По кровавым следам

      Эта чертова дрянь дразнила Юнги весь вечер, уверенно выкручивая бедра под клубные ритмы. Знает, что хороша. Знает, что одним взглядом своих чарующих карих глаз будоражит всех демонов внутри сурового, повидавшего жизнь зверя.       Мин правда скоро будет готов капать слюной, совершенно не способный оторваться и на секунду от созерцания изящных изгибов бронзового тела, прикрытого лишь коротким белоснежным платьем.       Он знает её имя, возраст и даже с какого района эта божественная тварь, но всё равно хочет себе. Знает, что не его, но руки так и зудят от желания прикоснуться. Подмять под себя, впиваясь грубыми, очерствевшими пальцами в нежную кожу. О, зверь знает не понаслышке, что та бархатная, как самый настоящий щелк, сладкая, пропитанная большими деньгами и пахучими баночками, где одна ценой в тачку любого из его парней. Ха.       О состоянии кричит внешний вид. Золотые безделушки ярко сияют в свете неоновых софитов, пока дрянь самозабвенно прыгает под бит, даже не замечая, как проливает дешевый коктейль на дорогую ткань, которая туго обтягивает гибкое тело. Она мгновенно впитывает жидкость, заставляя Юнги сглотнуть вязкую слюну. Тряпки из какой-нибудь лимитированной коллекции Диор, или какие там еще бренды есть, явно не сочетаются с паленым спиртом и химозным соком, смешанным в этом подобии коктейля.       Наблюдая, как влажные пятна растягиваются на молочных бедрах, Мин рычит, срываясь подобно дикому шакалу, добычу которого хотят нагло отнять. Эта сука его. Сегодня. Всегда. Или он лично свернет ей шею, лишь бы не отпускать в чужие объятия.       Его настрой чутко улавливают чуть ли не все мужчины в клубе. Это их территория. Их кормушка, а местного Цербера знают все. Поэтому жалким шавкам, которые позарились на этот лакомый кусочек, хватает одного только взгляда разъяренных черных глаз, залитых кровью, с випов, чтобы мгновенно оставить куколку в покое. Та даже не обращает внимания, лишь сильнее начинает отдаваться танцу, получая свободу от вечно жаждущих тел.       Он не замечает, как пробирается через горячую толпу. Десятки рук касаются мощного тела, лишь сильнее распаляя бушующее пламя внутри. Влажные самки сладко трутся друг об друга, стараясь обратить всё внимание на себя. Они беззастенчиво позволяют себя трогать, прогибаясь под чужими руками, выпячивая грудь и призывно раздвигая плюшевые бедра. Мин ненавидит эту общественно дозволенную оргию. Тошнота поступает к горлу, но он упрямо пробирается к ней.       И не зря. В нос ударяет сладких аромат распустившихся пионов с дурманящим цветочным медом. Его любимый.       Зверю хватает двух больших шагов, чтобы оказаться к куколке вплотную. Они сталкиваются лбами, и Юнги мгновенно теряется в карамельных глазах, пока мир вокруг перестает существовать. Музыка утихает, а в ушах слышится только одно бьющееся сердце самки. Хитрые луны сияют, жаждуще впиваясь в чужие холодные, в которых застыла вся боль и ужас их прогнивших улиц. Легкие стягивает, а привычный запах смрада и зловония, оседающий металлическим привкусом на языке, забивает собой чистый аромат.       Таким тут не место. Такие должны сидеть дома, валяясь на кроватке в своих кружевных пижамах и обсуждая безобидные сплетни с подружкой по телефону в ожидании мужа. Такие ангелы не должны быть тут и так жадно смотреть на Цербера этой преисподней. Смешно.       Ноздри жадно раздуваются, пока Юнги прижимается к молочной шее. Кончик носа медленно ведет вверх, наслаждаясь ворохом мурашек на бархатной коже. Разгоряченные тела прижимаются друг к другу, как два сильных магнита. Грубые руки властно обхватывают нежное создание, давая осознать, насколько тот маленький и хрупкий. Мощную грудь разрывает изнутри доселе незнакомое чувство ревности, а с губ срывается рычание, точно как у дикого зверя.       — Зачем ты пришел? — Юнги наказывает сам себя, когда медленно тянет носом по молочной шее вверх. Бледные руки преданно покоятся на талии, не решаясь посягнуть на чужой комфорт, но давая понять других псам, что ловить тут нечего. — Тебе нельзя быть тут.       — Потанцуй со мной.       Дерзкая. За проигнорированный вопрос Мин привык ломать конечности, дробя даже самые крепкие кости на маленькие осколки, а за попытку диктовать свои условия и вовсе лишает жизни, но сейчас лишь обреченно выдыхает и прощает наглые выходки. Ей можно. Покорно позволяет зефирной куколке юлой крутиться в своих руках.       От малышки пахнет алкоголем и весельем, каким-то диким, животным восторгом, — словно котенок, впервые добравшийся до подоконника и увидевший большой мир. Беззаботно хихикая, та отдается танцу, даже не представляя, какой пожар будит в Цербере. Пышные, влажные от пролитого алкоголя ножки то и дело трутся об мощные бедра, заставляя всех бесов в груди рычать, выцарапывая грудину от желания присвоить такого ангела себе. Посадить на член, пропитав белоснежные крылышки в собственной сперме, а невинную мордашку вжать под самые яйца, указав раз и навсегда её место.       Котеночек страстно танцует, купаясь во внимании дьявола, демонстрируя свои сочные изгибы. Пусть они и окружены толпой людей, которые в пьяном наслаждении забывают о социальных нормах, но ни один из них не решится прикоснуться к самке кого-то из семьи.       Полные губки растягиваются в самой сладкой улыбке, когда маленькие пальчики комкают черную рубашку на груди зверя.       Маленькая дрянь проказливо хихикает, изворачиваясь в грубых ладонях, которые собственнически впиваются в осиную талию. Котеночек юлой вьется, наслаждаясь сладкими лучами внимания дикого зверя. Пухленькая попка то и дело притирается к напряженным бедрам, липко шлепаясь об каменеющий член. Юнги больно прикусывает нижнюю губу, раздражая потрескавшуюся кожу.       — Так хочется приключений на одно место, а? — с диким рычанием Мин сдавливает пальцы на белоснежном платье, наслаждаясь тем, как проминается под подушечками пышное тельце, пропитываясь сильнее остатками невысохшего коктейля.       — Я уже, а тебе останется только стать моим приключением, — малышка горячо дышит на ухо, то и дело касаясь хрящика своими невозможными губками, пуская волны мурашек по загривку зверя. — Или… — сладкие грудки приятно обтираются об мерно вздымающуюся стальную грудь. — Я ускользну на поиски чего-то поинтереснее, песик.       — Сука.       Мин с рычанием отталкивает крохотное тельце от себя под визгливое хихиканье и разворачивает спинкой к себе. Зверь впивается пальцами в нежные тазовые косточки, прижимая обтянутую попку к своему паху. Тяжелеющий член идеально ложится меж полных половинок, а с губ детки срывается блаженный стон. Два тела страстно прижимаются друг к другу, сгорая в смутном подобии танца, в необходимости чувствовать чужое тепло.       Большой танцпол заполнен людьми, но Юнги впервые чувствует себя свободно, вдыхая полной грудью дурманящий аромат маленькой самочки, которая продолжает страстно танцевать в холодных руках.       Зверь уже не в первый раз чувствует распыляющиеся в груди огонек страсти и животного влечения к дерзкой малышке. Такого не было ни с одной омегой, а этой достаточно лишь повертеть своей неуемной попкой перед ним, чтобы разбудить всех чертей внутри прогнившего сердца, а самого мужчину в мгновение сделать послушным щеночком.       Но Мин не щенок. Он зверь, которого породили жестокие улицы Сеула, но именно тут он чувствует себя как дома. Точнее, чувствовал, пока не повстречал эту дрянь, которая одним взглядом высекла собственное имя на его сердце. Чимин.       — Мое платье промокло, — Мин перекатывает до боли сладкое имя на языке, когда от мыслей отрывает недовольный лепет виновницы торжества, которая дует губки и хмурит подведенные брови, откидывая голову на крепкую грудь и смотря на зверя таким взглядом, что из груди вырывается хриплое рычание.       — И что ты мне предлагаешь?       — Отвези меня туда, где я смогу его снять, пес.       Карамельные глазки смотрят замыленно, но в их глубине читается осознанность, которой Мину, возможно, и в жизни не познать. В его правилах жизни, обществе, да и семье не принято ждать завтрашнего дня. Такие, как он, не строят планов на будущее, не планируют дела на завтра, лишь ждут неминуемой пули, которая непременно отправит их к праотцам.       Юнги нравилось трахать бестолковых кукол, но таких, как эта, он на дух не переносит. Стервозная, наглая и самоуверенная, — всё то, что тот ненавидит. Сравнивая в голове сучку с Джином, губы сами расплываются в усмешке. Любимая женушка его брата из той же категории. Стервозная, капризная, но излишне добрая и заботливая, так сильно впилась своими острыми ноготками в его грудину, что Юнги страшится перед их любовью.       Намджун. Единственный родной человек для старого, повидавшего жизнь зверя. Они росли вместе, делили ночлег, прикрывали спины друг друга и вместе возвели свою империю. Юнги прекрасно знает, кто такой Джун. Монстр, который без страха в глазах спускался на дно самой преисподней, верша свое правосудие. Тот, кто надменно скалился в лицо смерти, лишая её работы, без промедления всаживая обойму в голову тех неугодных, кто решил перейти им дорогу.       И только рядом с Сокджином монстр находит покой. Брат разорвет любого за свое счастье, лишь бы снова оказаться в дорогих сердцу объятиях. Омеге достаточно недовольно скривить свои губы, чтобы муж окрасил дороги Сеула в алый, пуская по ним оторванные головы.              Малышка чертовски его напоминает, но Юн уверен: в Чимина нет и доли той доброты, что есть в Джине, и это… будоражит настолько же сильно, насколько пугает.       Огромное тело нависает над омегой, скрывая её от всеобщего обозрения, пока они медленно выходят из бьющегося потока людей. Голова кипит от музыки и дурманящего феромона, который впивается в ноздри, растекаясь приторной сладостью по легким. Не справляясь, Мин зарывается носом в тонкую шею, прижимая самочку к первой попавшейся стене. Они уже почти вышли, но ему это необходимо, словно последний глоток воздуха для решающего рывка перед неминуемой свободой.       Руки сдавливают бархатную кожу, пока маленькие ладошки не накрывают их. Крохотные пальчики оглаживают грубую кожу, забирая весь контроль себе такой незамысловатой лаской. Они направляют, заставляя медленно подтягивать платье наверх, еще сильнее оголяя молочные бедра, но Мин не дает задрать его полностью, оставляя покорно томиться на уровне киски и сочной попки. Жадно не желая делиться и миллиметром такой красоты с пьяными животными, что шныряют вокруг его самки. Обласкивая ту с ног до головы липкими взглядами.       Пальцы впиваются в мягкие бедра, срывая с пухлых губ блаженный вздох. Сучка нетерпеливо вертится в чужих ладонях, обтираясь своим пышными формами об крепкое тело. Капризно закидывая головку на крепкое плечо, крошка впивается взглядом в Юнги. Внутри них томящийся ужас настоящего ада без какой-либо надежды не спасение, но зверь сам туда шагнет и будет только рад гореть в этом огне целую вечность. Особенно когда блядские губы растягиваются в диком оскале, от которого у Мина простреливает пах, а мощную грудь обдает томящим жаром.       — Грязный пес, — кокетливый смешок будит в глотке недовольный рык, заставляет сильнее сжать полные ляжки до откровенных отметин, которые останутся напоминанием на нежном теле. Черт. Юнги уверен, что они просто прекрасно будут смотреться на его плечах, пока он будет вылизывать ароматную киску до сквирта.       — Ты крутишь киской перед зверем, малыш.       — Он тоже может быть сторожевым псом на цеп… Ах, — ладонь, усыпанная мелкими шрамами от вечных драк и выяснений отношений, давит на промежность, с наслаждением ощущая насквозь промокшую ткань трусиков.       Маленькая самочка сладко пыхтит, когда Мин ведет кончиками пальцев по всей киске, изучая. Она маленькая, немного пухленькая и обжигающе горячая. Тоненький треугольник белья с трудом справляется, плотно обтягивая половые влажные губки. Такая очаровательная, она может полностью спрятаться в ладони с еще одной хорошенькой дырочкой полностью.       — Твое белье тоже промокло, — во рту собирается слюна, пока нос тянет по шее, забивая внутренности чужим феромоном.       — Снимешь?       — Это задача твоего мужа, — от упоминания этого ублюдка у Мина начинают чесаться клыки. Брови раздраженно собираются к переносице, пока тот недовольно встряхивает головой, сгоняя ревнивое наваждение.       Обычно Юнги плевать. Он с легкостью может разложить и замужнюю суку, если та сама раздвигает ноги. Он не постесняться и посторонних, если те не будут мешать втрахивать нежные тела в твердую поверхность. Только такую, как эта дьяволица, не хочется делить с кем-то. Даже одна мысль, что Чимин принадлежит не ему, вызывает яркую вспышку гнева в грудине. Кулаки зудят от обжигающего осознания, что её может кто-то трогать, трахать, наслаждаться сладкими стонами или даже просто смотреть на изящное тело. Это всё будит внутри зверя.       — Боишься, что отругает? — проказливо хихикая, малышка скидывает руки с своего тела, а затем, разворачиваясь, прижимается спиной к прохладной стене, выжидающе смотря в глаза напротив.       Маленькие руки ползут по талии к бедрам, а затем, чуть подтягивая платье, цепляют тоненькие ниточки стрингов. Такое белье сложно назвать защитой, и Мин никогда не понимал, зачем омеги вообще его носят, но сейчас наблюдая, как несчастный кусочек ткани тянется вниз, внутри словно поднимается ураган гнева вперемешку с горькой ревностью.       — Я не разрешал, — у Юнги явно есть тяга к самоуничтожению, раз он может с полным спокойствием на лице наблюдать, как наглая сучка с хищной ухмылкой стягивает трусики. Аккуратно переступая с ножки на ножку, не давая чистой ткани коснуться омерзительно грязного пола, а затем делая то, что срывает зверя с цепи.       — Ты, — пухлые пальцы сдавливают яростно сжавшуюся челюсть, притягивая чужое лицо к себе вплотную, — мне, — демонстративно засовывая скомканное белье в карман рубашки на гневно вздымающейся груди, — не хозяин, — выплевывая слова подобно яду в губы напротив.       Разъяренные глаза зверя нечитаемо впиваются в наглую суку. Мин растерзает её прямо здесь и не побрезгует. Пусть знает свое место. Каждого заставит смотреть, как карамельные глазки сладко закатываются, пока киска принимает в себя его крепкий узел. Чтобы это липкой новостью разлетелось по всем устам вплоть до самого Пака, который явно не в курсе, чем занимается его женушка.       Или же Юнги, наоборот, даст шанс на побег? Надеясь, что малышка будет благоразумна и убежит. Пугливо скроется от его взора, пока прогнившее в грязи сердце снова не начало биться. Потому что потом зверь никогда не отпустит эту маленькую дрянь. Сотрет с земли семейство Пак, а куклу на цепь посадит, лишь бы та всегда была рядом. Рядом с ним.       — Ждешь команды, песик?       — Дрянь, — Мин готов молится всем богам, лишь бы не заболеть этим недугом под названием «любовь».       Он видел, что она творит с людьми. Видел, как его псы сходят с ума от неё. Видел, как брат, плененный этой «любовью» склонял голову перед омегой. Этот недуг заставляет жить с призрачной надеждой на светлое будущее. Верить в глупые сказки и наивные мечты, но Юнги знает, что это бред. Одурманенные возгласы безумцев, которые погрязли в чувствах. Ха. Цербер не такой. Он не погрязнет в этом болоте.       Не с ней. Ни с кем.       Но судьба всегда была с ним настоящей сукой.       