Три отказа

— Со мной что-то происходит, — говорит Джон после того, как Пьер отпивает кофе. Вроде как позволяет подсластить всё, что он услышит дальше, но на самом деле — не желает лишать привычной части завтрака: если сказать сразу, Пьер наверняка отвлечётся, а так… Так, может быть, он не забудет про кофе и про себя. Джон думает эту кучу глупых, абсолютно неважных мыслей, поглаживая грязный от кофейных следов стол и пытаясь собраться с духом. Он собирался всю ночь — после замечательного вечера, где был Пьер, и расстёгнутая пижама, и поцелуи, и его язык внутри Пьера, и дрожь вдоль позвоночника от того, насколько Пьер ему доверяет, позволяя творить с собой что угодно, и стоны, и пальцы, вцепившиеся в волосы… Низ живота окутывает приятный жар от одного только воспоминания. Но потом, когда они лежали в обнимку, Джона опять прошибло ужасом: а если это всё ненастоящее? Он позволил себе забыть, что в любой момент — в абсолютно любой! — всё может оказаться сном, а значит, надо быть начеку. Тогда Джон, пытаясь расслабить вмиг напрягшиеся мышцы, устало подумал: так больше нельзя. И начал крутить в голове будущий разговор; и во сне ему чудились правильно подобранные фразы — которые он, конечно же, забыл в мгновение пробуждения. Ну что ж, хотя бы какие-то фразы лучше никаких, да? — Во мне что-то сломалось, и… это не из-за войны. Мне кажется, это из-за попытки самоубийства и тех недель, когда я думал, что на самом деле мёртв. Я разучился нормально жить: я жив, мои родители живы, с собаками всё в порядке, со мной ты, у нас всё хорошо — но я постоянно напряжён, насторожен, как будто жду подвоха. Да, я поверил… — голос предательски срывается, и Джон откашливается, — что ты не предсмертное видение. Но тревога никуда не делась. Это как будто… Как будто в меня воткнули иглу, и то, что она не болит постоянно, не означает, что её во мне больше нет. Как ты красиво заговорил! Прячешься за этими словами, чтобы он не увидел, насколько ты жалок? — Я устал постоянно ждать, что вот сейчас что-то пойдёт не так — или окажется, что оно уже давно идёт не так, а я упрямо этого не замечал. Ощущение, знаешь, будто сражение давно закончилось, а я хожу и прислушиваюсь, боясь получить выстрел в лицо. И не знаю, как не бояться. — Джон замолкает, переводя дыхание, набираясь сил перед последней фразой. Он не смотрит на сидящего рядом Пьера — только на тревожно сплетённые в замок пальцы. Он не хочет знать, насколько Пьер разочарован. — Мне, наверное, нужна помощь — медицинская. Прости, что со мной так сложно. Сдай меня в клинику, любовь моя. Или, может, сначала поженимся, чтобы ты мог распоряжаться моим имуществом, пока я схожу с ума?.. Последняя мысль вызывает улыбку: о, как это разочаровало бы отца! Единственный сын окончательно поехал крышей: собирается заключить брак, чтобы муж отвечал за дом и собак, пока он лежит в психушке! Жаль, что сейчас это разочаровывает только Пьера. «Я хотел бы быть твоей опорой. Твоим домом, где хорошо и спокойно. Но взгляни на меня — разве опора выглядит так? Разве спокойствие — это про меня?» «О Пьер, сейчас мне кажется — я худшее, что с тобой случалось. Я знаю, это говорит во мне отчаяние, но я не в силах с ним спорить». Пьер, конечно, не слышит его мыслей — и всё же сжимает кисти, и Джон только на контрасте с его тёплой кожей понимает, как заледенели руки. — Если ты хочешь узнать моё мнение… — осторожно начинает он. Джон тут же кивает, не задумываясь, о чём это мнение будет. О нём как слабаке? О нём как трусе? Как бесполезном, беспомощном существе? Пусть. — Я думаю, что признаться в слабости, показать свою уязвимость, перестать прятать рану и попросить о помощи… Я думаю, mon cher, что в этом и есть настоящая сила. И, возможно, ещё немного безрассудства, но мы ведь не дикие звери, чтобы загрызать раненого собрата. Мы научились лечить раны — и физические, и душевные, и… те, что в голове, так глубоко, что их никому не видно. — Пьер касается его виска, скользит пальцами по щеке, поглаживает колючий, шершавый подбородок, и Джон наконец находит в себе силы поднять взгляд. Пьер улыбается — печально, но светло; и не отбирает руку, когда Джон привычно крепко сжимает его запястье. — Я рад, что ты сказал об этом. Я… благодарен тебе за доверие; ты не представляешь, mon cher, насколько я благодарен, что ты доверил мне не только своё тело, но и то, что происходит в твоей голове, и все эти иглы под твоей кожей. Я хотел бы быть рядом, пока ты идёшь путём исцеления, я хотел бы быть твоей опорой на этом пути — если ты только позволишь. Джону кажется, он только что услышал проповедь — хотя откуда ему, безбожнику, знать, как звучат проповеди? Но Пьер… Пьер добрался до самого его сердца, а разве это не то, что должно происходить в церквях? Впрочем, Пьеру-то для этого и говорить не надо было. Пьер смеётся, утыкается лбом Джону в плечо и шепчет: — Извини, кажется, меня занесло; стоит только увлечься… — Всё в порядке, — так же шёпотом отзывается Джон. Хмыкнув, прибавляет: — Или, по крайней мере, будет теперь. — Будет, — эхом отзывается Пьер, но голос его крепче и увереннее любого эха.

