, что жизнь скупа на вторые шансы. Когда восходящее солнце заливает небо оранжевым и красным, в его сознании впервые формируется вопрос: А что, если? Пока что у него хватает самосохранения, чтобы не позволить себе закончить эту мысль.***
Слишком скоро начинается весенний семестр. Даже несмотря на загруженность учебой и тренировками по квиддичу, Гарри использует каждую возможность, чтобы увидеться с Риддлом. Они продолжают исследовать замок, но чаще проводят время в Выручай Комнате, которую Гарри — под руководством Риддла — превращает в старинную Викторианскую Библиотеку с темными панелями на стенах, деревянными книжными шкафами с замысловатой резьбой и винтовой лестницей в центре, ведущей к стеклянному потолку. — Это библиотека, о которой я всегда мечтал, — объясняет Риддл. — Все знания мира у моих ног, и все книги подобраны согласно моим интересам. Наблюдая, как он стоит в центре библиотеки с неприкрытым восхищением на лице, у Гарри сжимается в груди. Становится проще — намного проще — смотреть дальше Темного Лорда, которым был Риддл, и видеть вместо этого сироту-полукровку, жаждущего знаний. А что, если? Рон блаженно не подозревает о двойной жизни Гарри, но время от времени Гарри замечает, как Гермиона наблюдает за ним с нахмуренным бровями и вопросом на губах. Однако, встречаясь с ним взглядом, она всегда качает головой и переводит разговор на что-то нейтральное, оставляя Гарри с облегчением и еще большим чувством вины. Она точно осудит, если узнает, что Риддл все еще рядом и, более того, насколько Гарри жаждет его общества. Я помогаю ему, — пытается оправдаться Гарри, хотя сильно подозревает, что целоваться с духами в лимбе не входит в обязанности Повелителя Смерти. Время тикает, и ни он, ни Риддл не поднимали тему смерти с Нового Года. Он до сих пор не знает, что — если вообще что-то — позволит Риддлу уйти. И хочет ли он, чтобы Риддл ушел. Что если все может быть иначе? Постепенно — опасно — надежда растет с каждым проявлением человечности Риддла, каждой новой гранью, которую открывает Гарри. С каждым совместным моментом: спорами о лучшем применении Средневековых Защитных Чар, обменом воспоминаниями о детстве, сравнением, кто был невыносимее: тетя Петунья или миссис Коул, — и наблюдением за яростной грозой через стеклянный потолок. А что, если? Что, если Риддл может остаться?***
Сова Гавейна Робардса прилетает в начале апреля. После завершения судов над Пожирателями смерти он переключается на программу мракоборцев. Мне очень понравилась наша беседа в октябре. Хочу уточнить, готов ли ты принять окончательное решение, — пишет он. После часа мучительных раздумий над ответом, так и не давших результата, Риддл отрывается от книги — на этот раз викторианского романа, а не учебника. — Ты ответишь? Не может быть так сложно отказаться от работы, которую ты не хочешь. Гарри кусает внутреннюю сторону щеки, слегка раздраженный, что Риддл так легко его читает. — Я хотел стать мракоборцем. — Потому что ты хотел или потому что этого от тебя ждали? — Потому что я хотел сражаться с Темными Волшебниками вроде тебя, — немного защищается Гарри. — И потом, у меня не было времени на самопознание, пока ты охотился за мной. Я даже не знал, доживу ли до окончания Хогвартса. — Справедливо, но ты выжил и теперь можешь — и должен — выбрать свой путь. Разве что проблема в том, что ты не знаешь, чего хочешь. Гарри откидывается на диван и откладывает чистый лист для ответа. — Не все в шестнадцать знают, что хотят завоевать мир. Риддл закрывает книгу. — Согласен, я был исключением. Всегда считал, что семнадцать — слишком ранний возраст для большинства волшебников и ведьм, чтобы решать свою судьбу. А профориентация в Хогвартсе слишком ограничена. — Что ты предлагаешь? Бездельничать, пока я разбираюсь в жизни? — Тебе стоит отправиться путешествовать и увидеть мир, — сразу отвечает Риддл. — Там так много, чего ты не видел в стенах Хогвартса. Ты ведь даже не выезжал из Британии, да? Гарри вытягивает ноги и вздыхает. Не то чтобы он не мечтал о путешествиях. Просто купить билет на один из тех роскошных поездов из маггловских передач и