Путь к искуплению

      Все так суетятся, суетятся. Команда отбивается от охранников и санитаров. Повсюду свистят пули, Олег уже так привык к этому звуку. Он идет по коридорам психбольницы. Камера палата номер… Какая там? Да неважно. Поймет. Он уже будет ждать его. «Как он отреагирует?». Поворот налево. Сшибает с ног бежавшего на него охранника, добивает прикладом. «Будет ли рад?». Прямо по коридору. Через окошки в железных дверях, отрезающих пациентов от внешнего мира напрочь, можно рассмотреть бедолаг, сидящих там. Кто-то бьется башкой о мягкую стену, кто-то просто обреченно смотрит в потолок. «Или кинется на шею?». Надо торопиться. «Может, обматерит?». Поворот направо. Все санитары уже перебиты. Его люди тоже тут. «Скажет ли хоть что-нибудь давнему лучшему другу, возлюбленному?». Вот. Он здесь. Надо открыть дверь. Олег не позволяет своим чувствам выплеснуться наружу. Не сейчас, некогда. Сейчас надо вытащить его.       Он открывает двери палаты. Сыро. Серо. Все пропахло плесенью. Мягкие стены все изрисованы всякими страшными, пугающими рисунками. А также надписям. Нет времени их читать. А его друг, его любимый, милый друг Сергей сидит спиной к Олегу. Смирительная рубашка свободно болтается на нем. Он заметно похудел. Волосы, когда-то бывшие такими приятными, шелковистыми, блестящими, теперь сухие, ломкие. Они потускнели. Они уже не такие рыжие, больше похожи на русые с каштановым отливом. Они грязные, сальные. Видно, что их давно не мыли. Правильно, перед кем тут красоваться? А потом Сережа обернулся. Олег ужаснулся: впалые щеки, серое лицо, потухшие глаза, обрамляемые черными синяками от недосыпа. Веснушки, когда-то полностью осыпавшие лицо парня, почти исчезли, потускнев. А на лбу красовалось красное пятно, будто тот головой о стенку бился, как те бедолаги в соседних палатах. Олег бы не удивился, если бы и его друг на такое пошел. Но след отнюдь не от этого.       — Сереж, что они с тобой сделали…       — Олег? — Сергей в изумлении смотрел на своего давнего забытого друга. Вот он, настоящий, живой, стоит перед ним. Пришел его забрать. Прямо как принц на белом коне. А правда настоящий, а не плод его воображения, снова вошедший в сознание? Нет, это неправда. Этого не может быть. Олег умер. Это опять пришел он. Он опять хочет приманить его. Утащить в ад. Не бывать этому! — Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидиет царствие твое… — запричитал молитву Разумовский.       — Сереж? — Олег обеспокоен. Что это за выкрутасы?       — Изыди! Изыди, нечистый, не переманивай на свою сторону, во второй раз не прокатит! — Сережа перекрестился. Вот откуда на его лбу отметина. И сколько он так уже? Месяц? Два? Больше? Олег понимает, что добровольно Сережа с ним не пойдет. Но вытаскивать-то его отсюда надо. Он за этим сюда и приехал.       — Поварешкин, давай, хватай свою принцессу и уносим ноги нахуй! Там скоро подмогу ментовскую пришлют, нам хана! — Вадим Дракон, просунувшись в дверь, попутно отбиваясь чередой выстрелов, пытался поторопить Олега.       Волкову ничего не остается, кроме как хватать Разумовского, перекидывать его через плечо и бежать с ним на руках. Мама родная, какой же он легкий! Что с ним здесь сделали? Чем его так пытали, что он такой невесомый, внешне на человека мало смахивает, да умом повредился? Несмотря на легкость Сергея, брыкался он, пытаясь выбраться, с остервенелостью беременной волчицы. И как прикажете с этим вот на руках отбиваться от ментов? Ну ладно, что уж там. И не такое проходили. Одной рукой Олег держит Серегу, старательно пытаясь не уронить, не упустить и не упасть самому. Другой рукой пытается отстреляться от кого может. Группа его также уже следовала к выходу, заслоняя своего «вожака». Вот они вышли на улицу, вот на площадку опускается вертолет. Последние нотки пальбы, и они взмывают в воздух.       — Все, Сереж, все закончилось. Можешь выдохнуть.       Сережа старательно его игнорирует. Ну ничего. Скоро очухается.

