Слепота — не приговор

Он ничего не помнил. Совсем ничего. Где-то слева тихо отзывались часы, разносясь вокруг мерным тиканьем. Цзяоцю очнулся около пятидесяти тиков назад и с тех пор силился осознать, что же произошло. Он медленно приходил в себя, вслушиваясь в вытягивающий сознание из небытия звук, наполняясь ощущением, что его тело, кажется, было трижды разорвано на лоскуты и соткано заново, притом невероятно гнусно. А еще, может быть, пару раз сбито звездным яликом — не меньше, потому что болело все, одновременно и невыносимо: противно тянуло в сдавленной чем-то груди, жгло и чесалось около шеи, скорее на плече, голова раскалывалась на кусочки от любого лишнего вздоха, а во рту пересохло так, что от попытки сглотнуть до слез драло глотку. Цзяоцю не понимал, где он находится, и, наверное, он хотел бы сейчас паниковать, но ощущение абсолютной изнеможенности, с которым он проснулся, придавившее его многотонным весом, тушило собой пытавшееся вспыхнуть пламя волнения. Хотелось хоть открыть глаза и осмотреться, но сил не хватило даже на то, чтобы поднять словно налившиеся свинцом веки. А от пары отчаянных попыток перебороть себя, где-то во лбу заплясало множество игл, пронзая насквозь черепную коробку. Зажмурившись от мучительной боли, лис выдохнул. Не выйдет. Цзяоцю попытался аккуратно двинуть рукой, но от тяжести, охватившей все тело крепкими тисками, не смог сделать ничего более, кроме как провести ладонью по чему-то тканевому и мягкому, распластавшемуся под ним. После глубокого вдоха, — насколько вообще мог быть глубоким вдох, почти перешедший в кашель, — в нос закрался знакомый запах: спирта, лекарств и крови. Понимание пришло в то же мгновение, делясь с лисом слабым отголоском спокойствия. Он в медицинской палате. И пусть оказываться на койке ему приходилось куда реже, чем рядом с ней, привычная больничная атмосфера приносила ему в разы больше радости, чем неизвестность и бесконечная темнота за закрытыми глазами. Однако, вопрос, как он тут оказался, оставался открытым и требующим немедленного ответа. А в голове тем временем стояла пустая безликая тишина, без единого намека на воспоминания, только абсолютная бездна сознания и скопившаяся в ней вселенская усталость. От тщетных попыток напрячься, подумать и заглянуть вглубь, вытащить оттуда хоть мелкие обрывки прошедшего в ушах возникал гулкий шум, а резь в голове возобновляла свои изощренные пытки. Цзяоцю, вновь поморщившись от огревшей его со всех сторон боли, сдался и, не в силах терпеть, решил отвлечься: принялся отсчитывать звучавшее вдалеке тиканье, надеясь не то вновь погрузиться в бессознательный сон, не то окончательно прийти в себя. Прошло ровно сто восемьдесят шесть тиков и внезапный скрип прервал лисью считалочку, впуская за собой чьи-то тихие шаги и аромат дешевого кофе. Цзяоцю прислушивался к неизвестному кому-то, подходящему ближе и садящемуся рядом с койкой. Кто-то вздохнул, вероятно, откидываясь на спинку стула, и с еле слышимым стуком отставил кружку с напитком на что-то деревянное. Стойкий шлейф из запахов наконец донесся до лиса в полной мере: крепкий, даже слишком, кофе и до боли в висках знакомый одеколон. Цзяоцю вдохнул его вновь, и былое напряжение, державшее его тело, подобно натянутой струне, спало, позволяя ему растечься по постели, облегченно и громко выдыхая: — Моцзэ… Но вышедшие звуки слабо походили на имя, скорее на сиплый хрип. Цзяоцю поморщился: собственный голос казался чужеродным и сломанным. Спустя три глухих тика и негромкий стон из саднившего горла ассасин сорвался со стула, врезаясь в койку, сгребая в крепкой хватке онемевшую руку целителя, отчаянно, с силой сжимая, одним прикосновением безмолвно передавая все, что роилось в его голове: неверие и беспокойство, всепоглощающие и оседающие в сознании маслянистой пленкой, передались и лису. Вечно холодные ладони Моцзэ теперь резонировали с ледяными конечностями Цзяоцю, еле ощутимо согревая, цепляясь за только-только очнувшегося лиса. И Цзяоцю может и хотел бы поддразнить мужчину за его нетерпеливость и надрывность, и даже, расплывшись в обессиленной улыбке, уже открыл рот, но зашелся в сухом, болезненном кашле, слабо сжимая руку Моцзэ в ответ. Хотелось глотнуть воды. Ассасин поглаживал большим пальцем костяшки лиса, ожидая, когда приступ закончится, и, спустя пару секунд, молча отпустил безвольно свалившуюся обратно руку. Спустя двадцать один тик голову Цзяоцю чуть приподняли, а к губам прижали край прохладного стакана. В непрерывной тишине лис медленно глотал желанную влагу, выпивая её до последней капли, наслаждаясь тем, как она разливается по рту и горлу, чуть приводя его в чувства. И думать стало слегка проще. Когда пустой стакан был отставлен в сторону, — скорее всего туда же, где сейчас остывал непозволительно крепкий кофе, — за руку Цзяоцю вновь схватились, но уже без тех отчаяния и страха, что сопровождали касание в первый раз. Жестковатые подушечки пальцев проходились по тыльной стороне ладони лиса, вырисовывая никому не ведомые узоры, успокаивая