***

«Может кто-нибудь порекомендовать психиатра? Или психотерапевта: я пока не понял, кто мне нужен». Пальцы дрожат: признаться Пьеру, что нуждаешься в помощи, было почти нестрашно. Но признаться сразу всем друзьям… А впрочем, разве они, прошедшие войну, не знают, как это — быть немного странным, немного иначе воспринимающим мир, немного… немного свихнувшимся? И пусть Джон поехал крышей после попытки самоубийства — где доказательства, что это не война расшатала нервы и сделала чересчур чувствительным, способным вскрыть вены из-за такого пустяка, как разбитое сердце? Можно долго трахаться с рядовыми, смеяться в лицо смерти и считать, что всё нормально, — а потом обнаружить себя в окровавленной ванне. Томми что-то пишет в чат. Джон ждёт привычных подколов в духе «О, наш Джонни всё-таки сошёл с ума от любви?», но получает название клиники и фамилию врача: «Я к нему обращался, меня устроило». И не он один — Мэри и Ричард тоже делятся контактами; кто бы мог подумать, что они, все они… А ты думал, все психи вычисляются так же легко? Некоторые, знаешь ли, умеют не показывать, что в голове у них тот ещё бардак: ни эмоциями, ни словами, ни отметинами на теле. — Они не послали меня, не высмеяли и не назвали сумасшедшим, — задумчиво делится Джон, отставляя ноутбук на подлокотник дивана. Устроившийся рядом Пьер фыркает: — Значит, такого ты мнения о своих друзьях? Нет, разумеется, нет, но… Что-то внутри уверено: бывают вещи, после которых отворачиваются даже самые близкие. Проблемы с психикой и признание невозможности справиться самостоятельно, особенно когда ты военный, — как раз из таких; и сколько ни думай, что если бы ты не оттолкнул, то и тебя не оттолкнут, это не спасает. Спасает только пример — простой, понятный, наглядный. …И что ж, теперь нужно выбрать, к кому пойти? Отзывы, как назло, у всех хорошие, да и рекомендация друзей — лучший отзыв; ну и как тут определиться? Поколебавшись, Джон вычёркивает психиатра: стоит, наверное, начать с разговоров, а если психотерапевт посчитает, что лучше долбануть по психике таблетками, то он так об этом и скажет. Смотрит на карте адреса оставшихся клиник — о, как удачно, одна из них на другом конце Лондона, а он пока не настолько плох, чтобы охотно туда мотаться. Значит, та, что ближе, и где тут у них форма для записи, можно ведь не звонить, а через сайт, правда?.. — Я записался на завтра. Я сделал что?.. Пальцы дрожат — чего ты боишься, Джон? Ты прошёл столько сражений, ты равнодушно вскрыл вены, чего же тебе бояться теперь? Может быть, страшной правды о том, насколько ты на самом деле болен, насколько ужасающий бардак царит в твоей голове?.. Пьер обнимает его за руку, прижимается щекой к плечу; ничего не говорит — и спасибо ему за это, потому что все слова сейчас, кажется, прозвучали бы глупо, даже тщательно подобранные или идущие из самого сердца. Спать они ложатся в обнимку, собаки устраиваются кто свернувшись в ногах, а кто примостив голову на груди или животе. Джон рассеянно гладит Ричи — тот в ответ мелко дёргает ушами — и думает тревожно (разумеется, тревожно, как иначе он может думать?), что, кажется, завтра его жизнь расколется на то, как было, и то, как будет, и грядущая неизвестность сводит с ума. Но разве это не случалось уже десятки раз, разве не раскалывалась раньше его жизнь? И разве неизвестность не царит ровно сейчас — а поставленный диагноз, наоборот, окажется светом в тёмной комнате, который позволит эту комнату наконец разобрать? Пьер скользит пальцами по шраму на предплечье — засыпая ли, во сне ли, — и Джон, вздохнув, закрывает глаза. Проблему можно решить, только когда о ней знаешь, да?