Три отказа

«Я не усну, — знает Джон. — Меня накроет паника. Я буду лежать и думать, что он уехал навсегда, что он, может быть, не приезжал вовсе, и все знания, полученные на сессиях, не спасут, весь мой прогресс обнулится». Поэтому он уступает спальню Мэри и Вик и вместе с остальными занимает гостиную — разложенный диван и спальники на полу к огромной радости собак, которым только дай положить на кого-нибудь морду и лапы, а то и втиснуться старательно между двумя спящими. Ночь обещает быть весёлой — во всех смыслах. …Но когда Джон моет кружку после кофе, он ставит её рядом с кружкой Пьера; но когда он чистит зубы перед сном, взгляд то и дело цепляется за щётку Пьера; и когда он ложится на спину, ноют царапины, оставленные Пьером. Даже если Пьер не вернётся — он был здесь, был в жизни Джона, любил его всеми доступными способами; и на это, как говорит психотерапевт, можно опереться. Джон удивительно быстро засыпает, и пусть все сегодняшние сны полны тревоги, пусть просыпается он раз десять, не меньше, — паника так и не накрывает, и Пьер… Пьер, улетевший во Францию, кажется реальным как никогда; даже в самом начале, во время переписки, когда не было поводов в его реальности усомниться, он таким не казался. Вот это прогресс, а, Джонни? Приносит всё-таки терапия свои плоды, не зря тратишь деньги! И таблетки, куда же без таблеток, особенно без успокоительного, которое Джон снова принял больше положенного. Всё ещё крайний случай, всё ещё можно — и даже нужно. И кольцо на пальце — ты же не будешь утверждать, что купил его сам в забытьи? О нет, он помнит, как они возились с готовкой на кухне, и Пьер буднично, почти мимоходом… «Люблю тебя», — пишет Джон Пьеру утром, когда решает, что пора выбраться из постели, а не болтаться между попытками спать и попытками бодрствовать. И идёт варить кофе — на всех. А после кофе можно будет и завтраком заняться. Страшно спугнуть бледный, пунктиром намеченный прогресс, но наконец-то хочется готовить не просто чтобы поесть, а потому, что процесс превращения разрозненных ингредиентов в цельное блюдо чарует и рождает детское почти любопытство: как изменится вкус, если добавить вот эти специи? А если дать соусу сильнее загустеть? А если нарезать мясо мельче и разогреть сковороду вместе с ним, а не кинуть на уже горячую? А если сделать к горячему лёгкий овощной салат?.. По утрам, впрочем, Джон обычно делает горячие бутерброды — но с их начинкой экспериментировать ничуть не менее интересно. Может, сегодня время для ветчины, сыра (обязательно хорошо расплавленного!) и помидоров? А к сыру — чёрный перец: подчеркнуть нежность и сливочность. Джонни, Джонни, когда ты последний раз чувствовал подобное воодушевление? Джону кажется: так давно, что практически никогда.

***

— Что же, Джон Тэлбот, ты бы отправился на ещё одну войну? Джон ни единым движением мышцы не выдаёт накрывшей паники — кланяется, приложив руку к груди, отвечает с достоинством (или, по крайней мере, с сохранившимися его остатками): — Я служу Его Величеству и, если будет угодно, отправлюсь на любую войну в любой должности. Сердце бьётся в рёбра: это теоретический вопрос или действительно назревает ещё одна война? Или, может быть, Англия желает бросить часть освободившихся сил на одну из сторон какого-нибудь конфликта, например, в Восточной Европе? И как же не привлечь к делу успешного и опытного полководца… Для этого разговора, значит, его пригласили? Как знал, как чувствовал, что стоит Пьеру уехать — вся худо-бедно выстроенная мирная жизнь тут же рухнет. Странно, что паника не накрывает до трясущихся рук. — А я думал, ты служишь в первую очередь стране, — наигранно удивляется Генрих V. Но ответ ему явно по душе, и внутренности скручиваются в ледяной ком, и кольцо на пальце холодеет, будто Джон уже мёртв: может быть, случится так, что Пьеру не к кому будет возвращаться? Но тебе ли, сидящему на таблетках, в сражениях участвовать? Говорят они в рабочем кабинете Генриха — не в спальне, конечно, но обстановка всё равно ближе к неформальной, почти домашней: не официальный приём, где нужно держать лицо и ни слова лишней информации о себе не выдать, а разговор с глазу на глаз. Поэтому Джон, поколебавшись, негромко прибавляет: — Но если мне будет дозволено обратиться не столько к Его Величеству, сколько к… хорошему знакомому, может даже другу… — Говори уже, — машет рукой Генрих. Косится на сына, с ногами забравшегося в кресло и уткнувшегося в телефон, и тот, почувствовав взгляд, уточняет у Джона: — Я могу присутствовать? Это конфиденциальный разговор или всего лишь неофициальный? — Не думаю, что это большой секрет, — пожимает плечами Джон, — к тому же вы, Ваше Высочество, не из болтливых… — И всё равно от волнения пересыхает горло, приходится прокашляться, прежде чем признаться: — Я выполню любой приказ, но война повлияла на мою психику сильнее, чем хотелось бы. Сейчас я пью транквилизаторы и антидепрессанты и… не уверен в своей профпригодности, хотя при необходимости сделаю всё, что будет в моих силах. Лишают ли за такое должностей и выплат? Джон никогда не интересовался, уверенный, что никто не узнает, — а теперь-то, конечно, рыться в Сети уже поздно. И безусловно, лучше остаться без должности, чем погибнуть на войне или своим непрофессионализмом других погубить, но… Кем же ты тогда будешь, Джон Тэлбот, на какую идентичность сможешь опереться — неужели на образ простого человека? Принц Генрих улыбается уголком губ, словно это не новость, словно он следил за каждым шагом Джона и давно был в курсе — или, может быть, вычислил по поведению, по движениям, по речи: Джон не задумывался, насколько он под таблетками отличается от себя без таблеток. Пару раз, конечно, замечал в зеркале чересчур расширенные зрачки, но, может быть, побочное действие проявляется как-нибудь ещё? Тем более Генрих-младший и в детстве был пугающе наблюдательным: вроде погружён в свои дела, будь то игры или занятия с преподавателями, а потом выясняется, что, несмотря на это, всё видит, слышит и запоминает; и при случае вытаскивает этот козырь из рукава, только пугаться и остаётся. Сейчас этот наблюдательный ребёнок вырос в не менее наблюдательного и проницательного молодого человека. Неплохое, наверное, качество для будущего короля? Генрих V, потирая подбородок, обводит Джона взглядом — не удивлённым, скорее заинтересованным. — Скажу тебе как друг другу: я рад, что война не уничтожила твою человечность; ведь, полагаю, будь твоя психика испорчена безвозвратно, ты бы ни о чём не переживал и не нуждался в таблетках. И я рад, что ты обратился за помощью, когда понял, что не справляешься; о, помню Джонни, который готов был стиснуть зубы до хруста, лишь бы доказать, что он всё может сам! Он смеётся, и Джон смеётся вместе с ним: было дело, было, да и сейчас не всегда удаётся убедить себя, что не справиться — это нормально, что терапия — это нормально, что и таблетки — нормально тоже. Эй, Джонни, хватит уже сопли на кулак наматывать! Сколько можно про нормальность и ненормальность думать? — А как монарх я, конечно, обязан принять этот факт во внимание. Ну что ты помертвел? Я всего лишь учту, к каким видам деятельности тебя не стоит привлекать. Джон хмурится: вот так легко и просто, без подвоха? Он бы на месте Генриха… Хорошо, что он на своём месте. И хорошо, что королю нужны не идеальные солдаты, а человечные. Что нужно стране, Джон малодушно выбирает не думать.