обоих. Спустя еще тридцать восемь тиков Моцзэ подал голос, звуча совсем непривычно, почти разбито. — Ты напугал меня, Цзяоцю, — низкий тембр отозвался над ним, словно обвиняя. — Не смей так больше делать. Никогда. Я понимаю, что у тебя не было другого выбора, но прошу… Не поступай так со мной. Цзяоцю так хотелось открыть глаза и взглянуть на Моцзэ, успокоить его, взглянуть на его лицо, скорее всего, невыносимо уставшее и осунувшееся. Столь непривычно было слушать его голос, всегда такой спокойный и рассудительный, непоколебимый, а сейчас подрагивающий на тихих гласных, и от этого у Цзяоцю, привыкшего читать ассасина между строк, противно засвербела в груди вина. Чужое беспокойство казалось почти ощутимым на его, лиса, коже. Но только ему казалось, что он сможет приподнять веки и вселить в мужчину спокойствие обнадеживающим взором, — тьма никуда не уходила, лишь слегка расплывалась, пропуская слабое светлое пятно откуда-то сбоку. Видимо, сил было все так же недостаточно. — Прости… — прохрипел извинение целитель, слегка мотая головой, тут же жалея о своем решении. Больно, очень больно. — Ничего… Не помню… В этот раз тишина длилась чуть больше тиков. Терпения же у Цзяоцю становилось все меньше и меньше. Изнеможение, державшее в своих горячих объятиях, ушло на периферию, оставляя место для начавшего прорастать в груди переживания. — Мы на Лофу Сяньчжоу, Цю, — тихо-тихо начал говорить Моцзэ, впиваясь короткими ногтями в ладонь лиса. — Хулэй взял тебя в заложники в Доме Кандалов. Ты… Тебя… Цзяоцю почти услышал, как сглотнул ассасин, вздрагивая всем телом. — Я хотел тебя вытащить, но Хулэй увел тебя быстрее, чем я успел что-то сделать, — чужой голос казался по-неправильному печальным. Лис почувствовал, как на его запястье что-то невесомо капнуло. — А потом тебя нашли в том доме. Сказали, что окажись ты у целителей хоть на минуту позже, ты был бы уже… Несказанное слово застыло между мужчинами звенящей завесой. И воспоминания захлестнули Цзяоцю, подобно волне ледяной воды. Он вспомнил все. От спокойного начала до страшного конца. Не имел права забыть ни на секунду. Он вспомнил мерзкий запах влаги и гнили, разносившийся по всему Дому Кандалов с самого верха до глубокого низа, где в заключении держали главный страх и ненависть всего лисьего народа. Он вспомнил когтистые лапы борисинцев, уводящих за собой, за их предводителем. Вспомнил, как из-за собственной слабости и просьб о помощи на его глазах свернули шеи жителям Лофу Сяньчжоу; как скрежет ломающихся костей, повисший в том небольшом переулке, зацепился за самую душу, разрывая её на кусочки. Вспомнил прошедший по спине холод, когда вбежавший из-за ворот Моцзэ, всегда рвущийся вперед, на поражение, принялся сражаться с прихвостнями Хулэя, уворачиваясь от их разъяренных пастей, пытаясь хоть кончиком пальца дотянуться до Цзяоцю. Лис вспомнил, как, несмотря на попытки вырваться, его схватили за шиворот, утаскивая в глубь некогда мирных улочек корабля. Он вспомнил, как в отчаянии вцепился во флакон сонного снадобья во внутреннем кармане его пиджака; как шел за Хулэем и думал так громко, что почти бормотал вслух. Одна капля – успокоительное, две – снотворное, вся склянка – верная смерть. Он вспомнил, как впился взглядом за идущего впереди главу борисинцев, прожигая широкую спину нечитаемым взглядом. Вспомнил, что сам же и говорил: «Как заставить привередливого ребенка есть зеленый перец? Все просто: спрятать их в блюде.» А как заставить мнительного волка выпить яд? Цзяоцю прекрасно знал ответ. Он вспомнил, как не думая ни секунды выпил снадобье, выкидывая склянку в сторону. Он вспомнил, как на последнем издыхании общался с Хулэем, нависающим над ним в своей истинной форме, капая смердящей слюной на грязные брюки целителя. Вспомнил, как после особо резкого ответа тот полоснул когтями по его груди, вырывая из лиса болезненное шипение. Цзяоцю вспомнил, как одинокая слеза прокатилась по его щеке, когда Хулэй впился зубами в его плечо, выпивая кровь, уже давно смешавшуюся с ядом. Он вспомнил, как закрывал глаза из-за навалившей усталости, находясь в лихорадке и полубреду, истекая кровью и пачкая все вокруг себя; как улыбнулся в последний раз, зная, что готов умереть, ради спокойствия лисьего народа и Альянса Сяньчжоу. Ради его же, целителя, чести. Он правда был готов умереть. Остаться лежать окровавленным, развороченным, бездыханным телом в тупике мирной улочки Лофу Сяньчжоу. Но он жив. И семя тревоги проросло сильнее, подпитываемое леденящим страхом. — Я выпил яд… чтобы убить Хулэя… Но я здесь… — прошептал Цзяоцю, давясь закипающим в нем ужасом. Его начало потряхивать, а в ушах зазвенело. — Он… жив? Казалось, что если он услышит хоть еще один тик часов, сейчас казавшийся слишком звонким, паника накроет его с головой. Осознание, что его жертва могла быть напрасна, что даже так он не смог никого спасти, пугало сильнее прочего. Прощаясь с жизнью тем днем, он наконец смог доказать себе, что он не бесполезен, что он, целитель с Яоцина, смог сделать хоть что-то ради всеобщего