Потому что искры между ними можно увидеть. Они бьются внутри двух разгоряченных тел, пронизывая каждый миллиметр, раздражающим зудом под кожей заставляя тянуться к другому. Им хватает и пары мгновений, чтобы слиться в яростном поцелуе. Сухие губы сталкиваются с влажными, пухленькими и чертовски сладкими, как настоящий мед. Юнги никогда такие не пробовал и не попробует снова. Здесь таких нет и никогда не будет. Поцелуи с привкусом цветочного меда, но с кровавым послевкусием — его самые любимые.       Зверь не щадит. С диким рычанием вгрызаясь в алые губки, прокусывая тонкую кожу острыми клыками, они целуются, как два дорвавшихся животных, прижимаясь друг к другу. Руки жадно мнут мягкое тельце, которое сладко дрожит. Такое горячее, пышущее молодостью и необузданным нравом. Блядскому Паку никогда не приручить такую, поэтому сука здесь.       Вертит своими бедрами перед другим мужчиной без малейшего смущения. Обнаженная, дикая и такая бесстыжая. Идеальная.       Руки жадно оглаживают бархатную кожу, сжимая ту в грубых пальцах до синяков, чтобы мудак увидел. Чтобы понял, что любимая куколка побывала в чужих руках. Мин с трудом отрывается от полюбившихся губ, разделяя с малышкой одно дыхание. Рваное и такое горячее, прям, как они. Даже воздух кажется обжигающим, давящим тяжелым грузом на тело.       Мин облизывает свои губы, рассматривая красивое лицо напротив. Черные глаза голодно бегают, не останавливаясь, словно боясь упустить и крупицу драгоценного времени. Вблизи крошечка кажется настоящей. Нет сжигающего глаза блеска камней, избыточного лоска и раздражающего пафоса. Только один маленький Чимин. Со своими полными щечками, усыпанными россыпью редких веснушек, маленькими мимическими морщинками, которые выступают, когда хитрые глазки игриво щурятся, напоминая забавные щелки, и милые выступающие передние зубки.       Хочется запечатлеть каждую деталь, даже самую маленькую и незначительную, чтобы потом утопать в этих воспоминаниях, когда, вновь покидая его, Чимин оставит после себя кровоточащую дыру в груди. Её не забьет ни дорогой алкоголь, ни толпа дорогих шлюх. Ничего.       — Хочу запомнить тебя таким.       — Успеешь, — губы застывают в миллиметре друг от друга, настолько близко, что Мин чувствует, как они дрожат, когда нежный голосок срывается на чувственный шепот. Он кажется оглушительным в забитом клубе и это душит. — Впереди еще целая ночь.       — Всего лишь ночь, — грубые пальцы трепетно оглаживают румяные щеки, с наслаждением смотря в шоколадные глаза. Такие чистые, без уже привычной расчетливости и ненависти. Смотрят себе влюбленно, хлопая влажными ресничками то ли от пропитанного липкой влагой воздуха в замкнутом помещении, то ли от застывших слез. Юнги не хочет знать. Не хочет брать этот груз чужих чувств на сердце.       — Увези меня от сюда.       Этого достаточно, чтобы Мин с рокотом подхватил малышку на руки, придерживая ту за ягодницы. Ноги крепко окольцовывать поясницу, пока лицо в сильную шею. Зверь слышит, как маленькая жадно тянет носиком его запах, влажно целуя пульсирующую вену.       Разгоряченному Мину хватает пары минут, чтобы дойти до машины. Он раскладывает куколку с диким наслаждением на собственном капоте, словно в самой грязной фантазии, наконец воплощенной в реальность. Широкая спина нависает над маленьким телом, грудь яростно вздымается, пока Юнги обласкивает тело диким, почерневшим от возбуждении взглядом. Но крошке нравится.       Чимин красуется, изящно изгибаясь в пояснице. Скидывают с ног бесполезные шпильки, полностью укладываясь на прохладный металл. Маленькие обнаженные стоны скользят по вздымающей груди. Дразнят, пробуждая в звере что-то страшное, пока с полных губ срывается проказливый смешок.       — Ну же, песик, — глазки хитро блестят, окрашенные россыпью ярких неоновых вывесок, — покажи, как ты скучал по своей мамочке, — крошка недовольно куксится. Её зрачки расширены, как у сраного наркомана, наконец-то дорвавшегося до дозы. В них нет и грамма осознанности от застилающего возбуждения, смешанного с ярким выбросом адреналина.       Ловкие пальчики на ногах очерчивают выступающие кубики пресса, оставляя за собой сладкий ворох мурашек на обнаженной коже под тканью.       — А я скучал? — Юн терпеливо наблюдает, давая сучке обманчивое чувство власти над собой. Он будет снисходительным. Позволит той поиграться перед тем, как она будет плаксиво визжать на его члене. — Ты не один омега на све…       Звонкий смех разлетается по пустой стоянке. Такой певчий, тоненький и мелодичный, но разбивает голову Юна не хуже холодной арматуры. В массивном теле бурлит раздражение со смесью отчаяния. Горькое понимание, что он проиграл этой дряни, душит бренное тело уже несколько лет. У него не было и шанса перед этой омегой. Мин это знает, но страшнее всего, что это знает Чимин.       — Ох, мой дорогой Юнги, — Чимин карикатурным движением стирает костяшками пальцев несуществующие слезы с уголков глаз, — такой забавный. Гордый, суровый альфа, который, как глупый щеночек, отрицает собственные чувства, — приподнимаясь на локтях, омега приближается к чужому лицу, выплевывая из красивых губ, словно яд, горькую для Мина правду. — Хоть себе не ври, Зверь. Ты стал моим еще несколько лет назад, когда переступил через собственный клан, своего брата и себя, желая мне присун…       — Закрой пасть, — дикий рев срывается с глотки, оглушая до звона в ушах. Гнев растекается подобно яду по венам, которым его травит Чимин. Изводит, как настоящий змей. Мощная рука накрывает тонкую шею, сдавливает до покраснений на нежной коже. Мину будет достаточно лишь посильнее сжать пальцы, чтобы лишить жизни и наконец-то обрести покой.       — Заставь. Меня.       Зверь душил много раз. Видел, как багровеет лицо от нехватки кислорода, как в последний раз отчаянно вздымается грудь в надежде на спасительный глоток воздуха и как глаза наполняются кровью, застывая в предсмертном ужасе раз и навсегда. Только он никогда этого не сделает с Чимином. Не позволит, чтобы карамельные глаза потеряли свой блеск, а на лице больше не расцвела эта лукавая улыбка, которой омега одаривает Мина.       Крохотное тельце сладко дрожит под разгневанным зверем. Чимин пыхтит, нетерпеливо елозя попкой по лакированному капоту. Он спускаясь ниже, даже не обращая внимание на небольшой «дискомфорт» на своей тонкой шее. Пухлая киска плотно прижимается к члену. Такой горячий, твердый и пульсирующий, прекрасно ощущаемый даже через плотную ткань брюк. Идеальный для маленькой суки.       Липкие половые губки елозят по внушительному напряжению, помечая несчастные брюки своим запахом на долгие недели. Под гнетом его киски запачкаются не только элементы одежды, но и мебель в квартире Мина. Он был там не раз, и этот не станет исключением. Салон машины, кровать и каждый уголок в одиноком пристанище зверя. Всё это Чимин ответственно забрызгает своими сладкими соками.       Юнги хрипло усмехается, с грубостью толкаясь в добродушно раскрытую киску. Чувства творят ужасное, затуманивая разум, словно они сейчас не на грязной парковке у дешевого блядушника. По ушам словно мед растекаются сладкие стоны дьяволицы. Та нетерпеливо терзает пухлые губы, просительно заламывая ухоженные брови в переносице. Жадные глазки пожирают Мина, пока крошечка сгорает изнутри.       Хочется подразнить сильнее. Насладиться этой покорностью и послушанием. Скажи он кому-то, что сучий Пак Чимин раздвигает перед ним ноги на сраной парковке, не поверили бы. Даже он не верит, хотя видит это воочию.       Как нежное тело растянулось на капоте, как сладко дрожат ноги, а пухлые пальчики тянуться к бляшке ремня, с нетерпением дергая ту на себя. Чимин слишком возбуждён, чтобы сразу справиться с ней. Такой несдержанный, маленькая жадина. Всё, как любит Мин.       — Что такое, Минни? — зверь довольно рокочет, наблюдая за жалкими попытками малышки справится с тяжелой пряжкой. Карамельные глаза опасно сверкают, зло сужаясь. Юнги хватает и доли секунды, чтобы схватить маленькую чужую стопу, которая с высеченной годами четкостью стремилась к его паху. — Не справляешься с агрессией, дрянь?       — Так же, как ты со своим членом, — они слишком хорошо знают друг друга, — мудак, — Мин резким рывком переворачивает сучку на живот, подтягивая к себе за ткань белоснежного платья. Крупная ладонь хлестким ударом проходится по холенной попке, а затем еще раз и еще, пока Чимин извивается как уж на сковородке. Он крупко дрожит, стараясь скрыться от сладкой пытки, потому что Мин не щадит.       С последним ударом наступает томительная тишина, разбавляемая тяжелым дыханием. Малыш знает, что будет дальше, а звук того, как Юн резко выдергивает ремень из шлевок на брюках, лишь подтверждает догадки. Трепет обжигает низ живота, а узкая дырка сладко поджимается, выплескивая из себя вязкую смазку, которая тонкой ниточкой тянется к полу.       Первый удар ощущается по-особенному. Он с томящей болью проходится по полным ягодицам, задевая румяную киску. Кожаный ремень медленно скользит по щелочке, собирая липкую сладость. На это дерзкая омега чуть ли не воет, изгибаясь в спине до хруста позвонков, ремень вновь прибивает того к нагревшемуся металлу. Каждый удар оставляет после себя приятное жжение на воспаленной коже. Чимин пищит и брыкается, но утихает сразу же, стоит большой ладони вновь рассечь кожу на попке.       Малыш даже не реагирует, когда тугая кожа затягивается на худых запястьях. Затуманенные глазки влажно моргают, вглядываясь в ремень, а пухлые губы растягиваются в ухмылке, с наслаждением понимая, что разбудили зверя. Грубая ладонь Мина накрывает промежность, начиная грубо растирать влагу по половым губкам, уделяя особенное внимание затвердевшей бусинке. Между длинных ног настоящее месиво, сладкое и липкое.       Узловатые пальцы мастерски доводят сучку до искупления. Карамельные глаза закатываются от удовольствия и сильной стимуляции. С губ срываются визгливые крики, пока свободная рука Мина сминает сочную половинку, грубо оттягивая ту в сторону. Чимин загривком чувствует тяжелый взгляд черных глаз на своей еще не тронутой дырочке и непроизвольно сжимается.       По спине бежит ворох мурашек, когда его касается подушечка большого пальца. Юнги собирает слюну, грязно сплевывая на славную, испуганно сжавшуюся дырочку. Начиная неторопливо растирать ту, пока не проникая, но давая приятное давление. Другая рука продолжает грубо натирать киску и массировать клитор, пуская томительные искорки по всему телу.       — Юнги… — Чимин плачет. Шмыгает мокрым носиком и оборачивается, чтобы показать этому несносному псу, что тот сотворил с ним. Тушь красиво растеклась по раскрасневшимся щекам, а губы стали еще соблазнительнее. Еще греховнее. Красные, налившиеся кровью, созданные только для страстных поцелуев и грязных стонов.       Юнги лишь дико ухмыляется, растягивая губы в оскале. Грубые пальцы вторгаются в горячее нутро узкой киски. Член простреливает от ощущения горячих упругих стеночек, которые жадно сдавливают его пальцы. Крошка звонок стонет, подаваясь назад за желанной лаской, но грубый шлепок заставляет застыть на месте. Зверь не размениваясь начинает таранить пальцами узкое лоно самочки, упиваясь визгами и хлюпающими звуками. Киска безбожно течет, пачкая всё вокруг и собирая влагу под дрожащими ножками в маленькую лужицу.       Большой палец медленно протискивается в сжавшееся колечко. Небольшие толчки кажутся ужасной пыткой в сравнении с тем, как указательный и средней другой руки таранят киску. Юнги требуется не так много времени, чтобы превратить Чимина в один большой комочек возбужденных нервов.       — С забитыми дырками ты уже не такой болтливый? — в попку уже входит не одна фаланга, палец приятно растирает простату, пока другая рука обхаживает жадную киску. Клитор начинает покалывать от сверхстимуляции, а животик стягивают подходящие волны оргазма. — Блядский Пак знает, что ты скачешь по чужим членам, а, Минни? — Чимин неосознанно дергается, пытаясь не то уйти от накрывающей волны удовольствия, не то наоборот приблизиться ближе, чтобы алчно принять всё.       Но Юнги не дает выбора.       — Уверен, что он захлебнется в собственной желчи, когда узнает, — тяжелое, пышущее шаром тело наваливается на крошку, а интимный шепот подводит к черте. Киску начинает сводить, пока длинные пальцы идеально стимулируют переднюю стенку. Совершенно не жалеют, вспенивая обильно выделяющуюся смазку. Хлюпающие звуки смешиваются с уязвленным плачем и рычанием зверя так идеально, что Чимин жмурится. — Узнает, что его куколка добродушно раздвивает ноги на вшивой парковке у дешевого блядушника?       Малыш кричит, когда ножки обжигают собственная влага. Киска пульсирует, выплескивая из себя прозрачные соки. Они бурным потоком струятся по содрогающимся ногам, собираясь в лужицу под ними. Оргазм бьет в голову, оглушая наслаждением до звона в ушах. Чимин слышит словно через толщу воды. Тяжело дышащий и такой разбитый сладкий малыш.       — Молодец, киса, — Мин не останавливается. Довольным зверем рычит на алое ушко, с откровенным наслаждением продолжая ласкать взвинченную бусинку. Не так сильно, скорее ласково, помогая пройти в себя после яркого оргазма.       — Т-твой старый член уже не справляется? — малышка с трудом переваливает язык, забавно икая и хныча на особенно сильные движения пальцев, при этом продолжая дразниться. — Приходится довольствоваться только пальц… Ах!       Звонкий писк срывается с полных губ, когда зверь грубо перекидывает крошку, вновь укладывая спиной на обжигающий металл. В черных бушует буря, и Чимин с удовольствием сгорит в ней. Окунется с головой и будет только сгорать в этом омуте раз за разом.       — Маленькая жадная сука, — Чимин даже не успевает понять, когда в него резким толчком входит член. Пухлые губы застывают в немом крике, а глазки сладко закатываются от наслаждения. Нежное тело пробивает дрожь вплоть до поджимающихся пальчиков на ногах. — Тебе всегда мало, да, Минни? Денег, роскоши? Власти? — большие ладони, невзирая на грубую речь, ласково скользят по влажным бедрам. Трепетно оглаживают бархатную кожу, задирая платье выше, оставляя болтаться сборкой на узкой талии.       — Тупой пес, — малыш сопит, недовольно морща свой носик. Карамельные глаза смотрят испепеляюще, разрывая грудную клетку изнутри, пока киска до приятной боли сдавливает член.       Оба дикие и необузданные. Неспособные насладиться друг другом вовек, сталкиваются в животном поцелуе. Сгорающие при каждый встрече и выживающие, пока не сольются вновь. Юнги жадно впивается в полные губы, подминая омегу под себя. Он словно смакуя терзает каждую по очереди, наслаждаясь сладким привкусом крови на языке. Тяжелое тело накрывает крошку, алчно скрывая от всего мира. Та сладко сопит, так же яростно отвечая на поцелуй. Пальцы впиваются в широкие плечи, хватаясь за них до треска в плотной ткани рубашки.       С тихим рычанием Чимин разрывает раздражающую одежду, вырывая пуговицы из петель. Они разлетаются в стороны, опадая на бетонный пол. Пальчики несдержанно откидывают рубашку с любимых плеч, впиваясь в бледную кожу до боли. Ревнивый рокот клокочет в горле омеги, пока ноготки выцарапывают послание о том, кому принадлежит сердце зверя. Мин на это лишь хрипло смеется, длинным мазком языка слизывая высохшие дорожки слез.       — Помечаешь? — лающий смех, ставший уже родным за их редкие встречи, пускает по загривку Чимина мурашки. Крошка жмется ближе, окольцовывая ножками крепкую поясницу, пока влажные губы зверя любовно приживаются к горячему виску.       Царапинами от наманикюренных ноготков его не напугать. Он бы с удовольствием позволил Чимину каждый день рассекать свою спину, хладнокровно вырезая собственное имя, помечая его в моменты наслаждения. Любуясь по утру в отражении алыми полосами, пока на постели мирно сопит довольная самка.       