Три отказа

Любовь моя, Пьер Кошон… Любовь его Пьер Кошон, с ногами забравшись на диван, просматривает письма. Судя по едким ухмылкам и нажатиям на одну и ту же кнопку, большую часть удаляет, но на какие-то отвечает, то хмурясь, то покусывая губу. Французский двор наконец согласился на выдвинутые условия и мессир дипломат приступил к работе? Или обсуждение в самом разгаре, ну-ка попробуйте подобрать слова, на которые великий и ужасный епископ соизволит ответить?.. Джон чувствует себя собакой, которая пришла к хозяину не за вниманием и не за игрой, а просто побыть рядом, понаблюдать влюблёнными глазами за движениями пальцев и мимикой, иногда отвлекаясь на телефон. Последнее, конечно, собаки не делают, хотя — а кто-нибудь пробовал им телефон давать? Открыв очередное письмо, Пьер мученически вздыхает, заглядывает в кружку и просит: — Сваришь ещё кофе? — Для тебя — что угодно. В эту порцию он добавляет две тщательно раскрошенные дольки горького шоколада. И, конечно, сливки — несложные предпочтения Его Преосвященства он выучил быстро. — В день, когда люди научатся не просто читать инструкции, но и следовать им, на мир снизойдёт Божья благодать, не иначе, — цедит Пьер. С благодарным кивком принимает кружку, делает глоток и продолжает издевательским тоном, явно передразнивая отправителя: — «Просто помогите, не надо присылать инструкции, мы их читали, это не работает». Если бы они не просто прочитали инструкцию, а выполнили её, проблема решилась бы в два счёта. Но лучше страдать на почте, чем пытаться следовать данным рекомендациям, правда? — Отставив кружку, он раздражённо массирует виски. — Так люблю, когда ты злишься, — ухмыляется Джон, устроившись рядом. Пьер одаривает его усталым, но полным нежности взглядом: — Рад, что это доставляет удовольствие хотя бы одному из нас, mon cher. Мурашки скатываются вдоль позвоночника, собираются горячим клубком внизу живота: уж очень урчащей выходит у Пьера французская «р», хочется немедленно заурчать в ответ и по-кошачьи потереться щекой о его плечо, или ладонь, или бедро… Сегодня Джон останавливается на плече. — Я почти закончил, осталось штуки две-три, — извиняется Пьер, почёсывая его затылок. — Я не тороплю, — выдыхает Джон. Думает, что давно следует подстричь мешающие волосы, но тогда Пьеру не во что будет зарываться пальцами. Какой сложный выбор; может, затылок оставить, а вот остальное?.. Собаки, в беспорядке лежащие на полу, поднимают уши на хлопок закрытого ноутбука. Пьер долго потягивается, по-всякому ворочаясь на диване, в конце концов сползает на колени к Джону и улыбается: — Выйдем в парк? — Как скажешь, любовь моя, — шепчет Джон, склоняясь к его лицу, чтобы перебить возбуждённое подвывание собак, услышавших знакомое слово. К большому собачьему неудовольствию, сначала они с Пьером долго целуются.