уехать. Куда угодно. Но ему нравится идея взрослой жизни с лучшими друзьями: обустройство общей квартиры на скромную зарплату, походы в паб или ужины после работы, жалобы на коллег и начальство. Обыденная жизнь, да, но безопасная и комфортная. — Я не могу просто взять и уехать. Это безответственно. — В этом твоя проблема, к сожалению, — Риддл качает головой. — Ты слишком сентиментален, и это сдерживает твой потенциал. Я бы мало чего достиг, если бы позволял другим диктовать мне выбор. — Ну, я не считаю людей расходным материалом, как ты. Риддл фыркает. — Они не расходный материал, я их перерос. Иногда ты оставляешь позади места, иногда — людей. — Людей не перерастают. — Перерастают, и ты наивен, если думаешь иначе. Почему перерастание обязательно плохо? Это лишь означает, что ты развиваешься. Некоторые люди оптимизируют только то, что перед ними, не понимая, что есть большие высоты, и это жалко. Гарри кусает губу. Несмотря на холодный и аналитичный тон Риддла, он не может не согласиться с сутью его слов. Его родителям было всего двадцать, когда он родился, и двадцать один, когда они умерли, — слишком мало, чтобы успеть испытать что-то, кроме войны. Он хочет большего для себя. — Ты не понимаешь. Все не так просто, — он слегка морщится от слабости своего ответа. — Как я сказал, проблема в том, что ты не знаешь себя и не знаешь, чего хочешь. Что бы ты ни говорил обо мне, я хотя бы понимаю и принимаю, кто я есть. Гарри снимает очки и потирает переносицу. Он не хочет портить мирный вечер философскими дебатами. — Тогда расскажи мне о мире, — он меняет тему. — Какой он? В уголке губ Риддла появляется легкая улыбка. — Ты увидишь, что каждое место уникально и волшебно по-своему. Ты можешь бродить по пустыням Африки и увидеть Пирамиды во всем их великолепии. Подняться на Великую Китайскую стену и увидеть восточноазиатских магических существ в их естественной среде. Отплыть в Новую Зеландию и посетить скрытые магические сообщества с многовековыми ритуалами. Ты взрослый волшебник. Ты можешь отправиться куда угодно. — Ты бывал во всех этих местах? — спрашивает Гарри. — Был, и не только, — в голосе Риддла появляется ностальгия. — Годы путешествий были одними из самых запоминающихся. Непривычно видеть Риддла таким задумчивым. Гарри поднимает руку, чтобы сжать его плечо. Его пальцы смыкаются вокруг пустоты. Дернувшись назад, Гарри замечает, как тело Риддла на мгновение становится полупрозрачным. Как изображение на неисправном телевизоре. Это длится мгновение, и Риддл снова обретает форму, но они оба это видели. Ужас накатывает на Гарри волнами, пока он не начинает тонуть под его напором. Время на исходе. Смерть не будет держать врата своего царства открытыми вечно. — Нет. Нет! Он не осознает, что кричит, пока не слышит собственный голос. Он даже не уверен, против чего именно протестует. Риддл странно спокоен. — Гарри, — он хватает его за руку, словно теперь Гарри — дикое животное, которого нужно успокоить. На этот раз его рука твердая, ее вес теплый и утешающий. Гарри замирает, боясь даже моргнуть. Риддл повторяет его имя, теперь более твердым тоном, и истерика ослабляет свою хватку. Риддл делает шаг ближе. Прежде чем он успевает заговорить, Гарри качает головой. — Мне нужно... мне нужно идти, — говорит он и, вырвав руку, выбегает из библиотеки.***
Гарри не осознает, что у него есть цель, пока не оказывается перед каменным грифоном. Пароль не изменился, и менее чем через минуту он врывается в кабинет директора. — Мистер Поттер! — МакГонагалл почти вскакивает, опрокидывая стопку наполовину проверенных работ. — Все в порядке? — ее удивление сменяется беспокойством, когда она замечает его вид. — Профессор, я... — Гарри с трудом сглатывает и поворачивается к стене портретов, встречая голубые глаза волшебника, которого пришел увидеть. — Он исчезает, — просто говорит он. — Ах. Его время истекает, — при виде потрясенного выражения Гарри Дамблдор кивает. — Флоренц говорил мне, что вы беседовали. — У него еще должно быть время, почему он исчезает сейчас? — Май не так далек. И, пожалуйста, помни, что Смерть нетерпелива. Когда Тома Риддла