***

На очередном созвоне — каждый день, без чёткого расписания, но обычно по вечерам — Пьер смотрит в камеру с неожиданной тревогой, и чем дальше, тем резче морщинка на его лбу. Джон, уловив настроение, смотрит не менее встревоженно: всё плохо? Он действительно не вернётся? Франция решила, что итоги её не устраивают, и намерена возобновить войну?.. Никто из них не смеет произнести ни слова — пока Джон, набравшись решимости, не выдыхает наконец: — Что такое, любовь моя? — Твои руки… — почти беззвучно шепчет Пьер, и то ли это помехи, то ли он правда готов расплакаться. Руки. Бинты. Сердце тревожно сжимается: сколько всего он успел вообразить, в чём себя обвинил? — Нет-нет, всё хорошо, я не резался! — торопливо заверяет Джон. И объясняет: — Мэри, в смысле собака, нашла на прогулке кота; он был жутко грязный и поцарапанный, пришлось отмывать, а он, как понимаешь, мыться не хотел. Я решил других не подставлять, раз уж сам это всё начал, ну и… Руки у меня в мясо, не настолько, чтобы зашивать, но забинтовать пришлось. И это ты меня ещё под футболкой не видел, я весь как в терновом кусте побывал! — Джон смеётся, и выходит несколько натужно, но пусть, лишь бы Пьер убедился, что всё хорошо. Пьер всё ещё выглядит встревоженным, но, кажется, панический ужас отступает: он опускает плечи, морщинка на лбу разглаживается, расслабляются сжатые губы. Чтобы развеять последние сомнения, Джон фыркает: — Сейчас покажу этого злодея, — и переключает камеру. Возле стола, который Пьер использует как рабочий, почти в потолок упирается поспешно купленная когтеточка, а на самом её верху таращит глаза взъерошенный — потому что толком не высушенный после мытья — серый кот. — Вон, видишь? Я уже расклеил объявления, написал во все группы города и района, но пока никто не звонил, так что… Может быть, когда ты вернёшься, здесь всё ещё будет кот. Собаки, интересовавшиеся котом поначалу, заскучали и разошлись, один верный Томми спит у когтеточки, ожидая возможности то ли провести новому члену семьи экскурсию по дому, то ли надрать незваному гостю зад. Джон показывает Пьеру Томми, подёргивающего лапами во сне, — Пьер негромко смеётся — и переключает камеру обратно на себя. — Надеюсь, у тебя такого безумия не происходит? — Даже не знаю, — показательно кривится Пьер, — иногда мне кажется, что у меня происходит безумие похлеще. Но, впрочем, это привычно и выносимо… почти. В любом случае я справлюсь. «У таких, как мы, — думает Джон, — будто и нет варианта не справиться, по умолчанию в настройках не предусмотрено». Но вслух говорит совсем иное: — И потом мы пошлём всех к чёрту, сядем в машину с собаками и уедем на другой конец страны. Как тебе план, м? Пьер прикрывает глаза и улыбается, кажется, мечтательно. — Лучшее, о чём я мог бы мечтать.