Но это всего лишь мечты. Приятные сновидения, от которых на утро в горле оседает горечь. В их распоряжении только короткие ночи, когда они распаляют друг друга до застилающего глаза возбуждения, а затем сгорая, воскресают в теплых объятиях по утру. Не прощаясь разойдутся, выживая лишь ожиданием следующей ночи. И никогда не признаются друг другу в этом.       — Помечаю, — недовольно сопит Чимин, зарываясь в чужую шею. Нос трется об алебастровую кожу, втягивая приятный запах мускуса, соли с металлическим привкусом крови, в которой погряз альфа.       Омега сладко стонет, когда чувствует движение. Член медленно скользит в киске. Проминает мягкие стеночки, покидая узкое лоно, а затем вновь наполняет его одним литым толчком крепких бедер. Альфа начинает набирать темп, прокатывая зефирное тело по глянцевому капоту. Смазки так много, что при каждом толчке та откровенно хлюпает, совершенно не скрывая, насколько эта узкая девочка рада принимать своего зверя.       Это лишь разминка, чтобы спокойно добраться до дома в этом полубезумном состоянии. Впереди целая ночь, только их и для них.       Чимин плаксиво стонет, яростно хватаясь за широкие плечи, упрямо не желая терять любимое тепло. Внизу приятно покалывает и тянет, томительное возбуждение растекается по всему телу. Крошечка вся подбирается, красиво изгибаясь в пояснице. Подставляется, чтобы зверю было удобнее натягивать маленькое тело на свой член. Длинные ноги призывно раскрываются, полностью обнажая влажную промежность, а фарфоровый лобок красиво поблескивает в неоновом цвете разных вывесок, рекламных баннеров и прочего мерцающего ужаса.       Рот наполняется вязкой слюной, когда Мин смотрит на куколку. Черные, горящие диким возбужением глаза даже не мигают, не желая терять и минуты для созерцания этого шедевра. По-другому назвать Чимина нельзя. Особенно, когда крошка тонет в похоти и разврате. Весь такой влажный, раскрасневшийся и разбитый. С ним не хочется делиться. Никогда. И ни с кем.       У Юнги перед глазами мерцают звезды, пока густые брови хмурятся от того, как узкая дырка судорожно пульсирует, стараясь справиться с его размером. В горле бурлит рычание от разницы в их размерах. Чимин весь такой маленький и хрупкий, даже несмотря на свой буйный нрав. Мин готов поспорить, что на это мягком животике будет виднеться очертание головки, когда он будет таранить малышку. Пока же зверь умиляется, наблюдая, как самочка тихо сопит и постанывает, покорно принимая всё, что ему дают.       Рука ложится на острую линию челюсти, любовно оглаживая большим пальцем горячую щеку. Юнги с садомазохистским наслаждением растирает потекший макияж по бронзовой коже, смешивая тот с крупными бисеринами слез. Крошка всегда плачет. Невыносимо высокомерный в обычной жизни и такой слабый в моменты наслаждения.       Чимин блаженно стонет, откидывая голову назад. Шелковистые пряди растекаются по капоту тонкими ручьями, пока мягкое тело тает в умелых руках. Малыш позволяет творить с собой всё, что захочется прогнившей душе зверя. Ему не нужно даже двигаться. Мощное тело, пышущее необузданной похотью, сделает всё за него. Литые бедра яростно вколачиваются в раскрытую киску, вспенивая смазку. Крупные капли разлетаются между бьющимися телами, пачкая всё вокруг.       Киска пульсирует, жадно затягивая в себя крупный член. Ребристые стенки так плотно обволакивают горячий орган, что на загривке электризуются короткие волоски. С тонких губ срывается хриплый грудной стон. Мин по-собачьи встряхивает голову, сгоняя со лба влажные волосы. Узловатые пальцы грубо сдавливает полные щеки, заставляя посмотреть на себя. В карих поплывших глазках нет и грамма былой осознанности, лишь застилающие возбуждение и нужда.       — Малышка потерялась в удовольствии, да? — криво ухмыляясь, зверь неприлично пошлепывает по краснеющим щекам, приводя крошку в реальность.       Влажные ресницы судорожно моргают, сгоняя наваждение. Чимин распахивает губы, глотая прохладный воздух, когда Мин вновь впивается в полные губы. Он целует так, как умеет только он. Вульгарно, глубоко и грубо. Настоящий зверь.       Отрываясь от полных губ, Юнги выпрямляется, закидывая длинные ножки на плечи для большего удобства. На недовольный стон малышки тот лишь кривит губы в оскале. Грубые пальцы фиксируют маленькое тельце, впиваясь в чувствительные тазобедренные косточки и отрывая полную попку от капота. Мощные бедра ускоряются, вбиваясь в хлюпающую киску до покраснения. Чимин плачет, рассыпаясь в сорванных стонах. Острые ноготки мстительно царапают жилистые предплечья, разрывая кожу до пары скудных алых капель.       Тела пылают. Потные и липкие, они сливаются в одном диком танце, подводя друг друга к черте. Угрожающее рычание звучит опасно, разносясь по пустой парковке. Большая ладонь накрывает гладкий лобок, вжимая большой палец в пульсирующую горошину и начиная грубовато массировать, но именно так, как нужно одной нуждающейся крошке. Тонкий голос срывается на визгливый крик, лишь сильнее цепляясь за мужчину.       — Давай, детка, — Юнги хрипит, насаживая малыша сильнее. Бедра вбиваются в нежное тело на мотив отбойного молотка, — покажи, как тебе хорошо.       Киска голодно чавкает, пульсируя вокруг каменного члена. Смазки так много, что та уже сочится из сокращающейся дырки, тонкими каплями стекая по мясистой попке. Неприличное чавканье звучит уже настолько откровенно, что для этого даже не нужно иметь чуткий слух. Нежное тельце пробивает жар и истома. Полные бедра начинают содрогаться в сладкой дрожи. Юнги трахает мастерски, жестко вбиваясь в нежную девочку.       Всё сливается в один поток удовольствия, и Чимин туго брызгает, обдавая чужую руку бурными потоками собственных соков. Натруженная спина изгибается до хруста в позвоночнике, пока всё тело словно иголками пронизывает наслаждение, превращая сучку в влажное месиво. Киска сладко сжимается, содрогаясь в оглушающем оргазме. Она крепко сдавливает член до хриплого стона, до дрожи в натренированных бедрах.       Зверь терзает хрупкую тушку ещё недолго. Он кончает следом, с оттяжкой вбиваясь в последний раз и успевая выскользнуть из приветливой киски под недовольное мычание. Ему хватает и пару грубых движений собственной руки, чтобы мощно спустить в кулак под раздраженное шипение.       — Ненавижу, когда ты кончаешь не в меня, — Чимин поднимается на логтях, впиваясь взглядом в Мина. Раскрасневшаяся мордочка недовольно куксится, а жадные глазки завороженно провожают тяжелые капли, стекающие с грубых пальцев, под хриплый смешок.       — Не жадничай, — Мин тяжело дышит, резким движением сгоняя прилипшие пряди со лба, — у нас впереди ещё ночь, — он сухо целует крошку в губы, собираясь уже отправиться за салфетками, покоящимися в салоне автомобиля, как его хватают цепкие пальчики за запястье.       Не сразу понимая, чего хочет крошка, зверь хмурится, непонимающе вглядываясь в чужое лицо, но через секунду опасная складка меж черных бровей расходится, а на губах красуется кривая усмешка. Карамельные глазки даже не моргают, замыленные еще не сошедшим возбуждением, они сияют, пока у зверя внутри что-то ломается. Чимин не отрывает взгляда, когда розовый язык медленно скользит по узловатым пальцам, собирая вязкие капли спермы. Он даже не проглатывает, покорно собирая семя во рту, пока полностью не очистит чужую руку. Чимин послушно отпускает запястье, открывая рот, показывая, какой он хороший и послушный мальчик.       Не знай Мин его лучше, точно бы поверил. Наивно подумал бы, что омега просто хочет услужить любимому альфе, но его не обманешь.       — Глотай.       В этой головке зреет нечто опасное.       Сука становится послушной, только когда очень сильно чего-то хочет. И смотря на то, как омега послушно сглатывает, вываливая затем свой чистый язычок, у Мина кровь стынет в жилах. Сколько же ему придется отплатить за это послушание.