навсегда изгонят из ее царства, он станет обычным призраком. Бестелесным, другими словами. Процесс, возможно, уже начался. Гарри отшатывается. Тем временем МакГонагалл резко вдыхает, и ее взгляд мечется между Гарри и Дамблдором. — Том Риддл? Несмотря на привязанность к директору, у Гарри нет ни времени, ни сил объяснять. Его внимание приковано к Дамблдору. — Разве мы ничего не можем сделать? — требует он. — Бард Бидль научил нас, что глупо противиться Смерти. — Но ему нужно больше времени. — Ему дали год, но, полагаю, ты надеешься на что-то более постоянное, — Дамблдор смотрит на Гарри спокойно. — Даже если бы и был способ, разве ты действительно считаешь мудрым оставлять дух Лорда Волдеморта в мире живых? — Этот человек убил твоих родителей, Поттер, — говорит Снейп. — Или ты забыл? — Я не забыл. Я говорю, что, возможно... возможно, он заслуживает второго шанса, — Гарри смотрит Снейпу в глаза. — Вы получили второй шанс, сэр. Пока Снейп хмурится, а некоторые портреты качают головами, Дамблдор своим видом выказывает несогласие. — Это очень в твоем характере — заботиться о других и прощать. Я также понимаю, что ты установил с Риддлом некое подобие взаимопонимания. Гарри отводит взгляд от его проницательных голубых глаз, чувствуя, что Дамблдор, несмотря на двумерное существование, знает точно, чем он занимался с Риддлом. — Однако для Риддла в этой жизни уже слишком поздно. У него было и было растрачено слишком много шансов. Вот почему ты должен помочь ему уйти, чтобы в будущих жизнях он мог сделать лучший выбор. Вопрос сейчас в том, готов ли ты отпустить его, — Дамблдор наклоняется вперед. — Готов ли ты, Гарри? Гарри не может ответить. Не честно. Директора смотрят на него: Дамблдор с мягкой жалостью, Снейп — с презрительным недоверием, МакГонагалл — с растерянной симпатией. — Помни, что мы говорили о Повелители Смерти, — мягко говорит Дамблдор. — Тот, кто принимает собственную смерть, — тупо повторяет Гарри, и бывший директор качает головой. — Это лишь часть ответа. Повелитель Смерти — не просто о принятии своей смерти. Это о принятии смерти других. Гарри сглатывает ком в горле. — Вы знали, — шепотом говорит он, хотя не уверен, в чем именно обвиняет Дамблдора. — Вы знали все это время. — Что ты натворил? — говорит Снейп, перебегая взглядом между Гарри и Дамблдором, так что неясно, к кому именно он обращается. — Я предупреждал тебя, Гарри, — Дамблдор слегка укоряет. — Привязанность к духам — опасная вещь. — Альбус, конечно, сейчас не время... Кровь приливает к голове Гарри, и остальные слова МакГонагалл тонут в оглушающей тишине. Он словно парит в воздухе, наблюдая за собой посреди кабинета директора, полный отчаяния и непокорности. Он решительно трясет головой и моргает, разгоняя пятна в глазах. — Спасибо. И простите за вторжение, профессор. Спокойной ночи всем. — Поттер, — зовет МакГонагалл, но он уже вылетает из кабинета и несется вниз по винтовой лестнице. Вместо того чтобы вернуться к Риддлу, Гарри находит пустой класс и сидит там до глубокой ночи. Не привязывайся, — предупреждал Дамблдор, и как же он был прав, но уже слишком поздно. Всегда было слишком поздно, потому что они всегда были связаны — магией, душами, судьбой. Все всегда возвращается к ним двоим. Как мотылек, летящий на пламя Адского Огня, Гарри позволил себе приблизиться, влюбиться в человека за монстром, поверить, что мог быть другой путь. Только никогда не было никакого а что, если — всегда был лишь вопрос времени. Всегда была лишь одна возможная дорога, один конечный пункт, одна реальность. Они все это время жили взаймы, и теперь эти часы наконец истекли.***
