Путь к искуплению

      Житие хорошо проходило у них. Можно даже сказать, мирно. Сережа, смиренный и податливый, во всем практически старался слушаться Олега. Почти все время сидел и молился богу, прерываемый только Волковым, что вырывал его из этого состояния, чтобы парень поел.       Ел, кстати, Разумовский, донельзя плохо. Клюнул два раза еду на тарелке и тактично смывался обратно на пол. Молиться. Если поначалу Олег списывал это состояние на неспособность желудка Сергея принимать большое количество пищи, то теперь он и правда забеспокоился о поведении своего друга. Отмазывался Разумовский каким-нибудь обыкновенным «я больше не хочу» или «извини, что-то есть расхотелось», при этом всегда он улыбался Волкову. Вымученной улыбкой побитого пса, лижущего руки, которые его кормят. При этом желудок его предательски выдавал свое состояние голодным урчанием. Олег не понимал: Сергей и правда думал, что Волков этого не замечает, или специально пытался нервировать друга, который искренне пытался вернуть своего любимого обратно в ритм жизни? А может, он знал и пытался таким образом кричать о помощи? Как бы то ни было, Олег пока не пытался этому препятствовать. Он еще немного подождет, может, Серега оклемается, начнет есть лучше.       Олег, конечно, пытался как-то тактично заставить Сережу есть. Умудрился даже с ложки как-то раз покормить. Разумовский с видом крайне оскорбленным съел две увесистые ложки пюре, а после опять улыбнулся и ушел. Это лучше, чем было. Но все равно ничтожно мало для организма парня.       Сергей старался ограничивать себя вообще во всем. Удобному дивану и кровати предпочитал пол, приятной к телу одежде — какую-то старую, невесть откуда взявшуюся рубаху (нет, правда, откуда это у них в шкафу?) и какие-то такие же старые потертые штаны с дырками везде, где их можно было иметь. Мылся Разумовский тоже с ужасной редкостью и только с подачки Олега. Он же его и тащил иной раз силком мыться — сам его намывал, сам брил, сам мыл его волосы. Олег отчаянно старался не вредить Сереже. Когда тот брыкался, лишь нежно пытался удерживать. Ему в голову, конечно, приходили способы, как утихомирить друга намного проще — связать или же долбануть по башке, чтобы тот отключился. Можно было даже достать снотворное или успокоительное из психушки. Но он отметал сразу такие идеи. Олег пытался всеми силами вызывать доверие у Сергея. Он не хотел вредить ему даже косвенно. Как же болела у Олега душа за Разумовского! И хотел он вроде помочь, да не знал как. Да и чему помогать? Что у Сергея было не так? К чему нужно привязывать его состояние? Самым верным решением было разговаривать. Но на все вопросы парень отнекивался, повторяя только: «Не волнуйся, Олег. Все хорошо».       Но ничего же не было хорошо! Волков видел, как тягостно Сереже держать эту якобы умиротворенную физиономию, каждую свободную минуту (а у того каждая минута была свободная) молиться, как болит у того лоб от скрещенных пальцев, прикасающихся к нежной раздраженной коже, как коленки покрылись синяками от вечного сидения на них. Сергей очень неаккуратно опускался на колени, сдирая их в кровь и ставя все новые синяки, грубо падая на них каждый раз.       Олег пытался говорить и об этом. «Сереж, тебе же больно, аккуратнее». «Да, да, извини». И все. И все повторялось снова. Волков думал привязать к коленям друга подушки, найти наколенники, да что угодно, только бы Сереже не было так больно каждый раз.       Конечно, Олег не был дураком. И давно уже сложил два плюс два и так же давно получил четыре, проводя параллели между тем мужиком из армии и Сережей. Но почему-то спусковым крючком к каким-либо радикальным действиям стала ситуация, когда на привычные предостережения Олега об аккуратности, Сергей сказал:       — Все хорошо, Олеж. Через боль приходит искупление.       Олег стоял обескураженный. Разумовский, как ни в чем не бывало, сидя на коленях, продолжил молиться. А у Волкова тогда весь пазл сложился. Последний недостающий кусочек был найден. А что теперь с этой информацией делать?       — Сереж… — все еще не веря, произносит Олег. Тихо-тихо, шепотом, сбившимся от нахлынувших мыслей голосом. Сергей, увлеченный своим богослужением, ясное дело, не услышал его. — Сереж, — уже громче позвал Волков.       — Что?       — Зачем?       И тут Разумовский понял, что проболтался. И что не понял его Олег. Ну ничего, может, если объяснит…       — Зачем?! — на грани снова спрашивает Олег.       — Я… Олег… Ты чего? — Сережа издал истерический смешок. Как бы то ни было, он искренне не понимает, почему Волков задает этот вопрос. — Ну как же. «Страданием душа очищается».       — Ты поэтому не ешь, да? Наказываешь себя, — говорит Олег полушепотом, больше для себя. Речь дается ему слишком тяжело. К горлу подкатывает ком. Разумовский виновато смотрит на Волкова. Он не может вымолвить ни слова. — Насколько я знаю, это про те страдания, которые Господь посылает, чтобы человек их пережил. Значит таким путем Господь ведет человека ко спасению. А САМОМУ-ТО СЕБЕ ЗАЧЕМ ВРЕДИТЬ? Не было такого в библии, — Волков, хоть и далекий от религии человек, многого в жизни повидал и наслушался. Кроме мужика этого набожного в роте у них еще и сын священника был. Вот от него он узнал много чего, что могло бы соперничать с нездоровым фанатизмом друга.       — Так купи мне библию! Пожалуйста! И икон купи! Ни одной иконки в доме!       — Давай договоримся, — Олег пробует торговаться. — Я куплю библию. Я куплю икон. Господи, я тебе серверную в моленную переделаю, только, пожалуйста, пожалуйста, никогда больше не вреди себе сам.       Разумовский смотрит своими голубыми-голубыми глазами прямо в душу Олега. А она болела. Нещадно болела за своего друга. На лице Волкова тревожность — нежная, заботливая. Страшно. Ему страшно было за Сергея. Разумовский глядел на него. Взгляд прожигал насквозь. Но он разглядел эту тревогу. Тяжело было не разглядеть. Видно было сомнение того. С одной стороны уже устоявшиеся идеалы. С другой стороны — такой подгон. С третьей стороны — тревога друга, небезразличного Сергею. Из-за того, что он мучил себя, он не замечал, как тем самым ранит Олега. Единственного человека, заботившегося о нем и все еще остающегося рядом, несмотря на всех новоиспеченных тараканов в его башке. Сергей встал и подошел к Волкову. Он, уже не так сильно боясь, явно осмелев за несколько дней жития с Олегом, расставляет руки и обнимает его. Все еще осторожно. Все еще не без капли тревоги. Но заключает в нежные объятья, опуская руку на загривок Олега, поглаживая.       — Прости меня. Прости, прости, прости… — из глаза выкатывается слеза. Искренняя слеза раскаяния. Боже, он так виноват перед Олегом.       — Никогда так больше не делай, — Олег обнимает того в ответ. Тоже аккуратно. Тоже боязливо. Но Сергей на удивление оттаивает и расслабляется. Им обоим явно не хватало этого момента.