блага. Живой Хулэй оказался бы унизительным подтверждением его бессилия. Тошнотворные обида и горесть грозились утащить Цзяоцю за собой. Но тут на его щеку легла шершавая ладонь, а давящую, словно вибрирующую тишину разорвал голос Моцзэ, что, сидя на краю койки, наклонился поближе к пострадавшему. — Мертв, Цю. Он мертв, — чужой шепот звучал совсем близко, вытягивал из пучины, в которой самовольно утопал Цзяоцю. — Твой козырь поразил его тогда, когда это было особенно нужно. Раздался тик. Еще один. — Генерал стала его Небытием, яд дал ей время, — голос Моцзэ еле заметно подрагивал, на лицо лиса упала еще одна невесомая капля, вторая, третья. — Цзяоцю, ты герой. Пусть никто, кроме Фэйсяо и меня не знает твоей жертвы, но ты это сделал. Ты убил Хулэя. И выжил, Цю. Цзяоцю вдохнул. И не смог выдохнуть. Что-то встало поперек горла душащим комом, не давая лису дышать, вынуждая того подавиться собственными попытками глотнуть чуть больше воздуха и закашляться. Он сжал со всей силы ладонь Моцзэ в своей, не понимая, что с ним происходит, безмолвно умоляя о помощи. Его тело трясло, подбородок и губы дрожали, а из глотки рвалось нечто инородное, булькающее и страшащее. В голове взбушевался оглушающий гул, в и без того болевшей груди начало тянуть, а сердце застучало так быстро, словно хотело вырваться из клетки беспокойного лисьего тела. Внутри что-то натянутое и тонкое отзывалось неровной звенящей мелодией. И после стольких тщетных попыток вновь вдохнуть поглубже, Цзяоцю вздрогнул, приоткрыл рот и испугался вырвавшегося из него громкого всхлипа. Что-то тоненькое лопнуло с кротким писком. А Цзяоцю вмиг зашелся в отчаянном плаче. Горячие слезы текли по щекам, надрывные всхлипы раздавались по палате, заполняя собою все пространство вокруг целителя и сидевшего рядом с ним ассасина. Моцзэ, склонившийся еще ближе, уткнувшийся носом в волосы Цзяоцю, стирал большим пальцем соленые дорожки под глазами, поглаживал лиса, шептал что-то глупое и успокаивающее, такое, что всегда помогало эмоциональному мужчине, тем временем беззвучно давясь собственными слезами. Цзяоцю цеплялся еще слабыми пальцами за Моцзэ, за рукава его плаща, сминая ткань изо всех оставшихся сил и плача так громко, как мог себе позволить. Он убил Хулэя. И он остался жив. Пара фраз набатом звучала в голове, распаляя лисью истерику с новым энтузиазмом. Истерику, полную облегчения, радости и надежды. Цзяоцю не был уверен, сколько времени ушло на его успокоение. Казалось, он плакал вечность, в отчаянных рыданиях избавляясь от груза, все это время лежавшего на каменных, напряженных плечах. Наконец ему не нужно было держать лицо, закусывать губу и предупреждать любой лишний вздох, который так и рвался изнутри, когда он наблюдал за злодеяниями борисинцев. Наконец он мог расслабиться, прильнув навстречу рукам Моцзэ, гладившим его по волосам, лицу, отвлекающим от ужасного и пережитого на что-то теплое и родное, окутавшее плотной пеленой со всех сторон. Цзяоцю не был уверен, сколько тиков уже прозвучало над ними, когда он, чуть приподнявшись с койки под встревоженные протесты, обнял Моцзэ, прижимаясь больным телом к его груди. Силы потихоньку возвращались к лису, давая призрачную возможность вжаться в мужчину сильнее, вцепиться в его плечи, как в последний шанс на спасение. Тепло, растекшееся от сердца от понимания, что самые страшные несчастия позади, мягко грело Цзяоцю изнутри. Грело до самого момента, когда вдалеке раздался цокот женских каблуков, а пару секундами позже — знакомый девичий голос: — Господин Цзяоцю? — целительница подошла ближе, оказываясь слева от постели. — Думала, вы очнетесь не раньше, чем через пять системных часов. Еще даже не утро. — Госпожа Линша, — выдохнул лис, отстраняясь от Моцзэ, спуская ладони на его предплечья. Хотелось взглянуть на девушку, но ему вновь показалось, что он не смог распахнуть глаз, — похоже, я очень силен духом. — Несмотря на это, тебе нужен покой, — твердо отметила видъяхара, вздыхая. — Раны на груди очень тяжелые, тебя только-только зашили. Цзяоцю виновато склонил голову, слегка приподнимая уголки губ. — Я схожу за обезболивающим снадобьем и начну перевязку. Проверю, не порвал ли ты ничего, — сказала Линша, прикасаясь, похоже, к бинтам на его плече. — Есть вопросы, не терпящие отлагательств? Потом будет не до них. Лис недоуменно хмыкнул, пожимая плечами. Все, что его беспокоило, он уже узнал из уст Моцзэ, а большего ему было, в прочем, и не нужно. Разве что… — Госпожа Линша, а не могли бы вы мне подсказать… — Цзяоцю внезапно для себя же занервничал, прикусывая губу изнутри. — Почему я ничего не вижу? Пять тиков. Линша что-то взяла в руку. — Открой глаза. Лис повиновался, все еще находясь в недоумении. — Я не уверен, что смог их открыть. Ощущения похожие, но… — и, внезапно, былая синевато-черная темнота, стоявшая пеленой пред взглядом, стала чуть сероватой, и в ней заплясали разноцветные мушки. Вмиг Цзяоцю захотелось позабыть все года обучения медицине. Потому что он начал догадываться. — Как я и думала… Зрачки