***

      Они подлетают к лесному массиву. На улице шел теплый майский дождик. Капли ударялись о листья, воспроизводя невероятный звук. Такой успокаивающий. Олега с Сережей высаживают у кромки леса, Волков расплачивается с людьми, и дальше они идут по лесу уже вдвоем. Сергей прислушивается к звукам дождя и, кажется, понемногу оттаивает. Глянул один раз на Олега. Быстро, только лишь взглядом окинул, и снова погрузился в свои думы. Недалеко была припаркована машина-вездеход. Олег посадил Разумовского в нее, сел за руль, и они поехали. Разумовский снова начал молиться.       — Сереж, что с тобой?       — Я не могу быть уверен, что со мной сейчас именно ты, Олег.       — Но, тем не менее, это я.       — Я не верю тебе.       — Я понимаю.       Молчание. Оно прерывается только бормотанием Сергея, пением птиц и шелестом деревьев. Вроде бы, вот он, твой Сережа, бери и разговаривай. Бери и успокаивайся, он ведь рядом, он ведь с тобой, тут. А вроде и не Сережа это совсем. Что-то в нем изменилось. Не только во внешности, тут и дураку понятно, как иной раз может человека изменить недоедание, постоянная нехватка света и давление белых мягких стен. И его эта набожность дикая. Олег отчасти понимает его: в горячих точках иногда тоже не оставалось ничего, кроме как сидеть в окопе, молиться всевышнему и надеяться. Кроме веры и надежды тогда ничего сделать нельзя было. И это было страшно — отдавать свою судьбу в руки кому-то, кого никогда не видел и о ком обычно судачат, мол, есть он или нет. Но тогда это было единственным решением. Перекреститься. Помолиться. И надеяться на чудо. И чудо случалось. Совпадение ли, волчья удача ли, Волкову было не важно. Он жив, значит все хорошо.       А вот Сергей… Что его натолкнуло на веру? Как он к ней обратился? Зачем? И что занесло его так глубоко в нее?       Вот они подъехали к домику. Среди деревьев, глубоко в дремучем лесу, где их никто не найдет. Это был деревянный приятный домишко, не очень большой, но и не сказать, что маленький. С пристройкой в виде гаража. Они вошли в дом. Там тоже было хорошо, но без особых излишеств: кухонька со всем оборудованием, холодильник, наполненный едой, не быстро портящейся, чтобы не мотаться в город без особой надобности. Был погреб, в котором хранились «бабушкины закрутки» и еще некоторые продовольствия. В одной комнате с кухней был зал с пушистым белым ковром, диваном, камином и телевизором. И спальня, с одной большой кроватью кинг-сайз, гардеробом и большой тумбочкой. Между залом и кухней расположилась ванная комната. Ничего особо примечательного: ванна среднего размера, туалет, раковина с зеркалом, душ. Одну комнату Олег обустроил под Сережин кабинет с кучей мониторов и электроникой. Это, наверное, было единственное излишество, которое Олег позволил сделать в этом домике, потому что знал, как для Разумовского важно программирование. Сергей, увидев эту комнату, ужасно рассвирепел, попытался разбить все компьютеры. Олег еле удержал того. Все-таки компы им еще нужны, пусть работать, судя по всему, Разумовский за ними не собирался. Волков хоть в танчики погонять сможет. Он отправил бедного своего друга спать. Силком будто его пришлось тащить к кровати, так тот еще и упирался спать на ней, хотел лечь на полу, но Олегу таки удалось уложить его. Чуть ли не сказкой на ночь пришлось укладывать, и Волков понимал, что сделал бы и это, если бы его друг от этого быстрее и спокойнее заснул. Сам Олег пошел готовить еду. Какую-нибудь легкую, простую, чтобы не нагружать ослабевший желудок друга. Он приготовил суп-пюре. Получилось довольно вкусно. Ну, не зря же он носит погоняло Поварешкин. Умаявшись первый раз за этот день, он проведал, что друг его сердечный спокойно спит, и пошел спать сам. На диван, конечно же. Не будет Олег лишний раз нервировать Сергея своим присутствием.