* * *

      Кажется, что они даже и не вспомнят дорогу до квартиры Юна.       Два разгоряченных тела впечатываются в крепкую дверь. Они с диким рычанием впиваются в губы друг друга, утопая в похоти, которая застилает глаза, не давая даже сразу ввести пароль на двери. Отрываясь от полных губ, Мин тихо рычит, пытаясь вернуть хоть немного осознанности, чтобы наконец-то попасть внутрь.       Дорога порядком измотала. Было тяжело сфокусироваться на дороге, когда на коже отчетливо ощущался жадный испепелявший взгляд одной маленькой бестии. Чимин недовольно сопел и постоянно ерзал, откровенно сгорая от возбуждения. Мину пришлось забить всё пространство салона собственным феромоном и запустить пальцы под платье, проникая в вечно голодную киску. Только тогда сучка облегченно выдохнула, раздвигая свои полные ноги и сползая в кресле, лишь бы не лишаться такого нужного чувства заполненности.       Долгожданный писк входной двери заставляет зверя облегченно выдохнуть. Он яростно подхватывает малышку на руки, впиваясь грубыми руками в пышные ягодницы, проникая внутрь квартиры. Та лишь довольно постанывает, окольцовывая крепкую талию и зарываясь лицом в сгиб шеи. Полные губы ненасытно терзают бледную кожу, царапая зубами, оставляя после себя яркие засосы, больше похожие на кровоподтеки.       Первой под удар попадает гостиная, совмещенная с кухней, когда Юнги, не задумываясь, несет омегу до первой горизонтальной поверхности. Стол, большой и круглый, выполненный в минимализме, как и вся квартира зверя. Чимин неосознанно жмурится, готовый встретиться спиной с холодной гранитной столешницей, но с губ срывается блаженный стон, когда нежная кожа чувствует приятную ткань. Крохотная рука скользит по дорогой ткани, наслаждаясь, но осознание ошпаривает и омега резко открывает глаза подрываясь.       — С каких пор ты накрываешь стол скатертью? — карамельные глаза бегают по пространству, отмечая новые детали с его последнего визита.       Холодная, пустая квартира уже не кажется такой безжизненной и пустой. Серый диван разбавляют незатейливые светлые подушки с милым белым пледом. Обычно заваленный бумагами кофейный столик сейчас аккуратно убран. Бумаги сложены стопками, а пепельница чиста и вымыта. Омега недовольно хмурится, бегая глазами по углам словно незнакомой квартиры. В воздухе до сих пор чувствуется запах домашней еды и какой-то выпечки, смешанный с душистыми цветами, которые украшают стол.       — Милый букетик, — омега ложится на стол, протягивая руку к изящной хрустальной вазе. Они медленно скользят по стекла, сгоняя капли конденсата от прохладной воды в которой стоят цветы. Розы. Красивые, белоснежные, немного поникшие, видимо стоят не один день, но всё так же приятно пахнут. — Впускаешь сюда омег?       — Тебя это удивляет? — Юнги следит за чужими пальчиками, как дикий зверь, в ожидании нападения.       — Нет, — полные губы растягиваются в снисходительной усмешке, пока глаза нарочито медленно скользят по альфе. На красивом лице не дергается и мускул, когда пухлые пальчики одним резким толчком хладнокровно сбивают вазу на пол. Хрупкий хрусталь разлетается на маленькие осколки, утопая в воде. Нежные бутоны роз осыпаются, ломаясь от столкновения с твердой поверхностью холодного пола, раскидывая свои лепестки. — Ненавижу розы.       — Это не значит, что ты имеешь право их ломать, — Мин грубо сжимает тонкое запястье, разворачивая крошку на себя. В груди бурлит злость и ярость от несносной суки. — Ты здесь не хозяйка.       — Боишься, что твоя сука расстроится? — омежий рокот звучит устрашающе в тишине большой квартиры. Маленькое тельце подтягивается, присаживаясь. Красивые губы кривятся в пренебрежении, выплевывая яд прямо в лицо напротив, пока в глазах сияет опасный блеск. — Ты принадлежишь мне Юн. Ты и твой член. Если понадобится, я лично сожгу тебя с твоей же подстилкой, понял?       — Ха, лицемерная сука, — зверь срывается как по щелчку. Крепкое тело грубо сминает малышку, сгибая ту пополам над столом и вжимая мордочкой в дорогую скатерть. Разрывая несчастное платье, Мин сдавливает осиную талию до яркого покраснения, после которого точно появятся синяки. Белоснежное платье опадает на пол, полностью обнажая пышное тело, пока Юнги дико скалится. — Это ты будешь говорить?! Сука, которая скачет с одного члена на другой? — Чимин недовольно сопит, то и дело брыкаясь пойманной птичкой в безжалостных руках. Его мягкие бедра идут волнами от резких движений в попытке вырваться.       — Пусти!       — Что такое? — Чимин рычит, упрямо продолжая пытаться вырваться. На эти жалкие попытки Зверь лишь хрипло посмеивается, наваливаясь телом на малышку. Хриплый голос обжигает нежную ушную раковину, пуская по загривку омеги мурашки. Дыхание сбивается, когда горячий язык скользит по шее, и омега отчаянно жмурится, пока узкая киска лишь сильнее течет, пачкая молочные бедра. — Не нравится правда, Минни?       Чимин сдавленно рычит, больше от собственной вредности, когда чувствует влажные губы на своем загривке. Они обжигают, опаляя чувствительное место своим горячим дыханием. Тяжелое дыхание с пухлых губ слышится оглушительно в тишине пустой квартиры. Омега пыхтит и фырчит, как дикий котенок, совершенно не желающий идти на мировую. Мин хрипло смеет, ласково целуя взмокший висок крошечки.       — Это Джин принес. Омега монстра, — теплые ладони проминают нежные бока, с наслаждением лаская бархатную кожу. — Не рычи, сучка.       — Захочу и буду рычать, — Чимин огрызается скорее по привычке, но в теле уже не чувствуется былого напряжения. Малыш демонстративно отворачивает свою славную головку, в противовес этому притираясь бедрами к чужому паху, наслаждаясь явным напряжением в штанах мужчины.       — Какой ты несносный.       Юнги ласково очерчивает нежные половые губы, пачкая пальцы в вязкой смазке. Они медленно скользят меж складочек, пуская сладкие мурашки по пояснице. Эта незатейливая ласка сводит с ума. Малышке достаточно одного прикосновения, чтобы возбудиться. Чтобы жадная киска начала пульсировать в желании быть забитой толстым членом, а смазка звонко хлюпала, пачкая собой всю промежность. Юн знает это, поэтому дразнит еще сильнее. Не проникая внутрь, он ласкает пухлую киску, лишь изредка касаясь нуждающегося клитора.       Зверь ненасытно вылизывает беззащитный загривок, как кобель в гоне. Горячий язык скользит по коже, наслаждаясь немного терпким, солоноватым вкусом самки. Не тронутой даже мужем. Приди сука хоть раз с запахом блядского Пака, Мин не задумываясь придушил бы ту, не проронив и слезы. Одна мысль, что тот так же извивается, сгорает от похоти в чужих объятиях, в постели другого мужчины, будит всех демонов в душе Юнги. Чимин, не в силах сдержаться, начинает тихо постанывать, нетерпеливо елозя киской по чужим крепким пальцам в погоне за наслаждением.       — Ну же, глупый песик, позаботься обо мне, — Юнги не мешает, когда крошка переворачивается на спинку, изящно раздвигая длинные ноги в стороны. Демонстрируя себя во всей красе. Румяные складочки такзаманчиво блестят в свете тусклых ламп, что у зверя собирается слюна во рту. Красивая пухлая киска манит к себе. Такая крохотная и аккуратная, перепачканная собственной смазкой, так и просится на язык.       