почти не реагируют на свет, — Линша горестно цокнула, похоже, откладывая небольшой фонарик в сторону. — Видимо, все же, интоксикация сонным снадобьем не смогла не оставить на тебе следа. Наступило секундное тяжелое молчание, значение которого понимали все. — Ты ослеп, Цзяоцю. Лису же показалось, что что-то внутри него треснуло. — Не тотально, конечно, я заметила небольшое сужение зрачка, но я не смогу гарантировать… — мужчина не стал её слушать. И так в курсе, что чудесное исцеление ему не светит. Слова целительницы пролетали мимо ушей сторонним шумом, пока он пялился, наверное, на свои руки. —…хочу сказать, Цзяоцю. Слепота – это не приговор, ты и сам понимаешь. Цзяоцю фыркнул, впиваясь ногтями в испещренные боевыми шрамами предплечья Моцзэ, вероятно оставляя неглубокие багровеющие следы. Да, он прекрасно понимал. Он и сам нередко повторял своим пациентам эту фразу, поглаживая их по напряженным плечам, ожидая, когда те прекратят плакать из-за страха и горя. Впервые поменявшись местами с пострадавшими, лис вдруг понял, как невесомы и бесполезны эти слова. «Слепота — не приговор,» — наверное, да, но только до тех пор, пока на цыпочках не подкрадывалось осознание, что вся его деятельность держалась на бесценном зорком взгляде. Цзяоцю почувствовал, как Моцзэ взял его руки в свои и приложился к ним губами в легком поддерживающем поцелуе. По пальцам прошлось чувственное тепло, и лису больше всего на свете хотелось увидеть лицо ассасина, скорее всего, невероятно спокойное, как и всегда. Скрывающее за собой бесконечное волнение и сопереживание. Но все, что он мог сделать, — это беззвучно усмехнуться, поднять взор на Линшу, словно он до сих пор видел молодую видъяхару пред собой, и прошептать: — Конечно, я понимаю. Приступай к перевязке. Позже этим днем, стоя напротив разбушевавшегося моря, слушая бьющиеся о камни волны и дрогнувший голос генерала за спиной, Цзяоцю понял, что мерзнет откуда-то изнутри. А в душе закололо мерзкое ощущение собственной никчемности.

***

Оказавшись дома, Цзяоцю показалось, что все возвращается на круги своя. Ожиданиям пришлось разбиться раньше, чем он предполагал. Его только-только выписали, и то — после невероятно долгих убеждений, что он в достаточно стабильном состоянии, чтобы перетерпеть путь до Яоцин Сяньчжоу на своих двоих. Пусть сам лис верил в это со скрежетом и, скрепя сердцем, лукавил перед Линшой, Моцзэ же казался уверенным в чужом здоровье. Может видел, как медленно тухнет Цзяоцю в стенах палаты, но, в отличие от лиса, этого не отрицал? Зайти домой после всего пережитого, вдохнуть слегка ноющей грудью спертый воздух, отмыть любимым мылом руки от нескончаемой грязи и мерзости — Цзяоцю млел в уюте, нагнавшем его, когда Моцзэ осмотрительно усадил его на застеленную кровать, принявшись раскладывать вещи по полочкам шкафа. Пусть целитель еще привыкал к мысли, что, лишившись зрения, был способен видеть только всполохи света от лампочек или солнца, сейчас же все отошло на второй план, стесненное в сторону знакомыми запахами, чувствами и звуками. Цзяоцю знал, что оно всегда так происходит: выходит из строя один орган — другие начинают работать за него. Внезапно, чириканье за окном стало невозможно громким, отвлекающим легким пением от мыслей, грохот пролетающих где-то вдалеке яликов — особенно будоражащим, а шорох одежды и тихое дыхание Моцзэ — успокаивающими сильнее обычного; шероховатый плед на кровати теперь казался островатым — лис водил по ткани кончиками пальцев, вспоминая, как считанные дни назад кутался в него, глядя на собирающегося с утра ассасина, хватающего целителя за ногу, с невозмутимым видом под истошные вопли утягивая его из постели. Цзяоцю помнил, как позже, чистя зубы напротив небольшого зеркала, тыкал щеткой в щеку ухмыляющегося одним уголком губ Моцзэ и обвинял его во всех Эоновых грехах. Помнил, как с обожанием глядел на него, измазанного пастой, по его же, Цзяоцю, вине, как наблюдал за напускным недовольством и взором, скользившим по его лицу. Целитель тоскливо вздохнул. Несмотря на то, что он уже почти привык к мысли о смирении со слепотой, она все еще казалась такой далекой и нереальной, почти неправильной. Ведь сложно было принять, что он больше никогда не сможет посмотреть на Моцзэ и пробежаться взглядом по его острым и таким привлекательным чертам, что никогда более ему не будет позволено поднять глаза на ассасина и впитать его скудные, почти бесцветные эмоции сполна, наслаждаясь ими и отвечая на них собственной нескончаемой открытостью. Цзяоцю прикусил ноготь большого пальца, чуть сгорбившись. Темнота заместо яркой домашней картинки словно насмехалась над ним, изощренно напоминала о его слабостях и изъянах, о его ныне упущенных возможностях. И, несмотря на плед под кончиками пальцев, запах любимого мыла, чириканье птиц и чужое мирное дыхание, Цзяоцю вновь ощутил, как что-то в нем, тихонько отзываясь, идет тонкими трещинами, пока еле заметными, такими, на которые можно махнуть рукой и не обращать внимание. На плечо Цзяоцю опустилась