От чистого сердца

      Ло Бинхэ решил, что он, должно быть, спит, или Мин Фань в драке так приложил его головой, что у него начались галлюцинации.       После его слов владыка Цинцзин долго хранил гробовое молчание. Так долго, что Ло Бинхэ уже было решил, что шицзунь забыл о нём, как вдруг тот снова заговорил.       - ...Образцовый молодой господин не станет устраивать мордобой.       Ло Бинхэ снова опустил голову, ожидая порицания и наказания, которые должны были вот-вот непременно обрушиться на него. Учитель понизил голос, но слова прозвучали отчетливо: - По крайней мере, прилюдно. В следующий раз тщательнее выбирай время и место для драки.       Сияющие глаза в недоумении уставились на Шэнь Цинцю, на лице которого, казалось, застыло обычное выражение равнодушного презрения. Шицзунь извлёк из рукава ханьфу пузырёк и протянул ему. Ло Бинхэ машинально принял его, не в силах поверить, что перед ним бутылочка с лекарством.              - Мин Фань, скорее всего, от тебя не отстанет и вновь найдёт способ прицепиться. Сегодня же соберёшь вещи и переселишься в пристройку бамбуковой хижины.       Поднявшийся к тому времени Ло Бинхэ споткнулся, едва вновь не рухнув и удержавшись на онемевших ногах в последний момент. Это и вправду его шицзунь - тот самый, который безразлично наблюдал, как старшие издеваются над ним, и сам нещадно порол?       - Шицзунь, этот ученик может пойти в общежитие...       Учитель посмотрел на него как на последнего идиота.       - Чтоб они задушили тебя во сне? Приведи себя в порядок, обработай эти уродливые раны и отправляйся в пристройку. Не заставляй этого мастера повторять свои слова дважды.       Ло Бинхэ поспешно кивнул и на подкашивающихся ногах вылетел из зала, как пробка из бутылки - только его и видели. Едва мальчик скрылся из виду, горный лорд тяжело выдохнул, массируя пальцами ноющие виски. Голова гудела и раскалывалась похлеще, чем от искажения ци.       Покажи ему Ло Бинхэ свой гуев кулон раньше, Шэнь Цинцю вёл бы себя с ним абсолютно иначе. Завидовал бы он мальчишке по-прежнему? Конечно да! Но то, что в деле была замешана женщина (которых Шэнь Цинцю с детства считал своими посланными небесами хранительницами), всё меняло: ради них он мог вынести что угодно. Затолкать поглубже свою зависть и воспитать Ло Бинхэ так, как завещала ему его мать, было делом не из лёгких. Самым трудным было то, что педагогический талант владыки Цинцзин значительно уступал его способности обуздать своих собственных сердечных демонов.       В прошлых своих поступках бессмертный нисколько не раскаивался и о них не сожалел: сожаление вообще по его мнению было пустой тратой времени. Что толку скорбеть о том, чего уже не исправить? Извиняться перед зверёнышем он тоже не собирался. Что есть слова? Сотрясание воздуха, яйца выеденного не стоящее, вот что! Это, вон, глава Юэ у них большой любитель рассыпаться в извинениях и читать никому не нужные нотации.       Может, мать мальчишки, отсылая его в Цанцюн, и не имела в виду конкретно Шэнь Цинцю в качестве его наставника. Но, как говорится, "назвался гулем - полезай в болото": помогать, так по полной программе. Раз оказав помощь, Шэнь Цинцю своих подопечных на полпути не бросал. Всё дело омрачал, конечно, проклятый "недюжинный" талант ученика, мысли о котором немилосердно грызли и кусали завистливую душу владыки Цинцзин денно и нощно. Но он успокаивал себя тем, что с такими-то данными развитие мальчика будет стремительным, и, едва тот "оперится" и возмужает, Шэнь Цинцю со спокойной душой выпнет его с пика. Тем более, что при таких способностях, как следует обученный зверёныш мог распрекрасно сам о себе позаботиться даже без протекции школы.       Эти светлые деньки были, конечно, ещё далеки, но шесть лет, оставшихся до совершеннолетия мальчишки, пролетят быстро, а в его собственной жизни случались испытания и похлеще, чем обучение сопливых зверёнышей.       Шэнь Цинцю ещё раз глубоко вздохнул и потащился в сторону своей резиденции.       Будучи от природы наделён сардоническим умом, к своему титулу горного владыки он относился с изрядной долей скептицизма. Когда-то он страстно желал этот пост с его полномочиями, которые, как он полагал, смогли бы обеспечить ему изрядную долю свободы.       Но с полоумным шиди, дышащим ему в затылок, следя за каждым его движением с энтузиазмом стервятника, выслеживающего вот-вот готовую отдать концы жертву с одной стороны, и с не в меру заботливым шисюном, который ему уже всю плешь пропилил насчёт посещения им "неподобающих для статуса горного владыки мест", с другой, он проклял всё на свете: и свой пост, и гору с её треклятой "боевой семьёй", и себя горемычного.       