Три отказа

Джону кажется, он слишком много рефлексирует. Это раздражает — хоть и, по словам психотерапевта, является необходимой частью лечения. И пусть он с энтузиазмом представлял, как будет разгребать воображаемый чердак своей головы, — лучше бы чердак был настоящим, лучше бы он в прямом смысле разбирал коробки, сортировал хранящиеся в них вещи, выносил на помойку или расставлял на полки, а потом спускался к Пьеру и ложился рядом — вымотанный, но довольный проделанной работой. Вместо этого Джон старательно заносит в дневник чувства, мысли, эмоции, малейшие внутренние колебания — чтобы перестраховаться и точно ничего не упустить — и устаёт не меньше; но можно ли считать такую работу настоящей и позволять себе от неё уставать?.. И всё ещё кажется, что это — полная хрень. Так он, конечно, психотерапевту не сказал, выразился мягче: не уверен, мол, что это поможет. «Почему вы так думаете?» «Это глупо». «Почему вы считаете, что это глупо?» «Не знаю. Мужчины не то чтобы… Мой отец точно не стал бы таким заниматься, он вообще… не особенно склонен к рефлексии». «Вы хотите быть как отец, для вас это важно?» «…Нет, вообще-то нет. Я… Может, если бы он больше рефлексировал — и думал в принципе, — он бы проще относился к моей ориентации и моему образу жизни. Может, если я не хочу быть как он…» Разумеется, психотерапевт рассказала, зачем нужен дневник эмоций: увидеть связь между мыслями, эмоциями и ощущениями; скорректировать всю эту цепочку, чтобы не впадать в бессильный ужас каждый раз, когда чудится, что Пьер исчез; поправить другие не совсем адекватные реакции — мало ли что выяснится? Но пока не видно результата, Джон с трудом заставляет себя записывать всё, что происходит в голове. Думает: забавно, а в юности я мог заниматься спортом без надежды на результат здесь и сейчас; или, может, дело в том, что мне нравился процесс? А ещё думает: хорошо, что таблетки помогают с первого же приёма. Таблетки и правда помогают; несколько дней, правда, кружилась голова, но сейчас всё в порядке — более чем в порядке, давно уже не было настолько в порядке, как сейчас. Расслабилась каждая клеточка тела, распустились узлы, в которые сплелись нервы (целая рыболовная сеть, что ты хотел поймать?), и Джон не вздрагивает — почти, — когда в мозг толкается очередная паническая мысль, обычно связанная с Пьером, но иногда — с его личным будущим: а что, если он не вылечится, не сумеет выкарабкаться из этой ямы, не хватит у него сил самому справляться? Джон не вздрагивает, не паникует, не чувствует ни-че-го. Не хватит сил — и что же? Можно ведь до конца жизни на таблетках сидеть, бывают же наверняка случаи, когда врачи принимают такое решение. «Главное, — сказал психиатр, — не бросать приём, когда станет лучше». «Разве я дурак, — думает Джон, — чтобы бросать то, что делает мне лучше?» «Возможно, — думает Джон, — потом вам придётся уговаривать меня, чтобы я их бросил».

***

Джону кажется, он слишком много рефлексирует; и в такие минуты он сворачивает приложение-дневник, блокирует телефон и идёт к Пьеру — обнимать его, целовать, гладить во всех приличных и неприличных местах или просто лежать рядом. Это, безусловно, приятно, а ещё неплохо занимает время, мысли и руки, но… «В этом, — думает Джон, — моя проблема: я слишком сосредоточился на Пьере, и удивительно ли, что паника накрывает при малейшем намёке на расставание?» Не должны в жизни человека быть только лечение и… партнёр? Любовник? Супруг? Романтический интерес? Как ни назови, суть не меняется: этого мало. Есть ещё, конечно, собаки, но будто бы снова не то: они живые, а нужно что-то… мёртвое. Неодушевлённое. Например, приятное хобби, творческое, или спортивное, или просто убивающее время; нечто личное, что не зависело бы от настроения и присутствия других людей, никак на них не завязывалось. Музыка. Прогулки. Книги — он ведь даже читал что-то, пока ехал в Компьен, но когда это было, в мае? Целую вечность назад, так и не подумал с тех пор вернуться — и сейчас, честно говоря, не то чтобы хочется. Эй, Джонни, тебе же нравилось готовить, помнишь? Вернувшись из Компьена, ты упоённо ковырял свои раны, спуская на это все силы, и обходился готовой едой из супермаркетов; для Пьера ты готовишь сам, но это лишь проявление заботы — и едва ли увлекающее, как раньше, хобби, ведь блюда полны любви, но — интереса ли? Может, настало время вспомнить, как это — мариновать мясо, обжаривать до хрустящей корочки, сохраняя нежной сердцевину, придумывать соус к гарниру?.. Что, если депрессия и тревожность убили в нём умение получать удовольствие? Да, ему хорошо с Пьером, но вдруг всё остальное не сравнится по силе и покажется пустотой? Однажды утром, поставив перед Пьером, сонно ковыряющим яичницу, кружку кофе, Джон говорит: — После завтрака поедем за продуктами — хочу заняться готовкой. — А это, — Пьер насмешливо кивает на тарелку, — уже не готовка? Джон с улыбкой качает головой: если всё получится, любовь моя, яичница покажется тебе слишком простым — и потому недостойным внимания — блюдом. И пусть сначала он планирует строго придерживаться рецепта, дальше, может быть, вспомнится, как это — добавлять специи по вкусу и жарить до готовности. По крайней мере, Джон на это надеется.