ладонь, вытаскивая из омута бесконечных раздумий. — Голоден? — лис поднял взгляд вверх, откуда раздался низкий голос, и усмехнулся сам себе. Все еще не видит… — До смерти, — он, кажется, попытался пошутить, но, судя по странному вздоху Моцзэ, неудачно. До кухни добрались под руку. Цзяоцю, конечно, уверял, что в собственном-то доме он сможет ходить и без чужой помощи, — обременять Моцзэ еще сильнее, чем сейчас, ему не хотелось, — но, пару раз запнувшись о дверные косяки и чуть не снеся полочку с фотографиями, позволил подхватить себя под локоть и мягко повести по знакомому пространству, тихо предупреждая, если рядом что-то оказывалось. Родной запах специй защекотал нос, вытягивая из Цзяоцю слабую улыбку. Он вмиг отошел от ассасина к столешнице, припадая к ней ладонями, оглаживая гладкий камень. Готовка всю жизнь была его спутницей, и все невзгоды лис переживал просто — начинал творить искусство над плитой, отдаваясь в приготовление блюда всеми чувствами, что копились в нем. И вот сейчас он уже потянулся к ножу, обхватывая деревянную рукоять, казавшуюся теперь невероятно холодной, точно будучи уверенным, что поможет ему выйти из хандры. Но его руку перехватывает чужая, заключая запястье в клетку из сильных пальцев. Моцзэ оказался чуть левее за спиной целителя, прижимаясь к ней грудью, недоуменно вопрошая над ухом: — Ты готовить собрался? Цзяоцю хмыкнул и пожал плечами. — Конечно, — он кивнул, спокойно отстраняясь от мужчины и неуклюже откладывая нож, — прости, дорогой, но пока что у меня это получается получше. — Выпитое тобою снадобье привело к снижению свертываемости крови – Линша сказала держать острые предметы вне твоей досягаемости. Да и ты же ведь… — вновь несказанное слово зависло где-то промеж губ ассасина и было поспешно проглочено. Верно, он же ведь. — Дорогой, — Цзяоцю потянулся туда, где в последний раз лежали небольшие помидоры, на свою удачу нащупывая их и тут же хватая один, — я готовлю дольше, чем ты живешь. Неужто ты думаешь, что парочка небольших трудностей меня остановит? Он по привычке подкинул овощ вверх, поворачивая голову в сторону, надеясь отследить его и словить. Но тот пролетел мимо руки, глухо стукаясь о столешницу. — Ох… придется обойтись без трюков, — натягивая ободряющую улыбку не то для Моцзэ, не то для себя самого, хохотнул Цзяоцю, подбирая помидор. — Переживешь же? Ответом ему стала неуверенная тишина. Самодовольно ухмыляясь, словно оставив за собой маленькую победу, лис развернулся всем телом к кухонной гарнитуре, с предвкушением вздыхая. Он тщательно вымыл овощ, потянулся за разделочной доской, что всегда стояла строго на своем месте, и, аккуратно положив помидор так, чтобы не потерять позже, принялся резво нарезать его. Ничего же сложного, не правда ли? Сколько раз Цзяоцю раньше отворачивался, чтобы отвлечься на разговор с Моцзэ, пока ловко орудовал ножом — не сосчитать. Так чем же это отличается от его нынешнего положения? Если готовка долгие годы была его единственной отдушиной, то почему же сейчас, лишившись чего-то крайне важного и как никогда нуждаясь в личном маленьком спасении, он должен был отказаться от неё? Ему просто стоило представить, что ничего не произошло: он все видит, вот несчастный красный овощ, вот острое лезвие в его правой руке, вот непривычно беспокойный Моцзэ под боком, — все почти как и всегда. Он делает один надрез, кладет половинку на бок, второй надрез, третий, слабый запах помидорного сока окутывает его, вводя в привычный транс, который так любил Цзяоцю, окунаясь в него с головой. Четвертый, пятый, шестой… И кухню заполняет звон уроненного на столешницу ножа и тихое шипение, смешанное с беззвучными ругательствами. — Цю! — обеспокоенно воскликнул Моцзэ, обходя лиса, хватаясь за его левую руку, видимо, рассматривая небольшой, но глубокий порез на фаланге среднего пальца. Цзяоцю поморщился, чуть грубовато вырываясь из чужой хватки. — Все нормально, — он медленно отошел, хмурясь и засовывая конечность под струю холодной проточной воды. Наверное, правильнее было бы обработать рану, позволить ассасину осмотреть её, забинтовать и оставить провальную затею в покое. Может, правильнее было бы дать Моцзэ взять все в свои руки и позаботиться о лисе. Но Цзяоцю не мог. Не сейчас. Не тогда, когда появился очередной еле уловимый шанс доказать себе, что не все потеряно. Что от него все еще есть прок. Мысли, которые он давил с самого пробуждения в палате, вновь настигли его, давя тяжелым весом куда-то на затылок, заставляя чуть сгорбиться. С того дня, когда Линша огласила диагноз, Цзяоцю ничего не мог делать самостоятельно: везде ему нужна была твердая рука помощи, которую услужливо протягивал Моцзэ, беспрестанно находясь рядом с приходящим в себя целителем. Он всегда поспевал подхватить запнувшегося мужчину или подать нужную ему вещь, которую тот не мог найти. Всегда, не спрашивая и не говоря лишнего, бросался к Цзяоцю в безусловной и безмолвной поддержке. И лису было приятно, безусловно, так приятно, что в уголках глаз унизительно скапливались незаметные