От чистого сердца

Словно ртутный город, что царём основан

На костей реке, слитой с линией на руке…

Ты на мне возводишь, зоркий зодчий, Отче,

Свой, в обход пророчеств,

восьмерик на четверике!

("Храм" Я. Павелковская)

      Он был один. От ночной жемчужины разливался тусклый свет, до дна пронизывающий кристально-чистую толщу воды источника. Над его головой раскинулось безбрежное ночное небо: в безлунной темноте звёзды казались россыпью мерцающих песчинок, раскиданных по иссиня-чёрному полотну небрежным жестом искусной руки - плод шалости или прихоти мастера-живописца.       Тело заклинателя неподвластно жаре или холоду и способно одинаково хорошо переносить как одно, так и другое. Но недавнее потрясение, очевидно, подействовало на него сильнее, чем он того хотел: ощущение внутреннего дискомфорта не покидало его. Воды горячих источников принесли исцеляющее тепло телу и вернули ясность уму Шэнь Цинцю.       Сколько лет минуло с тех самых пор... Кошмары были неотделимы от его прошлого: тогда, наяву, от них было не скрыться. Но он каждый день, невзирая на муки, стискивал зубы и продолжал свой тернистый путь, словно ступая по горящим углям, со всем своим неимоверным упрямством превозмогая боль и наотрез отказываясь проигрывать. Понадеявшись на чужое обещание, он пригасил огонь в душе, терпеливо ожидая избавления. Он ждал до тех пор, пока не понял, что чужие обещания - лишь пустой звук, и ожидать спасения не от кого. И тогда разочарование, опустошившее его душу, сменилось яростью, в бушующем пламени которой было суждено погибнуть многим. Раб, убийца, вор. Остатки его человеческого достоинства оберегала нежная привязанность юной девы, которой он отплатил за её доброту, расправившись с её семьёй. К чему вообще тогда было оберегать это самое достоинство?       Шэнь Цинцю шёл по жизни, ведомый своим разочарованием, используя его как топливо и нарочито отворачиваясь от собственной слабости и беспомощности. Наказывая детей, которые так или иначе соответствовали его идеальному представлению о том, каким должен быть человек, он таким образом наказывал себя. Простой смертный, брошенный в логово чудовищ и покинутый всеми, может выжить, только если сам превратится в чудовище. "С волками жить - по-волчьи выть". Он и выл по-волчьи: одинокий и покинутый, без надежды на избавление. Почему он должен был быть добр к миру, который прожевал и выплюнул его самого без малейшего милосердия?       Но сегодняшней ночью всё изменилось: в его кошмар ворвался кто-то ещё, и этот кто-то пришёл, чтобы вызволить его.       Прошлого не изменить, и всё же иллюзорный образ спасителя на белом коне, похороненный глубоко в его сердце, сорвал запёкшуюся кровь с уродливых струпьев в его душе, заставив кровоточить старые раны.       Шэнь Цзю умер в тот день, когда понял, что такое сожаление, узнав в разодетом сытом ученике прославленной заклинательской школы близкого когда-то человека. Шэнь Цзю умер и позволил демонам в своём мятущемся сердце поглотить его. Он никогда не назвал бы себя образцом добродетели, да и просто добропорядочным человеком, но его неуклюжее стремление тянуться за тем, кем он восхищался, и соответствовать ему на поверку оказалось лишь глупыми юношескими мечтами. И он похоронил грубоко в своей душе и детский страх, и собственную неуверенность, и отчаянную немую мольбу о помощи, которую он не мог озвучить из-за собственных гордости и стыда. Похоронил, как он считал, навеки.       Кто бы знал, что этой ночью все его душевные "мертвецы" до единого вновь воскреснут и восстанут из праха.       - Я не понимаю тебя, Ло Бинхэ...       Переполненный обидой и сожалением, он сам толком не мог ответить, почему так сильно злился на Юэ Цинъюаня. Будучи тем, кто выживает, он избегал анализировать свои эмоции, опасаясь их как слабости перед лицом жестокого мира, готового раздавить его при первой же возможности. В этом кошмаре, созданном Демоном Сна, чтобы терзать его, Шэнь Цинцю был готов подчиниться. Всего лишь очередной день в поместье Цю, ничего нового, где "жить" означало из раза в раз содранную лоскутами кожу и рот, полный железистой горечи, как напоминание, что он ещё не до конца истёк кровью. И всё изменил этот глупый худосочный мальчишка не выше его ростом, ураганом ворвавшийся в его сон, свалившись как снег на голову, и набросившийся на его мучителей, точно разъярённый зверь, разметав их, словно кучу осенних листьев.       Образ подростка, накинувшегося на толпу мордоворотов, сам по себе был абсурдным, но Шэнь Цинцю не мог не признать, что удивление и радость всколыхнулись в его сердце при виде этой картины.       Когда мальчик схватил его за руку, а он, превозмогая фантомную боль в теле, поднялся ему навстречу и побежал, Шэнь Цинцю наконец взглянул в лицо реальности, которой так долго избегал и таким образом выбрался из ловушки Демона Сна.       