Риддл поднимает взгляд от книги, когда Гарри возвращается в Выручай Комнату. — Все в порядке? — его тон слишком ровный для человека, который несколько часов назад стал полупрозрачным. Горло Гарри сжимается, перекрывая наполовину придуманные ответы. Медленно и осознанно он оглядывает библиотеку — такую упорядоченную, такую мирную. Он понимает, что дрожит, несмотря на тепло потрескивающего камина. Риддл встает. Хотя его лицо остается нейтральным, в движениях сквозит тревога. — Что... — Не надо, — срывается Гарри. — Не спрашивай. Пожалуйста. Риддл замирает, и Гарри сокращает расстояние между ними в два шага, утягивая его в поцелуй, не отпуская даже когда задыхается. Когда они отстраняются, Риддл делает шаг назад, но руки Гарри сжимают его ладони как тиски. Его глаза пожирают Риддла, пытаясь запомнить каждый угол, каждый изгиб, каждую тень, отбрасываемую тусклым светом библиотеки. — Гарри, — говорит Риддл, и в его глазах — миллион неозвученных вопросов. — Я... я хочу... — Что? — шепчет Риддл. — Чего ты хочешь? Тебя. — Большего, — хрипит Гарри. — Я хочу... большего. Комната преобразуется вокруг них, выражая его желания лучше слов. Книжные полки растворяются в стенах, винтовая лестница с грохотом уходит в пол, люстры превращаются в калейдоскоп света, прежде чем исчезнуть в потолке. Вместо библиотеки появляется спальня с кроватью под балдахином и пастельным бельем. Возможно, та самая, которую вызывала Джинни месяцы назад — Гарри не знает, его это не волнует. В воздухе витает соленый, душный запах океана. Окна, должно быть, открыты, но он чувствует клаустрофобию и удушье. Понимание озаряет Риддла, вместе с чем-то, что Гарри отказывается назвать сожалением или жалостью. Его пальцы скользят по линии челюсти Гарри. — Большего? — Большего, да. Я хочу большего. На этот раз Риддл начинает поцелуй, отвечая на отчаяние Гарри. Его губы переходят к мочке уха, затем к шее, оставляя горячие следы. Руки скользят под рубашку, касаясь голой кожи. Гарри стонет от самого ощущения и впивается ногтями в руки Риддла. Они спотыкаются у кровати, Гарри падает на простыни, увлекая Риддла за собой. Неуклюжие пальцы расстегивают галстук и пуговицы. Риддл нависает над ним, его взгляд темный и изучающий. — Это то, чего ты хочешь? — он сжимает подбородок Гарри. — Да, — немедленно отвечает Гарри. — Сделай это. Возьми меня. Займись любовью со мной. Риддл выдыхает, словно все еще может читать мысли. — Я не люблю… — фасад самоуверенности трескается, обнажая неуверенность. Он произносит тихо: — Я не знаю... я не могу. — Все что угодно, — Гарри закрывает глаза. — Я приму что угодно. Что бы Риддл ни мог ему дать. Что бы он ни мог взять у Риддла. Потому что в конце концов, это неважно. Ничего из этого не существует за пределами этой комнаты, которая сама по себе — иллюзия. Ничего из этого не было и никогда не будет реальным. С болезненной нежностью Риддл снимает очки Гарри. Их лбы соприкасаются. Гарри щурится. — Я приму что угодно, — повторяет он. Последние остатки самообладания Риддла тают. Он хватается за одежду Гарри, и тот отвечает взаимностью, пока между ними не остается преград. Гарри задыхается от того, как хорошо ощущается Риддл, как правильно. Он притягивает его ближе, их тела сливаются, подходя друг другу. Руки Риддла скользят вниз, оставляя за собой жгучую потребность. Его губы оставляют поцелуи на груди Гарри, уделяя особое внимание тем самым шрамам, которых избегала Джинни. Его колено мягко раздвигает ноги Гарри, чтобы занять место между ними. Гарри никогда не делал этого раньше, но его тело реагирует так, как нужно: он отвечает Риддлу движение за движением, укус за укусом, толчок за толчком. Он оставляет царапины на спине Риддла, пока тот готовит и медленно входит в него. Секс не романтичен, как хвастался Рон во время одного из пьяных мальчишников. Скорее, он полон насилия, даже больше, чем их дуэли с Волдемортом — это битва, в которой нет победителя, только взаимная капитуляция и разрушение. Но боль — именно то, что ему нужно. Боль делает все реальным, оставляет следы, которые не исчезнут, когда сон закончится. — Гарри, — Риддл шепчет его имя, как мантру. — Гарри. — Не останавливайся, — он умоляет. Слезы катятся по его щекам. Язык Риддла подхватывает их — Гарри надеется, что тот примет их за пот. — Не останавливайся. Когда общий оргазм прокатывается по их телам, Гарри цепляется за Риддла, пытаясь удержать его в мире живых как можно дольше, пытаясь оставить хоть что-то — что угодно — после себя. Ни один не сможет жить, пока жив другой, — предсказала когда-то чудаковатая Сивилла. Что происходит, когда другой умирает?
