Морская соль

Я утром вижу тень от себя вчерашнего

Многое вытерпевшего

Многое в себя впитавшего

Многое выдохнувшего

И многое в себя вдохнувшего

Спину не выпрямишь уже

Как и не увидишь себя отдохнувшего

Это странное чувство жило с ним рядом, ласкало водой шею и судорожно напряжённую челюсть, обмывало твердую спину, болящие всё больше день ото дня плечи. Нёвиллет, правда, не мог дать ему название. Это что-то было слишком ускользающим, чтобы его описать, чтобы хмурясь и подбирая слова рассказать о своей проблеме хотя бы кому-то. Может, люди и поняли бы? Может, его всё-таки возможно найти где-то в словаре? Что-то такое... В горле скребётся, как застрявшая кость, зудит у висков, заставляет оглядываться, кого-то искать. Сжимать пальцы до белых полос, царапать в редкие моменты особого чувства белоснежные предплечья до выступающей крови. Выходить за дворец Мермония и вглядываться выжидающе в даль, а после в давящем кабинете сдавливать перо до судороги в руке. В ожидании чего? В кабинете стоит мертвая тишина, словно на кладбище, скорбящая, не подъемная, пропитанная горем. Гулкий отзвук дубовых, огромных часов, который вызывал уже лишь глухую ненависть и раздражение, но не ярость, нет. Усталую ненависть, безвыходную, когда от мерного звука стрелок дрожат руки и подступает к горлу ком, когда терпеть каждый отсчёт секунд кажется невозможным. Однако он не прекращается, а наполненное до краев море, тяжёлый от не вылитой воды ковш, не переливается через край. В тишине даже самые тихие звуки оглушают. В холоде нутра даже самые слабые эмоции обещают скорейшее схождение с ума. Это закон, который записан среди тысячи остальных безумных законов Фурины, иначе объяснить нельзя. Если нет, то почему абсолютно неважные вещи заставляют его глотать воздух рывками в тиши послесудебного зала или застывать над документами лишь с одной мыслью? «Я больше не стерплю». Это не необычная мысль, она появляется регулярно, вызывается легко, любой мелочью, будь то клякса от пера на документах или пролитый на костюм неловким госслужащим кофе. Иногда и без причины — его доводят часы, слишком громкое дыхание мелюзины-секретарши, душный костюм и всё человечество в целом. Он поклялся служить народу Фонтейна, оберегал их веками, словно родных детей, но усталость рушит всю выдержку. Ему нужен отпуск, да, нужен отпуск — думает каждый раз, протирая очки в темноте кабинета. Он засиживается допоздна, обходится лишь лампами, садит зрение, и думает о том, что где-то там, в ярком Мондшадте, к примеру, только и разговоров, что о морях Фонтейна. Он же на пляже не бывал несколько десятилетий — не то что путешествие, о котором он, будучи юным драконом, мечтал. Волосы Нёвиллета становятся тусклыми и ломкими, это подмечает Клоринда, на что тот лишь вежливо отмахивается. У него они белоснежные, куда тускнее? Но после он находит их везде, между документов, в чашках с водой, на одежде — после извиняется за неудобства перед подчинёнными, но те упорно молчат и отводят глаза. Прежде ярко-синие рожки становятся еле голубыми, мягкими, безвольно свисают. Почему-то это не вызывает беспокойства, не вызывает ничего, потому что у него есть дела: ему нужно восстановить Фонтейн после потопа, распределить помощь отдалённым поселениями на постройку домов, провести заседания, согласовать бюджет... Но просыпаясь в кровати, он не может встать слишком долго, впервые опаздывая на работу, и шокированные служащие округляют глаза и шепчутся, думая, что он не слышит. Нёвиллет сам не может объяснить, что случилось — будто его на долгие часы приковали к одному месту, и он просто не мог заставить себя подняться. Корил, ругался, уговаривал, но слишком тяжело это давалось. Может он болен? Чтобы не допустить такого больше, он остаётся на ночь в кабинете. Прямо здесь, за столом, или на мягкой софе, он проводит свою недолгую ночь. Все вокруг почему-то пытаются это предотвратить, и Нёвиллет удивляется, искренне и глубоко. Разве сотрудникам, Клоринде, мелюзинам, не нужно, чтобы он исполнял свои обязанности? Разве им в пользу то, что по утрам он готов отказаться от своей работы и смертной жизни в пользу долгой ванны в своей истинной форме, и ощущение это совершенно непреодолимое, тянущее, обещающее скорое облегчение. От чего? Когда он поделился этой мыслью с Фуриной при редкой встрече, та ужаснулась