Истина, независимо от сложности её постижения, в основе своей всегда была проста. Шэнь Цзю никогда не хватал звёзд с неба. Стать супругом богатой молодой госпожи для раба было честью на грани невозможного, другие слуги и подобные ему рабы от зависти ядом исходили, глядя на него. Цю Цзяньло не сомневался: побои были необходимы во имя дисциплины, мучения - призваны вытесать из него, как из необработанной глыбы мрамора, идеального супруга для драгоценной дочери поместья Цю. Во имя семейных идеалов и гармонии Шэнь Цзю должен был стать лишь инструментом, заточенным в соответствии со своим назначением, каковым был вечный контроль Цю Цзяньло над сестрой, жившей в блаженном неведении.       Шэнь Цинцю, как бы ни был он благодарен Цю Хайтан за спасительную ласку, любой ценой хотел избежать этого брака, в котором ему отводилась лишь роль марионетки, не имеющей права голоса. Что толку в браке, если в нём нет ни свободы, ни искренности? Симпатии девы к нему было достаточно для них обоих, но Шэнь Цзю понимал, что не может ответить ей взаимностью в той мере, в какой она этого заслуживает: он не любил её так, как любила его она.       Но человек его положения не имел права на подобные мысли, ведь его жизнь ничего не стоила. Что есть раб? Вещь. Раб умер? Можно купить другого. Потерял драгоценное украшение? Забить неосторожного до смерти. Но Шэнь Цзю выделялся из ряда ему подобных. Раб живет и умирает для своего хозяина, таков был уклад, испокон веков сложившийся в мире. Достоинство рабов определялось их верностью господину, пусть и ценой их собственной жизни. Шэнь Цзю же позволял себе думать иначе, бросая вызов сложившемуся положению дел: он был уверен, что его ничтожная жизнь на самом деле имеет ценность и требует человеческого к себе отношения. Если бы он отказался от всех своих еретических идей, которые вбил себе в голову, то понял бы, что все его страдания есть иллюзия и проекция его собственных странных представлений о мире.       Но почему, бездна побери, он должен был от них отказываться и довольствоваться ролью червя?       Жизнь продолжала наносить ему удары один за другим, словно насмехаясь над его безумными идеалами, приговаривая к одиночеству за его гордыню. Шэнь Цзю желал только одного: чтобы брат, которым он восхищался, вернулся и выполнил своё обещание, вызволив его из этого ада. Чтобы боль, которую он не смел выставлять напоказ, заметили, чтобы кто-то протянул ему руку помощи. Желания Шэнь Цзю были просты, но чем проще желание, тем больнее ощущается невозможность его исполнения. Как миска холодной каши, выпавшая из рук сражённого скорбью ребёнка, так навсегда и оставшаяся несъеденной той, кому предназначалась.       Его горе воплотилось негодованием от предательства, а зависть - слепой местью обществу, равнодушно взиравшему на его многолетние страдания. На первый взгляд Юэ Цинъюань был главным средоточием его обиды и разочарования из-за того, что подвёл его. Только сейчас, под раскинувшимся над ним ковром мерцающих звёзд, Шэнь Цинцю решился оглянуться назад и понял, как росла со временем его ненависть ко всему миру вцелом. Брат был для него единственной путеводной звездой, ниточкой, связывающей его с миром, единственной искрой доброты, которую он знал и за которую хватался, как утопающий за соломинку. Но непостоянство мира неумолимо вырвало эту соломинку из его рук.       А он, как последний идиот, вновь и вновь пытался плыть против течения, ведь Шэнь Цинцю всегда был и оставался бунтарем.       Соломинку давно унесло бурлящим потоком, а он всё продолжал барахтаться, проклиная бессердечие людей, проплывающих мимо него по течению или сидевших на берегу, не желая ему помочь. Теперь, когда его вынесло на берег бурной волной по имени Ло Бинхэ, Шэнь Цинцю увидел себя таким, каким он был на самом деле, без прикрас: посмешищем. Поглощённый своей обидой, он забыл, что не стоило иметь ожиданий в отношении других. Они никогда не были обязаны оказывать ему помощь, как и он в свою очередь сам никогда не делал добро в расчёте на чью-то благодарность.       Шэнь Цинцю погрузил ночную жемчужину в тёплую воду источника. Он сам оказался создателем своего персонального ада: не веря в лучшее, он невзирая ни на что продолжал бороться, наотрез отказываясь сдаваться. Несбывшиеся надежды раз за разом низвергали его с небес на землю, в ожидании, когда же он наконец усвоит этот нехитрый урок. Но он, словно одержимый, не желал сходить с выбранного пути и упрямо ждал, что кто-то придёт и протянет ему руку помощи. И тогда все его старания будут не напрасны.       