В обучении молодняка Шэнь Цинцю придерживался принципа "лучше меньше, да лучше", предпочитая преподавать необходимый минимум. Он горько усмехнулся про себя: "Какой, к гуям, из него учитель?" Судьба поиздевалась над ним, вверив ему на попечение ребёнка, которого уважаемая им женщина, умирая, завещала воспитать "образцовым молодым господином" и "благородным героем". И исполнить её последнюю волю можно было одним-единственным способом - став мальчишке настоящим учителем.       Наступившая ночь не принесла умиротворения. Он до утра проворочался в своей постели, не в силах сомкнуть глаз, поглощённый думами о том, как наилучшим образом взрастить это молодое дарование, впоследствии выставив его за ворота: туда, где ему самое место.       Тем временем Ло Бинхэ привёл себя в надлежащий вид: вымылся, смазал раны лекарством и более-менее успокоился. Поведение Шэнь Цинцю выглядело крайне подозрительным. Наученный горьким опытом, в доброго шицзуня он не верил. Доброго по отношению к нему. Воспрявший было духом после обретения своего кулона, он вновь уцепился за старый добрый пессимизм как за соломинку, затоптав в душе непрошенные ростки робкой надежды, убеждая себя, что у шицзуня не иначе как есть скрытые мотивы. Погружённый в размышления, он собрал свои скудные пожитки и, помахав на прощанье дровяному сараю, отправился в бамбуковый домик.       Приблизившись к домику, он увидел, что у учителя ещё горит свет, но беспокоить грозного владыку пика не рискнул, во избежание получить очередной нагоняй. Одного доброго дела со стороны шицзуня было явно недостаточно, чтобы перечеркнуть в сердце мальчика три года непрерывной боли и разочарований. Он бесшумно проскользнул в пристройку и тихо нырнул в приготовленную кровать, с наслаждением растянувшись на чистых простынях: впервые после смерти матери. До поступления в Цанцюн постелью маленькому бродяге служила твёрдая земля и, если повезёт, трава, а одеялом - сень деревьв да бескрайнее звёздное небо. В Цанцюн же его в свои неласковые объятия принял дровяной сарай, где он и коротал свои одинокие холодные ночи.       Он лежал, уперевшись взглядом в стену перед собой. За этой стеной - его учитель. Рука сама потянулась к кулону на груди. Матушка говорила, что в каждом человеке есть хорошее, даже в самом дрянном, и надеялась, что её сын сохранит доброту в своём собственном сердце. Ло Бинхэ вытянул руку и погладил поверхность стены, ощутив ладонью прохладную шероховатость бамбука. Мысли неслись, перегоняя друг друга, словно взметённые бурей со дна моря песчинки. Неужели в этом жестоком и холодном существе, истязавшем его годами, тоже есть человечность?       Размышляя таким образом, он, наконец, забылся беспокойным сном и проснулся едва ли более отдохнувшим, чем был.       Вылезя из кровати и передвигаясь как можно тише, чтобы не разбудить учителя, он вскоре понял, что все его усилия были напрасны: шицзунь уже давно встал и вовсю распивал чаи в беседке неподалёку от домика. Завидев возникшего на крыльце Ло Бинхэ, он допил последний глоток и салютовал ему чашкой. Ло Бинхэ сконфуженно съёжился, потупив глаза: что хотел от него учитель, он не знал. Практически всё его пребывание на Цинцзин заключалось в выполнени той или иной работы по хозяйству. Но никогда - в обслуживании лично Шэнь Цинцю.       Учитель закатил глаза и, подозвав его кивком головы, продемонстрировал бестолковому зверёнышу дно опустевшей чашки, а затем грохнул ей об стол так, что она едва не разлетелась вдребезги. Это вывело застывшего ученика из ступора. Он подлетел к исходившему паром на столе чайнику и трясущимися руками принялся наполнять пиалу шицзуня. Фантомное ощущение стекающих по лицу тёплых струй от пролитого на голову чая не заставило себя ждать. Учитель невозмутимо поднял дымящуюся пиалу и залпом осушил.       Со зверёнышем не было необходимости сохранять лицо, изображая из себя возвышенного бессмертного: мальчишка за всё время своего пребывания здесь достаточно насмотрелся на его безобразное поведение, чтобы можно было расслабиться и быть собой.       - Уберёшь посуду, и марш на занятия.       С этими словами учитель удалился, оставив совершенно растерянного Ло Бинхэ.       Он поднял пустую чашку учителя и некоторое время ошарашенно смотрел на неё. Учитель выпил чай из его рук... Означало ли это, что он наконец-то признал Ло Бинхэ своим учеником? Конечно, ему не стоило давать волю оптимизму, лелея в душе зыбкую надежду. Но с другой стороны, как бы то ни было, а благостное настроение Шэнь Цинцю, очевидно, по-прежнему никуда не делось. И почему бы ему, несчастному ученику, не воспользоваться такой прекрасной возможностью, в полной мере насладясь плодами такого редкого положения дел? Мальчик почувствовал, как колыхнулся под одеждой кулон, мазнув по коже прохладной лаской.       Уж не смилостивилась ли над ним, наконец, Гуаньинь, как следует втихаря приложив молнией его вредного учителя?