***

Джон полагал, после войны должны сниться кошмары. Нет, не во время — тогда кошмаров полна реальность, к чему их во сны тащить? Именно после, в тишине и спокойствии, как снились, бывало, в отпуске, и в первые секунды пробуждения он шарил в кровати, ища выбитый из рук автомат, но находя мокрый нос. А на войне снилась мирная жизнь, снился кофе, закипающий в джезве, снились собаки, устроившиеся в ногах, у спины, возле живота, — или не снилось ничего, потому что вымотанный организм проваливался в пустоту. Но после войны, после знакомства с Пьером, после переезда Пьера в его дом — Джону кошмары не снятся. А постыдно подробные эротические сны — ещё как. Сны, где они, обнажённые, сидят в кровати, Джон собирает волосы Пьера в косу, то и дело задевая шею шершавыми кончиками пальцев (случайно или нарочно? Никто ничего не докажет), а Пьер гладит его бедро, и происходящее настолько возбуждает, что Пьер вот-вот это почувствует. Где они обнимаются на заднем сиденье машины, Джон расстёгивает брюки Пьера, запускает руку в трусы и беззастенчиво лапает его тощую, но безумно привлекательную — как и всё в Пьере — задницу, а Пьер краснеет от подбородка до кончиков ушей. Где Пьер спускается поцелуями к его животу и — ниже, обхватывает губами член, скользит языком, и шум крови в ушах заглушает все звуки. Когда последний сон воплощается в реальности — не точь-в-точь, конечно, но можно ли требовать полного соответствия между реальностью и сном? — Джон чувствует себя смущённым и довольным одновременно. Будто Пьер подсмотрел все фантазии, порождённые подсознанием, выбрал ту, которая могла бы прийтись ему по вкусу, и решил: почему бы в жизни такое не провернуть? Нет, глупость какая, чтобы Пьер — и… А что ты, в сущности, про него знаешь — кроме того, что ты у него первый? Вдруг ему всегда было любопытно, вдруг всегда хотелось попробовать, а тут — ты, жадный до телесной близости, идеальный кандидат для экспериментов? «Он тебя использует! — шипит внутренний голос. — Ты — всего лишь возможность получить желаемое: гражданство, вид на жительство, сексуальный опыт…» Но Джон вовсе не чувствует себя использованным, а даже если так — Пьер использует его довольно приятно. Уж всяко приятнее, чем Джон, случалось, использовал солдат. Странно, что они не приходят в кошмарах и не требуют возмездия. Надумают прийти — что ж, пожалуйста; но трястись в тревожном ожидании Джон не намерен: у него есть занятия интереснее. Принимать чужую ласку непривычно, но порой Джон буквально заставляет себя передать контроль Пьеру, откинуться на подушку, расслабленно улыбнуться: я весь твой, любовь моя. Судя по хитрому прищуру, Пьеру такой расклад нравится не меньше, чем тот, где Джон вжимает его в диван, не позволяя пошевелиться, и жадно целует, покусывая, шею, плечи и запястья. Чаще, впрочем, инициативу проявляют они оба, осторожно подталкивая друг друга: давай попробуем, вдруг понравится; сдвинься, пожалуйста, мне тяжело; не сжимай вот так, больно; а вот так сожми ещё раз, и ещё, и ещё… Джон полагал, за столько лет секс мог ему наскучить, стать рутиной навроде приёмов пищи: пожрать он не дурак и вкусную еду любит, но процесс порой ощущается утомительным, нельзя ли как-нибудь сразу перейти к сытости? Вот и с сексом так же: столько нелепых телодвижений ради достижения оргазма, без которого, в отличие от еды, можно и обойтись. Но — нет, ему не наскучило, и с Пьером ему нравятся все нелепые телодвижения, любое взаимодействие их тел, от объятий в постели до соприкосновения кончиков пальцев на кружке с кофе. Может быть, потому, что оно неизменно напоминает: это не сон, не выдумка и не ад, всё по-настоящему. А может быть, потому, что это просто приятно: чужая кожа, чужое тепло; если ткнуться носом — ещё и чужой запах. Сплошное познание, запретное, как тот самый плод. Конечно же, его тянет к запретному; кого бы не тянуло? И Джон рад, что они с Пьером точно так же делят этот