***

Джону кажется, он слишком много рефлексирует, — но теперь, когда таблетки приглушают краски эмоций и чувств, Джону даже интересно рассматривать собственное внутреннее устройство, тянуть за ниточки, замечать связи, о которых раньше не задумывался. Например, привычку замирать, затаивать дыхание, как только мыслей касается тревога. Или, наоборот, расслабленное удовольствие, которое разливается внутри, стоит как следует потянуться и ощутить своё тело — себя в нём. Или тепло, которое рождается в солнечном сплетении — вовсе не ниже пояса, — когда Джон видит Пьера. Джону, пожалуй, нравится применять наблюдательность и аналитическое мышление не только на войне, но и в миру. Джону, пожалуй, нравится рефлексировать. …А что ему не нравится, так это чувствовать себя беспомощным, бессильным перед чужой болью — перед болью Пьера. Не тому, кто с собой не разобрался, помогать другим, но Джон и не пытается помочь — лишь развеять, растрясти эту боль и тоску. И, заодно, собственную муть, наполняющую голову; спал, что ли, плохо или погода меняется? Но несмотря на эту муть, несмотря на беспомощность перед болью, Джону сегодня весело и легко. Джон ведёт Пьера в парк — на свидание, это самое настоящее свидание, было ли у них вообще свидание?.. Они покупают по пути мороженое (когда ты брал здесь мороженое последний раз, никогда?), невероятно много смеются и ничуть не меньше целуются. Ответственность за последнее берёт на себя Джон и подходит к выполнению задачи со всей серьёзностью: медленно и вдумчиво касается губами уха Пьера, нежного и горячего, затем — прохладной кожи чуть ниже, щеки с намёком на отрастающую щетину, острой линии челюсти, шеи с бьющимся под кожей пульсом… Пьер шепчет, чудом не сбиваясь, названия местных деревьев; на каждое — поцелуй. Сердце заходится у Джона в груди. Джон сам — заходящееся сердце. «Что там писали про понижение либидо? Я бы взял Пьера прямо здесь и сейчас, затащив в кусты, завалив на траву, наплевав на случайных зрителей…» Тепло в солнечном сплетении обращается жаром — и дрожью вдоль позвоночника, и сухостью в горле, и толчками пульса в висках. Джону кажется: он бродил в тумане, он спал и только сейчас проснулся — и мир обрушился на него всей яркостью, жизнь обрушилась на него всей яркостью. …И этого слишком много, таблетки не справляются, снова кружится голова; и Джон, втягивая воздух, отстраняется от Пьера и шепчет: — Пожалуй, хватит на сегодня прикладной ботаники. Хорошо, что Пьер, такой же погружённый в ощущения, не замечает, как дрожит у него голос; и не только голос — руки тоже подрагивают, сейчас-сейчас, пара вдохов, пара выдохов — и всё придёт в норму… Джон сжимает руку Пьера, и дурнота отступает, остаётся просто умеренно яркий мир — в самый раз.

***

Джон, конечно, знает о тех, кого Пьер называет друзьями: читал тщательно собранные досье, рассматривал фото и иногда — неловко признаться! — думает, что о них успел узнать гораздо больше, чем о Пьере. С Пьером, впрочем, он собирается жить, всё у него впереди, а ещё… Про Пьера он тоже читал, пусть и не в таких количествах: зачем ему сдался епископ-дипломат? Теперь, смотря на этого епископа-дипломата, Джон надеется, что он сможет помириться с друзьями (или навсегда поставить точку в отношениях), раз уж, так вышло, его вызывают во Францию. Но думает об этом Джон потом: сначала его накрывает паника, и кажется, что всё лечение было зря, он ничему не научился, потому что не поддаться панике невозможно. Джон никак не выдаёт себя внешне, очень старается никак себя не выдать, только сжимает зубы и привычно затаивает дыхание, не позволяя сердцу выскочить из груди. Пьера, правда, этим не обманешь — он медленно переплетает их пальцы и так же медленно, чтобы каждое слово отпечаталось у Джона в мозгу, говорит: — Я обязательно вернусь. Мы будем переписываться. Можем обмениваться фото и созваниваться. Я уезжаю не навсегда. Ты мне веришь? С трудом разжав окаменевшую челюсть, Джон хрипло шепчет: — Верю. Но сердце колотится, мышцы сводит от напряжения, и приходится выпить ещё одну таблетку: психиатр сказал, в крайнем случае можно, и вот крайний случай наступил. Он не справляется — но должен ли он справляться, когда прошло так мало времени от начала лечения, а война точила нервы двадцать долгих лет?.. Пьер не позволяет утонуть в тревоге: на глазах у Джона, поглаживая его руку, покупает билет на самолёт (эй, Джонни, видишь дату и время? запоминай, пусть будет как можно меньше неизвестности); говорит, что, если Джон не решится отвезти его в аэропорт, он возьмёт такси, но если Джон захочет — они поедут на такси вместе, смотри по состоянию, хорошо, mon cher? Крутит кольцо на пальце — я всё ещё твой, Джон, ты помнишь об этом? И даже если мне придётся задержаться во Франции, я никуда не денусь. Джон — удивительно! — помнит. Джон прижимает Пьера к себе, утыкается носом в волосы и думает: что ж, ему определённо будет что записывать в дневник, уже есть что записать — и скребущуюся на фоне тревогу, и досаду из-за необходимости возиться с ним, будто с ребёнком, и… И странное, незнакомое ощущение, что тревога — всего лишь привычная реакция мозга и тела, а на самом деле… На самом деле Джон не сомневается, что Пьер настоящий и, закончив с делами, вернётся в Англию, и Джон встретит его в аэропорту, выкурив на нервах всего пару сигарет, а не полпачки, как в прошлый раз, и они съездят в те места, где хотел побывать Джон, и в те, куда хотел бы поехать Пьер, и просто куда глаза глядят… Значит, он всё-таки справляется?..