Три отказа

Джон и раньше полагал себя жадным до телесной близости, но рядом с Пьером ему натурально сносит крышу — будто напряжённое ожидание ада выжирало все силы, а как только оно отступило, освободившаяся энергия ищет выход и, вот, находит. Они целуются, обнимаются, занимаются сексом дни напролёт, притворяясь, что у них нет и не может быть других дел (ну, кроме обязанности Пьера кошмарить французский двор); и Джон уже не боится закрывать глаза, хотя открывает их по-прежнему с отголосками тревоги: вдруг Пьер?.. Пьер, расслабленный и довольный (совсем не как на той фотографии, первой в галерее телефона), улыбается, медленно обводит контуры шрама на предплечье, щекочет Джону шею кончиком косы. Не исчезает. По утрам, случается, Джон выносит его на кухню, усаживает на стул и варит кофе. А потом, пока кофе настаивается, встаёт на колени и… Ноги Пьера так удобно ложатся на плечи, пальцы Пьера вцепляются в волосы, хорошо, что Пьер машинально держится за стул и не может зажимать себе рот, кто-нибудь из собак обязательно ткнётся мокрым носом в щёку, плечо или спину, запах свежего кофе расплывается по кухне. Однажды сонный, едва разлепивший глаза Пьер на пике удовольствия выдыхает: — Джонни!.. — и Джон вздрагивает от жара, вспыхнувшего внизу живота. Оказывается, в исполнении Пьера эта форма его имени может звучать неожиданно возбуждающе. В исполнении Пьера много что звучит и выглядит возбуждающе; сам Пьер выглядит возбуждающе — и когда, проснувшись, жмётся к Джону, и когда отбирает на прогулке собачьи поводки, и когда с ядовитой ухмылкой читает очередное письмо от королевской семьи. Джон чувствует себя то ли испорченным донельзя, то ли влюблённым по уши, но… Дело в том, что Пьер, как бы он ни выглядел и что бы ни делал, — это Пьер. Тот, в кого Джон влюбился и о ком не переставал мечтать; тот, с кем они целовались на ковре после бутылки вина; тот, кто требовательно запрокидывает голову, открывая шею, и Джон припадает к ней губами: как прикажете, мессир епископ. Странно ли находить его возбуждающим всегда? «Напряжение ищет выход, — убеждает себя Джон, — и как только оно закончится, я успокоюсь, моя крыша вернётся на место». Но пока… Пьер, кажется, вовсе и не против — может, не только потому, что и сам любит телесную близость. Может, жадные ласки позволяют отвлечься от писем французского двора и того факта, что его стройная, расписанная от и до жизнь рухнула, теперь придётся выстраивать всё заново?.. Это Джон привык жить от приказа до приказа, не слишком волнуясь о будущем, а Пьеру такое, должно быть, в новинку. Но что ж, у них запланирован поход в паб. Чем не кусочек порядка в общем хаосе?