слезы, но противный желчный привкус собственной немощности уже доводил его до тошноты. Хотелось доказать не другим, так самому себе, что слова, которые он говорил своим пациентам и свидетелем которых стал сам, имели смысл. Имели надежду. Слепота ведь — не приговор, правда же? — Цю, не стоит… — мягкий, понимающий голос донесся словно из далека, а на плечо легла знакомая ладонь. — Все нормально, — отчеканил каждое слово целитель и повел плечом, сбрасывая нежеланное прикосновение, так и не повернувшись лицом к Моцзэ. Может, повторяй он себе это почаще, то даже начал бы верить. Закрыв кран и вернувшись к столешнице, Цзяоцю, похлопав по ней, нащупал нож и вновь принялся за дело. Руки слегка потряхивало от осознания, что былая уверенность в своих силах сгорела, как маленькая спичка, а порез на пальце неумолимо отдавался колкой болью. И, кажется, кровь продолжала из него течь. Но целитель продолжал резать овощ, делал это так медленно, как мог, кончиками пальцев отстраняя лезвие. Тишина на кухне прерывалась неспокойными вздохами Моцзэ и глухим стуком ножа о доску. И с каждым новым отрезанным кусочком Цзяоцю все ближе и ближе оказывался к пониманию, как тщетны его попытки. Когда вторая половинка помидора была так же неспешно дорезана, лис отложил нож в сторону, обессиленно сжимая дрожащие руки в кулаки, опираясь ими о столешницу, громко, сбивчиво дыша. Переполнявшие его разочарование и ярость рвались наружу обжигающими всполохами, и целителю всерьез казалось, что еще чуть-чуть и он ударит близ находящуюся стену, чтобы успокоить остервенело бурлящую в гневе душу. Его шатало, мутило, в голове царил невообразимый хаос, кипевший от ненависти. Цзяоцю не хотел знать, к чему конкретно. Казалось, еще немного и он забудет, как дышать: бинты на груди словно затянули туже, и рваная рана вновь напомнила о себе. Осознание, что он вернулся к тому, с чего начинал: к собственному бессилию, подобному тому, что охватывало его в военные годы, — беспощадно пронзало насквозь. Его действия вновь не имели ни крупицы смысла. Чужие ладони опустились на талию Цзяоцю, приземляя, возвращая его в реальность. Моцзэ, прошептав что-то невнятное, уткнулся лбом в затылок лиса, глубоко вздыхая тому в загривок, отвлекая от охватившей паники невесомым поцелуем в шею. В ту же секунду целитель поник, расслабляясь всем телом, прижимаясь к груди ассасина в немой просьбе о помощи. Один он, как бы ни старался себя обмануть, не справлялся. — Может, присядешь? — будничный тон прошелся по коже слабыми мурашками, и Цзяоцю, чуть помедлив, кивнул. Его оттянули в сторону, усаживая на стул, выдвинутый с тихим скрипом из-за кухонного стола, и провели по распущенным волосам, пропуская их между пальцами. Тревожная тишина рассеялась, оставляя за собой терпимую тоску. Цзяоцю позволил другому перевязать не такую уж и серьезную ранку, сложил руки на стол, подпирая щеку кулаком, и раздраженно пробормотал что-то под нос. — Прости? — проговорил Моцзэ чуть поодаль, звеня доставаемой с полки посудой. — Я говорю, — Цзяоцю слегка обиженно бурчал, глядя в сероватую дымку пред глазами, — ты все еще не умеешь готовить. — Правда? — с сарказмом протянули ему в ответ, и лис готов был поклясться, что видит чужую ухмылочку. — Может в Верховные Старейшины подашься с такими знаниями? Цзяоцю фыркнул, устало улыбаясь, и бесформенно махнул в сторону издевающегося голоса. — Я волнуюсь, что ты сожжешь мою прекрасную кухню, — вообще, кухня была общая, но в такие моменты в лисе просыпалось шутливое собственничество. — Она не заслуживает твоего варварского отношения. — Мне приятно твое доверие, — раздалось над ухом, и целитель вздрогнул, не заметив, когда Моцзэ успел оказаться так близко. — Если так переживаешь, то мог бы сам рассказать мне рецепт. Цзяоцю недоуменно моргнул и мотнул головой туда, где, вероятно, стоял ассасин. — Как теневой страж Яоцина я неплохо справляюсь со следованием приказам, — серьезно отметил Моцзэ, хотя лису и слышалось что-то легкое и непринужденное в низком тембре. — Расскажи рецепт пошагово со всеми своими поварскими заметками, и я выполню его. Технически, готовить будешь ты, а я на время стану твоими руками. Ну и глазами. Лис нахмурился, задумываясь. Между прочими идеями, что роились в его голове, эта могла оказаться вполне удачной. — Тогда тебе придется слушать очень внимательно, — Цзяоцю расплылся в одной из тех улыбок, что походила на его прежнюю, будучи почти уверенным, что Моцзэ ответил на неё слегка приподнятыми уголками губ. — Будем делать из тебя повара-ассасина. Между тихим хихиканьем можно было услышать обреченное: «А у меня еще есть время отказаться?» Может, слепота действительно оказывалась в некоторой степени страшным приговором. Но для того, чтобы по запаху узнать, не переборщил ли Моцзэ с перцем, или чтобы в накатившем спокойствии слушать, как шкворчит масло на сковородке, плюющееся брызгами в дергающегося мужчину, Цзяоцю зрение было не слишком уж и нужно. Пусть у него и начинала болеть голова от мысли, что ассасин слишком много на себя берет.