И этой ночью на его немой крик о помощи наконец откликнулись. Пусть на краткий миг в иллюзии кошмара, но кто-то заметил его бедственное положение и поддержал в трудную минуту. Этот кто-то не производил впечатление ни особо сильного, ни надёжного. Он был как зыбкое мерцание этой ночной жемчужины на дне источника, но его мягкого сияния хватило, чтобы озарить непроглядные потёмки души Шэнь Цинцю.       Даря ему долгожданную надежду на то, что его жизнь тоже имеет ценность.       Принципом бессмертного было никогда не избегать трудностей, всегда встречая их лицом к лицу. Сожалеть - значит покориться действительности, а он отказывался склонять голову перед волей Небес, даже если его надежды раз за разом обращались в пыль, раздавленные кованым сапогом судьбы. Отказаться от сожалений означало преодолеть обиду, а преодолев её, исключить из своего сознания элемент зависти. Шэнь Цинцю наконец сбросил оковы своих сердечных демонов, перестав сокрушаться о собственном несовершенстве и давать им возможность утащить себя на дно.       Ещё древние подметили, что со стороны любое явление видится лучше, чем изнутри. Шэнь Цинцю так долго варился в своих переживаниях, что искреннее участие в утихомиривании разбушевавшихся эмоций мальчишки послужило для него самого ушатом ледяной воды, пробудив его собственный дух.       Возможно, предания глубокой старины в самом деле содержали зерно правды: успешно пройти испытания Демона Сна означало распутать собственные ментальные и эмоциональные узлы, что было сродни преодолению своих внутренних преград, а в награду получить прогресс в совершенствовании. Прогресса Шэнь Цинцю не чувствовал, но его разум действительно очистился, избавившись от значительной части мучительного эмоционального балласта. Мановением руки бессмертный погасил свечение ночной жемчужины.       Полная темнота сама по себе была тюрьмой, из которой не было выхода. Но теперь она больше не была полной: свет звёзд, неяркий и эфемерный, но всё же освещал ему путь. Солнце и луна сменяют друг друга, то появляясь, то вновь исчезая, но сияние звёзд неизменно. Казалось, он наконец нашел тот долгожданный свет, что останется с ним навсегда, что бы ни случилось.       - Злосчастная доля...       Он саркастически усмехнулся. Сколько их пало от его руки, скольких он сам оттолкнул, чтобы в итоге остаться в одиночестве на своём жизненном пути. Кто знает, куда судьба заведёт Ло Бинхэ, если мальчик последует за ним. Однако все эти сомнения больше не имели значения. Неважно, какие испытания уготованы в будущем его ученику, ведь теперь он не один: у него есть его шицзунь.       Шэнь Цинцю будет идти впереди него, сталкиваясь с испытаниями и расчищая путь, по которому Ло Бинхэ сможет идти без опаски. Он не станет укрывать ученика от ветра и дождя: с его-то непокорным характером Шэнь Цинцю лучше своими руками разгонит дождевые тучи и заставит ветер убраться подобру поздорову. Теперь, когда его выбросило на берег, настал черед самому стать чьей-то спасительной соломинкой. В конце концов, Юэ Цинъюань никогда ею и не был, но его ученик заслужил такое отношение к себе Шэнь Цинцю, который уже отчаялся встретить подобного человека в своей жизни.       - Я не люблю быть в долгу, Ло Бинхэ.       Мимолётная, искренняя доброта и участие другого помогли воскресить в сердце Шэнь Цинцю забытую человечность, даже если она и была направлена только на одного единственного из людей.       Теперь им руководили не просто собственный кодекс чести и уважение к доброй женщине. Больше нет. Шэнь Цинцю полностью примет Ло Бинхэ как своего ученика в самом искреннем смысле этого слова. То, что раньше сводилось к напичкиванию мальчика разнообразными знаниями и навыками для самостоятельной жизни, отныне станет чем-то гораздо более значительным, чем стандартная программа обучения в школе Цанцюн.       Научить его странствовать по царству смертных, чувствовать себя как рыба в воде в обществе заклинательского сброда, блуждающего по Цзянху, безошибочно улавливать и оборачивать себе на пользу настроение сильных мира сего... Всему, чему никогда не научат в праведной школе, и чему бывшего бродягу и раба научила жизнь.       Шэнь Цинцю было нечего предложить, кроме собственного жизненного опыта: это то, чему мальчишку не сможет научить никто, кроме него. Но не в качестве компенсации за его прежние проступки, - о, нет! Искупление существует только там, где есть сожаление, а ему не было место в их отношениях с Ло Бинхэ. Его грехи перед юношей не были чем-то, что можно загладить новыми добрыми делами. Шэнь Цинцю знал, что наступит время, когда ему придется заплатить за них сполна.       Он завещает в дар ученику свой сокровенный опыт. В благодарность от чистого сердца. Пока ему самому не предъявят счёт за прошлое, и долг крови не будет истребован его законным истцом.