***

      — Олег, это и правда ты?       Успокоившись, отоспавшись на мягкой кровати, чуть придя в себя, Разумовский с утра пораньше разряжает тишину кухни этим вопросом. Олег уже давно не спал — он приготовил им на завтрак яичницу и уже пил вторую кружку чая, листая что-то на просторах интернета, когда Сережа проснулся и пришел в комнату. Рыжий сначала озирался, выглядывая опасность, или, не дай бог, чертовщину какую, но увидел только Олега, мирно сидевшего за столом.       — Да, Сереж. Это я. Если не секрет, к чему такие вопросы?       — Я потом как-нибудь расскажу…       Разумовский подходит к Олегу. Тихо, осторожно, как пугливый зверек. Волков не двигается, даже дышать боится. Сергей закрывается руками, защищая грудь. Он на пробу, аккуратно, протягивает руку и кончиком пальца дотрагивается до шершавой щетинистой щеки Олега и сразу же одергивает его, как будто обжегся. Поняв, что Волков не рассыпается, не пытается ему навредить, а смиренно, ожидающе и немного удивленно сидит и глядит на него, он чуть осмелел. Опять протягивая руку, Сережа ещё раз прикасается к щеке Олега. Только уже всей ладонью. Положил руку, гладит по грубой щетине.       — Колючий. Хоть бы побрился.       — Убедился?       — Да, Волче. Да.       — А теперь рассказывай. Почему такие сомнения были?       И Сережа, все ещё опасаясь, рассказал всю историю, как есть. Вот, мол, так и так, вторая личность творила в Питере беспредел, притворялась Олегом, склоняла Серёжу к аду, подбивала устроить ад на земле всем негодяям и коррупционерам: «Ты же их так ненавидишь, так давай, чего ты так распереживался?».       — Но я-то знаю, что эта Птица, что все это — испытание господне было! И, о Господи, Олег, я полностью провалил его! С треском! Ох, Олег, Олеженька, сколько я злого сделал, сколько нехорошего! Я должен покаяться! Я должен получить искупление. Если я буду… — тут он призадумался, будто рассуждая, говорить или нет, — молиться, то обязательно отмолю свои грехи.       «Прости, Олежа, — думает Сергей. — Прости, родной. Не готов ты еще узнать, на что мне придется пойти ради искупления. Но ты меня поймешь. Ты всегда меня понимал».       Олег внимательно слушал весь монолог Разумовского. Спятил, конечно, его друг. Но с другой стороны, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось. А Олег очень надеется, что дитя его вешаться не собирается. Но надо поглядеть все-таки. Что-то нечисто в этой его набожности.       В роте у Волкова был мужик. Тоже набожный до невозможности. Жена у него была, дети. И этот мужик стойко верил, что, что бы он ни сделал, все можно отмолить. Детей своих за каждое прегрешение бил. «Искупление и отпущение грехов проходит только через муки». Жену свою рожать заставлял каждый раз, как она беременела. «Потому что аборт — детоубийство. Грех большой». При этом и банальными презервативами со смазкой не пользовался никогда, потому что «процесс должен быть естественным». По этой же причине жена рожала тоже сама. Без вмешательства врачей и «прочей сатанинской лабуды». Молился он каждое утро, перед сном и перед едой. Но при этом врагов всех расстреливал с такой улыбкой до ушей, хоть завязочки пришей, будто он не людей убивал, а ему машину подарили самую крутую в мире. А почему? Потому что: «ВОТ ВАМ, СВОЛОЧИ, ПОЛУЧАЙТЕ, ДЬЯВОЛЬСКИЕ ОТРОДЬЯ!!! КАТИТЕСЬ В АД ОБРАТНО, ОТКУДОВА ПРИКАТИЛИСЬ!». В общем, мужика этого Волков не любил. Он был отменным бойцом, конечно, да, но не мог Олег понять, где в вере, где чуть ли ни главным смыслом являлось «прощение ближнего своего», он нашел искупление через муки, битье жены и детей и убийство «сатанинских отродий» для дальнейшей их отправки прямиком в ад, «где им самое место».       Религия для Олега всегда была штукой спорной, на самом деле. И как он собрался Разумовкого в этом поддерживать, он не подозревал. Ну ничего, придумает что-нибудь.       — Олег?       — Да, ангел мой? — специально он назвал так Разумовского. Если уж и придумывать милые прозвища, то теперь надо отталкиваться от веры. Может, понравится.       — Нет, Олег, ну какой я ангел? Я грешен с головы до пят.       — Для меня ты будешь самым святым человеком, даже если убьешь сотню детей.       — Плохо сказал. Богохульствуешь, Олег. Нельзя так. Он все видит.       — Прости, Сереж, больше не буду.       — Ладно, Олег.       Сережа все так же боязливо подходит к Олегу. Он берет руки Волкова в свои, сжимает их с нежностью. И говорит одно единственное:       — Спасибо.       Это «спасибо» было за все: за искренность, за то, что вытащил из жуткого места, за то, что выслушал, за то, что не оттолкнул, за то, что понял.