***

Как бы Цзяоцю не старался смотреть трудностям в лицо и преодолевать их по мере всех своих сил, некоторые вещи никак не хотели даваться ему в руки. Но Моцзэ всегда оказывался в нужное время в нужном месте. Так, спустя пару недель усердной борьбы с новым укладом жизни, лис понял, что заплетать волосы вслепую почти невозможно. Тогда Моцзэ вызвался на помощь, подхватывая гребень из чужих рук. И это стало маленькой частью их рутины, на которую, возможно, Цзяоцю плевался ядом чуть меньше, чем на все остальное, что стало последствием его слепоты. Сначала, конечно, у ассасина выходило из рук вон плохо: волосы и пальцы путались в неумелых косичках, которые Моцзэ, на удивление целителя, знал как заплетать, а шпильки выпадали, не в силах держаться на том ужасе, что в первый раз мужчина гордо обозвал удачной прической. Лису не нужно было видеть, чтобы знать, что тот преувеличивает. Но время шло, а Моцзэ с каждым разом справлялся все лучше и лучше, каждый раз самодовольно подытоживая проделанную работу, позволяя Цзяоцю пощупать нечто, образовавшееся на голове. И целитель бы соврал, если бы сказал, что в глубине души не гордился такими маленькими победами, которые они разделяли в тишине гостиной. И даже если у лиса сосало под ложечкой от понимания, что он нагло тратит время ассасина, который и так без конца носится вокруг него прозрачной заботливой тенью, то он предпочитает об этом молчать. Так и сейчас. Цзяоцю сидел на полу в полурасстегнутой домашней рубашке, подтянув к себе колени, чтобы не упираться в стоящий перед ним кофейный столик, а Моцзэ сидел за его спиной на диване, мерно проводя гребнем по розовым волосам. За окном доносились людские разговоры и шум пролетающих грузовых яликов, а сквозь него светило яркое зенитное солнце, освещая гостиную, совмещенную с кухней, словно погружая пространство в теплую домашнюю дымку. Ассасин, казалось, почти медитировал, расчесывая Цзяоцю, бесконечно, раз за разом проводя по одним и тем же прядям. — Моцзэ? — тихо спросил лис, обращая на себя внимание. Вопрошающее мычание раздалось в ответ. — Я все узнать хотел, — Цзяоцю чуть запрокинул голову, направляя взгляд на ассасина, прекрасно зная, что помимо сероватой пелены ничего не увидит. Но не попытаться вовсе казалось ему кощунством, — откуда ты косы плести научился? С еле слышным фырканьем его голову вернули в изначальное положение, возвращаясь к былой деятельности. — Я не был единственным, кого держали ученики Санктус Медикус, — спокойно начал Моцзэ, вздыхая. — Девочка еще была, не помню её имени. Очередное пойло убило её всего за пару недель до того, как нас поймали Облачные Рыцари. Погрузившись в помутневшие от времени воспоминания, ассасин замолчал на пару секунд. — Она плела всем косички. Со скуки, просто так, её это успокаивало, — Цзяоцю услышал тихий смешок, представляя, как Моцзэ чуть мотает головой. Он делал так всегда, чтобы отогнать навязчивые мысли. — И других учила. Меня тоже. Целитель не нашелся с ответом. Каждый раз, когда Моцзэ упоминал года заключения и скитаний с Санктус Медикус, у него начинало свербеть в горле — это рвалось наружу переполнявшее его сожаление. — Я тогда один из своих шрамов получил. Тот что на правом предплечье, — Цзяоцю прекрасно знал, о чем он, и помнил, как в сочувствии расцеловывал длинную линию рубцовой ткани месяцы назад. — Дозорному что-то не понравилось в ней. Косички может не любил? Шутливый вопрос прозвучал слегка тоскливо. — Да и замахнулся кинжалом. Вот я на пути и встал, — выдохнул Моцзэ и принялся отбирать пряди для будущих кос. — Я никогда не стремился никого спасти, за свою жизнь цеплялся сильнее, но тело тогда само двинулось. Может совсем жалко девчушку стало, не знаю… Лис тихонько извинился за то, что вынудил мужчину вспомнить прошедшее. В ответ же получил легкий удар гребнем по макушке и дорисованную фантазией слабую улыбку. — Не говори глупостей, — в былом спокойствии сказал ассасин, завязывая первую резиночку, — это было давно. А старые шрамы для меня почти ничего не значат. Цзяоцю согласно вздохнул, секундой позже прикладывая ладонь к груди, — под подушечками пальцев прощупывались борозды медленно заживающих ран, оставшихся от когтей Хулэя. На самом деле, его всегда поражало то бесконечное безразличие, с которым Моцзэ относился к своим травмам. Потому что сам он так не мог: не мог не обращать внимание на только-только формирующиеся рубцы, рассыпавшиеся по коже после изнурительного путешествия на Лофу. Потому что после любого неудачного касания заживающие ранки начинали неприятно тянуть, а мысли невольно заполнялись нестерпимыми воспоминаниями, от которых к горлу подступал тошнотворный ком. Цзяоцю крови не боялся, конечно, нет, работа не позволяла, да и война закалила нервы, но мутная картинка собственного окровавленного тела, разодранной