Юнги рычит, опускаясь на колени перед сукой. Он дышит жадно и громко, перебиваемый лишь тихим смешками сверху. Омега явно наслаждается, играясь с диким необузданным зверем, кривя свои пухлые губы в едкой ухмылке. Короткие пальцы зарываются в черные волосы, болезненно сдавливая у корней, они грубо тянут чужое лицо к своей промежности. Опасное рычание обдает фарфоровый лобок липким возбуждением, стягиваясь плотным узлом в животике и заставляя дырочку судорожно пульсировать.       — Не ругайся, иногда нужно быть послушным, малы… Ах, — сладкий стон растекается, как мед, в душном помещении. Мокрый язык широким мазком скользит вдоль всей киски, собирая липкие капли смазки. Крошка закатывает глазки, откидываясь назад на стол. Хватка капризных пальчиком ослабевает, сил хватает лишь на то, чтобы нежно поглаживать жесткие волосы, утопая в наслаждении. — Черт… Милый.       С утробным рычанием зверь ласкает маленькую промежность. Неторопливо исследует самые сокровенные места, лаская пухлые губки. Без доли смущения, словно целуясь с ними, он сминает их с пошлыми звуками. Крошка вяло постанывает, нежно поглаживая голову зверя, будто бы он послушный щенок, а не страшный дьявол, отравляющий их родной Сеул. Чимин устало закидывает ножку на чужое крепкое плечо, откидывая головку.       Густые пряди разлетаются по скатерти словно тонкие струящиеся ручьи, красивые и чарующие, как и сам малыш. Он даже, не смущаясь, ласкает собственное тело. Рука медленно ведет вверх по плоскому животику, оставляя за собой томительные мурашки. Чимин проминает маленькие грудки в руках, немного грубо оттягивая затвердевшие сосочки до плаксивых стонов. Особенно, когда длинный язык мастерски взвинчивается в киску.       Узловатые пальцы разводят внешние губки, открывая взору пульсирующую дырочку. Мин ухмыляется, проказливо обдувая ту прохладным дыханием, за что со всей омежьей силы получает крохотной пяточкой в плечо и недовольную мордашку. Хрипло посмеиваясь, Юнги больше не теряет времени, зарываясь лицом в гостеприимную промежность.       — Ах, да, Юнги… — длинный язык вновь скользит внутрь, лаская пульсирующие стенки внутри под аккомпанемент сладких стонов. Большой палец накрывает клитор, растирая налившуюся бусинку.       Юнги требуется не так много времени, чтобы довести детку до бессвязного лепетания. Он слишком хорошо знает это мягкое, нежное тело. Карамельные глазки сладко закатываются, пока хватка в волосах становится сильнее. Чимин стискивает волосы между пальцев, вжимая чужое лицо в свою киску. Омега неосознанно начинает объезжать чужое лицо, елозя попкой по ткани. Юнги послушно позволяет использовать собственное лицо, пока замок на ширинке ползет вниз.       Твердый пульсирующий орган влажно шлепается об подтянутый живот. Из головки уже сочится предэякулят, и Юнги пачкает в нем пальцы, грубо проходясь тугим кольцом по всей длине. Живот обжигает изнутри от желания войти в эту гостеприимную дырочку. Почувствовать, как упругие горячие стеночки обволакивают член, словно выдаивая его. Он не стесняясь начинает надрачивать себе, пока киса влажно елозит по его лицу.       Их хватает ненадолго, и с звонким стоном малышка содрогается, сокрушаясь в ярком оргазме. Зверь дает время придти в себя, продолжая успокаивающе ласкать пульсирующую щелочку. Наслаждаясь сладкой дрожью пухлых бедер и с жадностью собирая всё до последней капли. Юнги скалится. Довольный, как кот наевшийся сметаны, и даже совершенно этого не скрывает. Выпрямляясь, мужчина демонстративно скользит своим языком по припухший губам, не отрывая дикого взгляда от Чимина.              — Старый извращенец, — грудная клетка тяжело вздымается, пока полные губы жадно хватают воздух. Малыш смотрит поплывшим взглядом на зверя, трепеща влажными ресничками. — Иди ко мне, — омеге достаточно вытянуть руки, чтобы Юнги в мгновение оказался в них.       Окольцовывая тонкую талию своими лапищами, зверь прижимает крошку к себе. Они влажно сталкиваются губами, наслаждаясь терпким привкусом омеги, который приятно оседает на языке. Пульсирующий член наполняет так хорошо, что Чимин сладко всхлипывает, запрокидывая голову назад от наслаждения. Полные губы застывают в немом стоне, растягиваясь в дикую улыбку. Чувство, как крупная головка медленно растягивает его, плавно и неторопливо наполняя узкую дырочку, сводит с ума.       Юнги отстраняется, опираясь на вытянутых руках по сторонам от светлой головки. Чимин красуется, как любит именно он. Изгибается в пояснице, выпячивая свои славные медовые грудки. Чудные, немного полненькие, как сам омега, идеальные для Мина. Пальчики скользят по напряженному прессу, очерчивая рельефные кубики мышц.       — Ну же, зверь, не расстраивай меня, — Чимин рычит, сдавливая ногами бедра Юнги, но тот неподвижен. Стоит нерушимой скалой над хрупким телом, с наслаждением наблюдая, как расцветает ярость на красивом лице. — Двигайся, — острые ногти впиваются в бедную кожу, царапая ту до алых пятен.       — Сука, — зверь рычит, сдавливая одной рукой тонкую лебединую шею малышки. Приятно ощущать, как под подушечками пульсирует горячая кровь, а полные губы испуганно раскрываются из-за нехватки воздуха. Это не смертельно, но заставляет киску испуганно сжаться от томящегося привкуса смерти на языке.       Юнги начинает методично вбиваться в киску. Грубо, по-животному, до дрожащих коленочек. Одна рука так и продолжает сдавливать шею, пока вторая впивается в мягкое бедро, притягивая котеночка к себе для большего удобства. Чимин плачет, невидяще смотря перед собой в бездонные глаза зверя, но тот не знает милосердия. Не с ним. Ни с кем.       Твердые бедра, натренированные годами, вбиваются, как отбойный молоток, что животик сладко поджимается, а жадная узкая дырка судорожно пульсирует, пытаясь справиться с размером. Всего так много, что Чимин теряется. Карамельные глазки сладко закатываются, и единственное, на что хватает возбужденного комочка, — это тихо скулить, издавая хриплые попискивающие звуки покорства, пока зверь вбивается в него так методично и глубоко, ускоряясь с каждым толчком.       Литые мышцы начинают безжалостно таранить пульсирующее лоно, пока липкая смазка обильно стекает с растянутых вокруг члена складочек, пачкая собой всю промежность и бедра альфы. Её так много, что она тонкими ниточками стекает по медным бедрам на пол, растекаясь чудной маленькой лужицей. Приятные искорки расходятся по всему телу, пробегаясь по пухлым пальчикам, дрожащим ляжкам и поджимающемуся животику, стягиваясь в одном тугом узелке месте между ног.       — Юнги… — сука шмыгает носиком, смаргивая капли слез с опьяненных глаз. — Пожалуйста… Ах… — первый вздох, когда мертвая хватка отпускает покрасневшее горло, самый сладкий. Чимин стонет громко, насколько позволяет осевший голосок.       Медленный, тягучий, пронизывающий каждый сантиметр дрожащего тела оргазм, растекающийся по внутренностям словно мед, сокрушает малышку. Он плачет, тело трясет, а по бедрам стекает позорная влага, пока член продолжает грубо вбивается, разбрызгивая ту повсюду. Горячие капли приятно обжигают подтянутый живот.       Оргазм кажется настолько сокрушительным, что Чимин теряется. Он успевает почувствовать, как набухает узел, запечатывая его дырку на добрые десятки минут. Чувствует, как Юнги хрипло рычит что-то успокаивающее на ушко и аккуратно подхватывает на руки. Они двигаются к спальне, но всё, на что способен возбужденный до предела омега, — это плаксиво сопеть и жадно тереться об жилистую шею, пока надежные руки заботливо несут до мягкой кровати.