и начала выматывающие походы по врачам, занимающие половину его рабочего времени. Врачи, профессионалы всех мастей из Сумеру и Ли Юэ, специалисты по драконам из Натлана... Впрочем, суматоха пролетела где-то между проверкой квартальных отчетов и разбирательством с бунтом в крепости Меропид. Где-то между этими событиями к строгим взглядам темных глаз Клоринды, которая, впрочем, перечить ему не смела, нервным и виноватым поглядываниям Фурины, писку мелюзин и шепоткам госслужащих, добавился ещё один голос. Гулкий, немного ехидный, но не слышимый в реальности. Ризли ему писал часто, письма были небольшие, но даже на них иногда Нёвиллету не хватало сил, желания вглядываться и понимать слова. Вина за это душила, иногда не давала спокойно спать, и посреди ночи Нёвиллет всё-таки включал лампу и тратил драгоценные минуты отдыха перед рассветом, чтобы разобрать немного косой почерк и ответить в самых вежливых тонах. «Месье Ризли, если вы сомневаетесь в моих способностях выполнять обязанности, вы можете проверить мою работу лично» — писал он на вопросы о том, не устал ли Нёвиллет, не утомляет ли его работа, не нужен ли ему отдых (например, в сильных руках некоего герцога?). Письма подобного содержания оказывались на столе у главного судьи уже долго, может с десяток лет, хотя до этого с меньшей редкостью. Многие уже стали коситься и на курьера, и на саму переписку — явно не официальную, приправленную, по слухам, множеством эпитетов и заканчивающуюся всегда «неизменно Ваш». Нёвиллет намеки не понимал долго, но Ризли был очевиден и прямолинеен настолько, что понадобилось всего несколько лет, чтобы стало ясно, но вот не поздно ли? К тому времени Нёвиллету уже было все равно, ну или почти все равно. Его душил кабинет и аромат радужной розы из цветочного на первом этаже его апартаментов в городе, куда он приходил нечасто, но и там раздражался, не знал куда себя деть и ходил по комнатам забыв для чего на самом деле пришел. Ему не было дела до чьей-то влюбленности, она тоже душила не хуже растений и чернил — он чувствовал себя обязанным чувствовать, и это вязало ноги невидимыми оковами и закидывало прямо в штормовое море. Там он тонул, связанный, не имея возможности всплыть. Стыдно, больно, глупо и неловко. Он не знал что отвечать на строчки так помудревшего с годами мальчика, что он когда-то отправил, как он думал, на верную смерть в жестокое место. Может при других обстоятельствах... Но Нёвиллет не давал себе думать об этом, не замечая сгущавшихся все чаще туч, не замечая, что настойки врачей не помогают, что он устает лишь от мысли о кабинете. И просыпаясь с рассветом, измотанный после сна, он чувствует себя несчастным. Когда Ризли стучится в дверь, на улице конец лета, а может, начало осени. Вместе с ним приходит Клоринда, дает ему что-то на подписание, и Нёвиллет доверчиво ставит подписи, даже не спрашивая, на что именно. Тем самым подписывает себе смертный приговор своей же рукой. Покачивая бедрами, Клоринда удаляется из кабинета не сказав ни слова, лишь отдает по пути бумаги Ризли. Тот, непривычно счастливый, получивший ещё седых прядей за то время пока они не виделись, чуть ли не хвостом виляет при виде Нёвиллета, из-за чего сердце колет. Так непривычно на фоне каждодневного безразличия и попыток выудить из себя ненастоящие эмоции чувствовать, как они возвращаются болезненными мурашками, словно в пережатую в беспокойном сне руку. — Месье Нёвиллет, ты только что подписал заявление на свой отдых, а заодно и мне, — Ризли вызывающе садится прямо на стол Нёвиллета, скидывает документы, не обращая внимания на шокированный вздох. Легко лавируя между вежливостью и настойчивостью, Ризли объясняет насколько далеко они сейчас поедут, какие вещи уже собраны, к каким лекарям они заедут по пути, и какой Нёвиллет всё-таки дурак, что не обращает внимания на предупреждения близких. И хочется возмутиться, сказать о работе, об ответственности, о том, что Ризли разочаруется возиться с тем, кто даже не в силах иногда застегнуть пуговицы на рубашке. А ведь кому-то придется это делать, да? Но и спорить уже не хватает выдержки, и он роняет голову на чужое плечо, в знак скорее смирения, чем принятия. — Нёвиллет? — слышит мягко и нежно оплетающее сгорбленные плечи слово и чувствует, что впервые за века капля на щеке соленая, а не дождевая.