плод на двоих. К слову о запретном: стоит навестить родителей, с которыми Джон последний раз виделся на прошлое Рождество — в лучшем случае! — и, возможно, больше никогда к ним не приезжать, потому что когда отец узнает про Пьера… О, он будет в бешенстве: любые намёки Джона на свою не исключительно гетеросексуальную ориентацию всегда заставляли его опасно щуриться и раздувать ноздри. А когда Джон вдобавок ещё и накрасился… Помнится, он спросил что-то вроде «Тебе фингалов не хватает?» и с радостью один такой фингал обеспечил. Хотел и второй, но привлечённая шумом мама вцепилась в его руку и пообещала много хорошего, если он сейчас же не уймётся; потом вытащила из морозилки лёд, велела Джону приложить, но глаз всё равно пару недель переливался чуть ли не всеми цветами радуги. Джон, явно унаследовавший отцовское упрямство, и не подумал перестать краситься, просто начал делать это не дома, а, например, в туалетах забегаловок. И уж тем более он красился перед каждым свиданием с парнем — воображая, как вскипел бы отец, если бы его увидел. Везти Пьера с собой необязательно, он замечательно побудет дома в компании собак, но… Джон устал притворяться нормальным, правильным сыном. Пусть отец поймёт: он не шутил и не бунтовал, как бунтуют подростки, его действительно привлекают не только женщины, и если отец не намерен терпеть такого сына… Что ж, пусть поставит на нём крест, и они оба вздохнут с облегчением. — Любовь моя, — выныривая из мыслей, окликает Джон. Лежащий рядом Пьер (голова — на плече Джона, рука с телефоном — на его груди) отвлекается от просматривания картинок и заинтересованно мычит. — Ты хотел бы познакомиться с моими родителями? Возможно, нас прогонят с позором; но тогда мы просто погуляем по Шрусбери, то есть в любом случае окажемся в выигрыше. — Наконец-то самому организовывать скандалы, а не разбирать чужие? — улыбается Пьер. — Я хочу.

***

К родителям они едут на воскресный ужин. Джон предупредил, что будет не один, но, покусав губы, не стал уточнять ни пол второго человека, ни то, какие отношения их связывают: пусть будет неприятный сюрприз, а то вдруг ещё решат, что он нарочно выдумал себе парня, только бы к ним не ехать. Пьер, выслушав рассказ об отце, хмыкнул и надел одну из футболок Джона, почти сползающую с плеч, так очевидно принадлежащую не ему. Господи, можно ли любить его ещё больше?.. В машине Джон негромко включает музыку, а ещё они, конечно, взяли с собой термос, полный кофе: это, хочется верить, станет забавной традицией любых поездок. И если не помнить точный адрес места назначения, он как будто снова едет показывать Пьеру разные уголки своей страны. Они заезжают заправиться; вернувшись к трассе и припарковавшись на обочине, Джон вылезает из машины и закуривает: он не большой любитель курить в салоне. И понимает, что, как бы он ни храбрился, пальцы подрагивают. — Мама, — голос сипнет, приходится откашляться, — всегда относилась мягче к моей ненормальности, но… Я подумал: может быть, она считала, что это подростковое, я перебешусь и заведу нормальную семью с кучей детей; а теперь… — Он не договаривает, лишь, качая головой, затягивается глубже. О, как она будет разочарована. Надо же, Джонни, тебе почти сорок, а ты всё желаешь угодить родителям? Пьер вылезает из машины в обнимку с термосом, наливает кофе в крышку и прислоняется к плечу Джона; и от этого молчаливого «Я с тобой» щемит сердце. Джон приобнимает его и коротко целует в висок. — Но, в конце концов, какая разница? Мой выбор сделан, и если этот выбор их расстраивает… Ну, их проблемы. — Мы не ответственны за чувства других, mon cher, — кивает Пьер. — Мы ответственны лишь за то, чтобы не быть мудаками, а это — не мудачество. — И выразительно салютует крышкой, будто произнёс тост. Почему бы и нет? Аккуратно поймав его руку, Джон отпивает из крышки. И они едут дальше. Карты Джон раскрывает с порога, чтобы уж если быть выгнанным взашей, так