***

      Дождь лил вот уж пятый день кряду. Сергей уже чуть охотнее ел сам. Все еще пересиливая себя, но он ел. И Олег этому был безмерно счастлив. И Разумовский был счастлив оттого, что его друг был счастлив.       Рыжий начал мыться сам. Они с Олегом договорились построить расписание, которому Сергей должен следовать. Мыться он должен был два раза в неделю. И не просто ополоснуться, полившись водичкой, а старательно, с мылом и мочалкой отшкрябывать себя, мыть волосы и шампунем, и бальзамом. Пользоваться расческой и бритвой.       Разумовский через силу начал носить нормальную одежду, насколько она могла быть вообще нормальной. Конечно, не привычный бывший гламур или офисный кэжл, но тоже сойдет. Дырок хотя бы поубавилось.       И спать он перешел решительно на кровать. Олег, проверяя его ночью, конечно, находил того иной раз на полу, но теперь, когда мужчина переносил его на кровать, тот не брыкался, а продолжал смиренно спать. Или просто пытался не препятствовать. Все равно лучше, чем было.       А сегодня Сергей впервые за все время, пока он тут, решил выйти на улицу. Дождь нещадно бил по листикам деревьев. Зеленая трава блестела и переливалась, мокрая от непогоды. Ветер колыхал массивные кроны. Сережа встал под дождь. Капли тяжело опускались на его лицо, отскакивая и брызгая в разные стороны.       Он вдохнул свежий лесной запах. Легкие тотчас наполнились кислородом, отчего голова парня немного закружилась. Как хорошо. Как спокойно.       Разумовский дожди любил всегда. Звук того успокаивал его, умиротворял и заставлял остановиться и пересмотреть все, где бы он ни был. Каждый раз, когда тот начинался, Сережа выключал все посторонние шумы и слушал. И переосмысливал все накопившиеся переживания. И вот теперь, стоя где-то в глухом лесу вдали от цивилизации в домике, который он делил с любимым человеком, слушая стук капель о твердую землю, о зеленые листья, он думает: «А правда ли мне нужно все это?». Думает: «Как я вообще сюда забрел, в эти дебри религии?». Думает: «Нет. Мне это надо. Иначе Господь не полюбит меня.»