***

На прошлой встрече Джон ещё прятал предплечье под бинтом — не от стыда, просто постоянно тревожимый порез не успел затянуться, сочился кровью и пачкал всё вокруг. Ричард тогда спросил: ты не думал быть милосерднее к себе? — и Джон рассмеялся: а я заслужил милосердие? Но теперь вместо кровоточащего пореза шрам — сколько времени прошло и как же вышло, что порез зажил? Неужели ты, Джон Тэлбот, позволил себе спать до полудня, есть сколько хочется, не больше и не меньше, и смирился с тем, что левая рука (вот удивительно!) двигается хуже правой? Неужели ты себя пощадил? Тогда Джону не хватило смелости и, честно говоря, сил признаться со смехом: да, я вскрылся из-за несчастной влюблённости, я же контуженный, вы чего ждали? Признаваться с серьёзным видом не хотелось — только настроение всем портить; да и как можно о таком серьёзно говорить? А потом, хочется надеяться, всё рассказала Вик, и не придётся сегодня, нервно косясь на Пьера, шутить про отшибленный взрывом разум — ах да, там ведь нечего было отшибать, я родился полным придурком, абсолютно безнадёжным и чудом дожившим до нынешних лет. …А первые дни после попытки самоубийства и правда напоминали дни после контузии: те же вялые, подламывающиеся ноги, та же тошнота, тот же туман перед глазами. Оживляться заставляли сообщения от Пьера — и, конечно, собаки: можешь сколько угодно умирать, но плеснуть свежей воды, насыпать корма и выпустить в сад ты обязан. Если бы не они, Джон, скорее всего, умер бы ещё в Компьене и навсегда остался в памяти потомков жалким пьяницей. И не было бы ни Пьера, ни паба. Шутить и правда не приходится, как и объяснять в подробностях, кто такой Пьер: то ли Вик разболтала весь их разговор в тот день (уговора не разбалтывать не было), то ли друзей настолько впечатлил тот факт, что французский епископ приехал в гости к английскому маршалу и решил остаться, что подробностей они не жаждут. Зато выясняется, что Томми — какой из него, в сущности, Томас? — воспринял отсутствие подкатов к нему как признак исключительной гетеросексуальности Джона. А Джон-то думал, у него на лице написано: «Волочусь за всеми юбками и штанами вне зависимости от их носителя». — Кольцо? — негромко, одними губами, спрашивает Мэри, когда Пьер уходит в уборную. — Не поверишь, но это была не моя идея, — так же негромко отвечает Джон, не уверенный, что готов вовлекать в обсуждение всех вокруг. — То есть с кольцом — моя, но о браке заговорил он, потому что ему нужны гражданство и вид на жительство. Мэри иронично улыбается: да-да, конечно, так я и поверила, дело исключительно в гражданстве — больше ни в чём. Джон неловко пожимает плечами: он видит, чувствует, что дело не только в этом или вовсе не в этом, но даже подумать такое страшное, тем более — произнести вслух. Могут ли два дипломата давно враждующих стран влюбиться за время переговоров? Может, в давней вражде как раз и дело: не длись война девяносто шесть лет, будь раны, нанесённые ей, свеже́е, они бы косились друг на друга с плохо скрываемым оскалом. Но когда ты устал, когда уже не очень-то понимаешь — чисто по-человечески, не как маршал, — зачем это всё продолжается и почему оно до сих пор не закончилось, удивительно ли позволить себе думать о другом дипломате не так, как положено думать о враге?.. Не «француз». Не «чужой». Просто Пьер Кошон — уставший, вечно хмурый, с едва заметным серебром седины в тёмных волосах. Джон любовался им, пряча мечтательную улыбку, хотя должен был ломать голову над тем, как выбить из французов наиболее выгодные для Англии условия; и потому торговался на переговорах так же яростно, как Пьер торгуется сейчас с королевской семьёй, чтобы никто не понял, насколько ему на самом деле плевать на итоги, насколько ему хочется поскорее закончить и пригласить Пьера на свидание, где им уже не будут мешать статусы дипломатов. То, что Пьер отказался, совершенно неважно. Тем более что потом он согласился — далеко не только на свидание. Когда они выходят покурить — всей толпой, — Джон несдержанно прижимает Пьера к себе и целует, скользя губами от подбородка до виска. Томми закатывает глаза: решил, мол, немедленно продемонстрировать, что ты не только по девушкам? Вик ухмыляется, вспоминая, наверное, как подначивала признаться Пьеру, а Джон мялся, уверенный, что в этом нет смысла. Вот он, смысл, обвил руки вокруг пояса и прижался щекой к плечу. Как же пафосно звучит, Джон, ты и правда как влюблённый школьник. По пути домой, в такси, Джон спрашивает, поглаживая пальцы Пьера: — Я не слишком напористый? — хотя в напористости они могут и потягаться. Но всё же страшно перегнуть; да и как Пьер относится к публичным проявлениям чувств, особенно на глазах едва ли знакомых ему людей?.. Пьер — спасибо ему — задумывается; ну или хотя бы делает вид. Качает головой: — Мне всё нравится. — И, хмыкнув, прибавляет с усмешкой: — Хотя будь ты напористее, я бы, возможно, принял решение остаться не в последний день. Возможно. — Ты слишком дорог мне, чтобы я так рисковал, — сглотнув, признаётся Джон. Пьер сжимает его пальцы, и в этом жесте чудится: ты мне тоже.