сразу; и тогда, может быть, они с Пьером поедут за хот-догами, а потом оставят машину на стоянке и будут гулять по Шрусбери, пока не отвалятся ноги. План невероятно привлекательный, но если их всё-таки не прогонят, он не слишком расстроится: в конце концов, хот-доги и Шрусбери никуда не денутся. — Это Ричард и Анкарет, мои родители. А это Пьер Кошон, француз, епископ Римской католической церкви. Мы встречаемся. …Что ж, кажется, они не в ужасе и не особенно разочарованы. Мама недоумённо хмурится, отец, сощурившись, привычно раздувает ноздри. Джонни-подросток, может, и поёжился бы от холода в желудке, но Джона Тэлбота, прошедшего войну, таким не напугать. — Я думал, мой сын мужик, а не какой-то там… — Он не договаривает, но разве не ясно, какое слово имелось в виду? — Пап, я маршал, — напоминает Джон. — Я не могу быть ещё более мужиком. — Можешь: перестань краситься и найди жену. Конечно. Разумеется. Кто-нибудь ждал другого? А ведь сегодня Джон даже не накрашен: хотел, но решил, что не стоит бесить отца ещё сильнее. Глубокий вдох, медленный выдох, но кровь закипает, а в голове — ни одной веской причины, почему следует промолчать. Так что Джон, фыркнув, едко интересуется: — Ну что же, может, к чёрту ужин, я поеду на поиски? Вернусь, когда найду; правда, не обещаю, что это случится в этой жизни, но если ты настаиваешь… — Не забывайся! — Отец замахивается, и Джон, машинально заслоняя Пьера, прикидывает свои шансы — надо сказать, довольно неплохие: они одного роста, Джон моложе, а ещё, в отличие от отца, у него два глаза, и если зайти с правой стороны… Но драки не случается: между ними влезает мама. — Успокоились оба, — негромко, но холодно велит она. Молча, но выразительно указывает отцу на кухню (тот, надменно фыркнув, уходит, по пути вытаскивая из кармана рубашки сигареты) — и обнимает Джона, привычно едва доставая до подбородка. — Не слушай его, ты же знаешь, он та ещё старая консерва. Мы рады, что ты жив, и лично меня совершенно не волнует, с кем ты спишь; хотя когда ты сказал, что будешь не один, я подумала, ты нашёл девушку, — она неловко смеётся. — Жаль, конечно, что у тебя не будет детей… — Зато у меня есть собаки, — неловко бормочет Джон, утыкаясь лбом ей в плечо. Пьера она рассматривает преувеличенно серьёзно, будто любые отношения обязаны закончиться свадьбой, а какая же свадьба без родительского благословения? Или она просто заметила кольцо — левая рука, безымянный палец, что ещё нужно? Но в конце концов и Пьеру достаются объятия, и их отправляют мыть руки, прежде чем садиться за стол. Значит, сегодня — никаких хот-догов. Ужин проходит в молчании — несколько напряжённом, но не враждебном. Мама пытается вызнать их с Пьером планы на жизнь, но отец на каждый вопрос так выразительно закатывает глаз, что она фыркает: «Ой, да ну тебя!» — и замолкает, подмигнув Джону, мол, потом поговорим. Вместо этого разглядывает их, Джону чудится — ласково, как обычно разглядывала его, когда он приезжал в отпуске или на Рождество. Хочется верить, ей понравился Пьер; хотя, по скромному мнению Джона, кому он вообще может не понравиться? Они остаются на чай, но не дольше, чтобы не испытывать отцовское терпение и не трепать нервы. Да и собаки небось заскучали, а ведь ещё больше трёх часов обратно добираться. — Рядом с ним ты светишься, — шепчет мама, обнимая Джона на прощание. — Я не могу желать тебе лучшей судьбы. — Можно считать это родительским благословением? — усмехается Джон. Рассмеявшись, она отмахивается, мол, такие серьёзные вещи не обсуждают на пороге! Но, тут же задумавшись, кивает. Отец провожает их неодобрительным взглядом, но больше не щурится и ноздри не раздувает. И на том спасибо. — Извини, — говорит Пьер, когда они выезжают из Шрусбери, — но, кажется, у меня глаза закатились и обратно не выкатываются. — А я так живу, прикинь? — смеётся Джон. — Чудо, что меня на войне не убили: с постоянно закатанными-то глазами, а?