* * *

      Они трахаются всю ночь. Сгорают ярким пламенем из раза в раз в объятьях друг друга и воскресают вновь. Юнги жадный, разгоряченный и влюбленный. Самое ужасное сочетание для одного маленького Чимина. Зверь резко раскрывает глаза, подрываясь с постели. Ему требуется пара секунд, чтобы скинуть с себя оставшуюся пелену ото сна и вернуться в реальность. Глаза скользят по спальне, привыкая к темноте, пока большая ладонь оглаживает уже остывшую постель. Чимина нет и, видимо, давно. Вокруг царит гнетущая тишина, и Юн опасно щурится, рука уже привычным жестом достает пистолет, спрятанный между кроватью и тумбой. Холодный металл ощущается по-родному в грубых ладонях. Крупное тело бесшумно поднимается с постели. Как хищник крадется в своем же логове в поисках одной сладкой добычи и находит. Хрупкая фигура омеги стоит, облокотившись на кухонный гарнитур. Нежное тело скрыто плотной тканью черной рубашки, которая с трудом прикрывает ягодицы. Омега даже не вздрагивает, когда холодное дуло впивается в позвоночник между лопаток, лишь ласково улыбается, оглядываясь через плечо. Карамельные глаза смотрят прямо в черные омуты зверя. Без страха, без эмоций, и это будоражит. — Что ты тут делаешь? — крупная ладонь немного грубо одергивает покатое плечо, разворачивая сучку к себе лицом. Зверь хмурится, но в тени луны тяжело понять эмоции на лице Чимина. Оно просто черное, покрытое темной пеленой тени, и Юнги почему-то не по себе от этого. Даже на прислоненное дуло пистолета в области солнечного сплетения красивое лицо остается холодным. Безжизненным. — Вышел попить, — крохотные пальчики скользят по напряженному прессу, царапая бледную кожу острыми ногтями. Они тянутся вверх по мерно вздымавшейся груди, к руке, а затем и к холодному дулу, направленному на него. — А он зачем? — Мера предосторожности, — Юнги не отрывает взгляда от чужых глаз, не отвлекаясь на скользящие пальчики. Нежные подушечки оглаживают Colt M191a1, нестареющая классика. Идеальный стальной жнец, не подводивший своего хозяина ни разу. На этом пистолете не один десяток чужых жизней, которые тот забрал. — От меня? — сладкий смех отливается от стен, пока зверь вжимает холодный пистолет в животик, заставляя хрупкое тело опрокинуться на гранитный гарнитур. Шелковистые волосы рассыпаются, а лицо Чимина наконец-то можно разглядеть. Холодное, застывшее в безразличии, с опасным огоньком в глазах. — От тебя в первую очередь, — зверь не шутит. Его не пугает сама смерть, но, смотря в карие глазки, которые затопила бескрайняя ненависть, на языке ощущается неприятный вкус горечи. Юнги настоящий псих, если этот омега пугает его настолько же сильно, настолько возбуждает. — Дурак, — омега звонко смеется, запрокидывая голову назад, преисполняясь ярким восторгом. Зверь раздраженно оскаливается, подбираясь. — Ты знаешь, что Пак и Чхве планируют напасть на твой борт и подорвать базу? И, — пустые глаза обжигают бледную кожу, пуская по ней неприятные мурашки, пока на губах застывает кривая усмешка, — перехват грузов Монстра тоже их рук дела, да и поджог приюта. Темные брови гневно собираются к переносице, пока сердце вновь начинает разрываться на части от одного только упоминания той трагедии. Перехват грузов Мона, когда к праотцам отправился не один десяток их ребят. Даже новости о нападении на собственные владения не будят внутри столько злости, как знание того, кто поджог приют. Напряженную спину обдает кипятком, пока под кожей вспенивается кровь от наплывающей ярости, а в ушах снова слышатся десятки детских криков, доносившихся из пылающего здания. Руки горят от фантомного ощущения бьющегося в них Джина. Пока не приехал Намджун, именно Юну пришлось держать рвущуюся к детям омегу. — Ты понимаешь, что говоришь? — Юнги отстраняется как от прокаженного, застывая напротив. В нем больше нет и доли той игривости, что раньше. Черные глаза немигающе впиваются в омегу. Мягкое тело поднимается, присаживаясь слишком непринужденно для такой темы. Пухлые губы растягиваются в улыбке, заставляя Юна утробно зарычать от вскипающей злобы. Холодное дуло с новой силой вжимается в чужой лоб до явной боли, но омега даже глазом не ведет. — Чимин. Сама идея этого невиданного акта милосердия была полностью инициативой Кимов. Небольшой сиротский приют. Где было не больше пары десятков славных детишек. Маленькие, невинные и брошенные на съедение этому злому миру. Джин заботился о них как о родных, хоть сам и никогда не смог бы познать прелести материнства. Лишенный свой базовой ценности, омега находил любовь в муже, воспитанниках приюта, а с недавних пор и в заботе о Юнги. — У меня есть свои источники. Это был не случайный поджог, и дураку понятно. Слишком идеально повело пламя, так, чтобы никто не смог спастись. Алый жнец обогнул всё здание, разрастаясь по цветам, кустам и ветвям лозы, которая украшала приют, лишая возможности подобраться к окнам и дверям. Место, которое должно было быть домом для невинных, стало их могилой. — Почему я должен тебе верить? — между ними повисает тяжелая тишина. Она давит и душит, выворачивая внутренности наизнанку. Юнги ненавидит недосказанности, а Чимин словно одна большая недомолвка. — Я знаю, что поверишь, но если тебе нужны доказательства — они будут, — Чимин подбирается, позволяя лунному свету окрасить нежные черты лица. Отстраняясь, омега прислоняется пухлыми губами к стволу, оставляя на том свой нежный поцелуй, но альфа не ведется. Бездушные глаза хоть и смотрят неотрывно, но словно наблюдают за обычной шлюхой, а не за любимой омегой. Озлобленный, беспощадный монстр, который не способен дать и капли любви. Это тот самый зверь, которого Чимин увидел в самый первый раз. — Юнги, ты любишь меня? — Нет, — ответ срывается с тонких губ слишком быстро, отчего омега криво ухмыляется, пока на его лице играют жевалки. Мрачные глаза скользят по чужому лицу, задерживаясь на полных, истерзанных животными поцелуями губах, вздернутой кнопке носа, милым зефирным щекам и опасным карамельным глазам. Юнги хочется запомнить Чимина из раза в раз, но так же сильно хочется забыть. Навсегда. — Лжец.