***

      Ранее, год назад. Психбольница.       Разумовский сидит в своей маленькой мягкой белой клетке. Стены еще не испачканы рисунками, не измараны в надписях и молитвах. По его палате ходит он. Он говорит. Говорит, говорит, говорит, без умолку, без придыханий, без пауз на вздох. Он в его голове. Он не перестанет. Он не умолкнет. «Прекрати…» — думает Сергей. «Перестань…» — молит Сергей. «Умолкни…» — просит Сергей. «Это все неправда…» — пытается убедить себя Сергей. Надежды не остается. Капля лишь, спрятавшаяся глубоко-глубоко внутри. И эта капля вспоминает кое-что. Еще в детдоме он замечал их — детей, что молятся, стоя на коленях, смотря на небеса. Они крестятся тремя пальцами. Они произносят что-то. Какие-то заученные слова. Они верят. Верят в то, что где-то там есть всевышний, и он их услышит. И он их не оставит. Он придет и, как добрый дедушка Мороз, достанет им из волшебного мешка маму с папой. И они обязательно полюбят их. Отчаяние — вот что приводит Разумовского к вере. Он, подобно тем детям, становится на колени, устремляет свой взгляд в единственное решетчатое окно, расположенное так высоко, что до него не достать, не имея никаких подручных средств, и произносит молитву. Единственную, которую знал. Потому что когда воспитатели и учителя произносили «знать как Отче Наш», Сергею становилось интересно: а что это за «отче наш», которое надо знать как таблицу умножения? И нашел, и выучил. И теперь-то молитва ему пригодилась.       — Отче наш, иже еси на небесех… — шепотом начал он. Тихо-тихо, чтобы его услышал только Бог. — Да святится имя твое, да приидет царствие твое… — Сергей складывает пальцы правой руки. Крестится. На лоб. На живот. На правое плечо. На левое плечо. Он не знал, какого плеча надо касаться первым, поэтому поочередно перекрестился несколько раз, меняя последовательность плеч. Надо будет узнать.       И… чудо свершилось. Он исчез. Тишина. Все… хорошо? Почему так спокойно на душе? Умиротворение расплывается по всему его телу. Экстаз, эйфория обуяли все его сознание. Сергей упивался этим чувством, даря Богу все больше молитв, все громче и громче были слова его, все искреннее, пропитанные надеждой и благодарностью. Он уже кричал благодарность всевышнему, надрывая глотку, срывая голос. Бог не оставил его. Он услышал его. Он помог ему.       Конечно, от санитаров не скрылись громкие причитания Разумовского. И совсем скоро о новом занятии его прознал Вениамин Самуилович.       — Я узнал, что вы, Сергей, ударились в религию, — Рубинштейн начал следующий сеанс с этих слов. — И как? Помогает?       — Доктор. Да. Помогает. Ваши таблетки — туфта полная. А Господь мне помог. Он услышал меня и не оставил. В отличие от вас.       — Очень интересно. Расскажите подробнее, что произошло после вашей молитвы?       Нехотя Разумовский рассказал все: как после молитвы исчез он, как разлились по телу чувства умиротворения, эйфории и экстаза, как после он благодарил Бога — пылко, жарко.       — Ну что ж, — выслушав, Вениамин сделал пометку «самовнушение» в блокнотике и решил подыграть. Интересно же, чем это может закончиться. Его всегда интересовали религиозные фанатики, а тут сидит его самый любимый, самый интересный пациент, который полез в ту тему, по которой у врача душа болела. — Я принесу вам молитвенник. Я думаю, мы сможем попробовать просить у господа вашего скорейшего выздоровления, — Рубинштейн мысленно усмехнулся. Конечно, он продолжит давать ему таблетки, усиливающие его вторую личность. Конечно, он повысит дозировку. И, естественно, он будет наблюдать, как отчается его дорогой пациент, когда «Господь его оставит». Он будет смотреть, как Сергей погрязнет в религии, как уйдет в нее с головой. И как та будет вредить ему, причинять невыносимую боль. Дать надежду и отнять ее. Очень интересно.       — Спасибо, — впервые за все их встречи Разумовский благодарит врача.

***

      Сергей уже третий час стоит под дождем. Нет, прекращать молиться нельзя. Иначе он вернется. И будет только хуже. Олег выходит с пледом и двумя кружками горячего чая.       — Ну как оно?       — Бодрит. Умиротворяет. Хорошо.       Сережа принимает кружку и греет о нее руки. Олег заботливо накидывает на плечи друга плед. Сергей поворачивает голову к Волкову и благодарно улыбается, сильнее одной рукой укутываясь в ткань. Он весь промок. Но это ничего. Заболеет — на то воля божья. Олег хотел предложить посидеть здесь, на лавке на крыльце, послушать шум дождя и почитать друг другу библию (мужчина помнил, как любил Сергей читать друг другу вслух. А тут еще и библия), но видя, как сильно промок его друг, он немедленно увел его в дом, вымыл под горячей водой (вообще-то Разумовский мылся сам, но пошёл в ванную все равно только по настоянию Волкова), разжег камин, и теперь сидели и читали они там. Вроде все хорошо. Вроде все возвращается в прежнее русло, не считая постоянных молений Сережи. А вроде и не бывает у них ничего хорошего так долго. Олег чувствовал всем нутром, кончиками пальцев: что-то точно должно прервать их счастье.       — «Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: не ешь от него, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься».       Сергей размеренно читал, размышляя о каждом стихе. Иногда речь его прерывалась его же думами. Олег, не ведающий ничего ни в искусстве, ни в религии, разговор поддерживал слабо, но Разумовский все равно был благодарен ему за то, что слушает и даже пытается понять. А поразмыслить есть о чем.