груди и перепачканных рук, на которые он бездумно пялился, падая в бессознательную предсмертную бездну, пускала по нему крупную дрожь, холодящим чувством расходясь до самых кончиков пальцев. Он помнил, как на грани сознания переживал, печально шутя, каким, наверное, противным станет его состояние к тому моменту, как его найдут. Последнее, чего ему тогда хотелось — чтобы Моцзэ увидел его бездыханное изуродованное тело с потухшими, смотрящими сквозь него глазами. Тогда, лежа на последнем издыхании, он бессознательно сочувствовал ассасину, посылая немое извинение в пустоту. Но он жив — он старается об этом не забывать, хотя до сих пор верилось ему в это, честно признаться, с трудом. И теперь, заместо мертвого тела Моцзэ изо дня в день смотрит на такое же уродливое и израненное, только живое и вполне дышащее. И Цзяоцю не был уверен, была ли сложившаяся ситуация сильно лучше. Потому что он не знал, не мог представить, насколько все было действительно плохо. Конечно, он мог нащупать раны — это было довольно просто, учитывая, что они рассекают собой его грудь и живот слева направо, но их состояние и внешний вид оставались для целителя загадкой. Воображение дорисовывало всевозможные ужасы, которые лис насильно прогонял, не желая надумывать сверх того, что уже с раздражающим жужжанием роилось в голове. Узнать, что же с ними на самом деле, было настолько же страшно, насколько любопытно. И, возможно, пара идей и закралась в его мысли, но… — Готово! — внезапный возглас Моцзэ резко вырвал Цзяоцю из размышлений, заставляя на секунду забыть, где он и что происходит. Точно. Его же тут заплетают. А ведь что-то внутри подсказывало, что сегодня у ассасина вышло очень даже хорошо… — Если бы я спросил у той девочки… И вдруг одна из идей загорелась в голове яркой немигающей надписью. — Моцзэ, — лис столь же неожиданно перебил мужчину, вставая на ноги и оборачиваясь к нему. Он почти почувствовал чужой обеспокоенный взгляд, быстро пробежавшийся по нему, и вздохнул. Цзяоцю не мог представить, насколько все было плохо. Но он же всегда мог спросить, правда ведь? — Как выглядят мои раны? И в гостиной воцарилась тишина. Лис почти позволил себе начать жалеть, что задал столь глупый вопрос, но его прервали тихий облегченный выдох и руки, откинувшие гребень на кофейный столик и обнявшие его вокруг бедер. — Переживаешь? — легкий кивок от Цзяоцю был встречен понимающим мычанием. — Они не уйдут бесследно, Цю, кому как не тебе это знать. Но, видимо, мазь госпожи Линши делает свое дело. Шрамы выйдут намного лучше всех моих вместе взятых. И только целитель хотел начать излюбленные возмущения, на счет почти идеального состояния чужих отметин, как вдруг понял, что тот имел в виду. Ох. — Вот именно, что «ох», — серьезно подытожил Моцзэ, вставая с дивана. — Цзяоцю, я волнуюсь за тебя не меньше, чем ты сам. И если бы там было что-то жуткое, ты бы об этом узнал. Ты же из нас двоих целитель. Наверное, это было именно то, что нужно было услышать лису. Он, чуть помедлив, без лишних слов обнял ассасина, утыкаясь лбом тому в плечо. Переживания слегка поутихли и стыдливо осели внутри, на время отпуская жертву из своих лап. Хотя бы на время позволяя Цзяоцю вдохнуть чужой запах чуть более расслабленно, чем обычно, и не цепляться за чужие одежды в потерянном отчаянии. Ответ Моцзэ облегчал своей простотой, и целитель был ему безмерно за это благодарен. Из них двоих хоть кто-то должен был сохранять спокойствие. — И теперь ты мне должен ответ на вопрос, — Моцзэ провел рукой по розовым волосам, влюбленно рассматривая ухоженные прядки. Лису все еще не нужно было зрение, чтобы додумать такое. — Почему распущенные? Может пучок попробуешь? Тебе пойдет. Цзяоцю поразительно громко фыркнул, затрясшись в тихом смехе. — Моцзэ, по традициям лисьего народа заколотые в пучок волосы – признак помолвки или замужества. Мужчина ойкнул. — …Но тебе все равно бы пошло, — пробормотал он, неуклюже отстраняясь и утягивая лиса в сторону кухни. — Это предложение? — удивленно хохотнул Цзяоцю, все еще заходясь в мягких смешках, всеми фибрами души чувствуя чужую неловкость. — Я подумаю. И потом, сидя за столом, в любовных издевках наслаждаясь смущением всегда невозмутимого Моцзэ, лис как никогда понимал, как сильно ценит чужие старания. Как сильно ценит его ободряющую хватку на плече, как ценит легкие поглаживания по спине, как ценит помощь, которой его одарили. Пусть от них целитель и начинал давиться каким-то знакомым, пока невнятным чувством, а то, что отзывалось болью изнутри, трескалось все сильнее. Он обязательно подумает об этом позже.

***

Цзяоцю всегда говорил, что прошлое никогда не уходит бесследно, и иногда оно выбирает кошмары, как личный вид пыток. Но, Эоны, как же давно они его не настигали. Лис не был уверен, где находится. Опять. Его окружала бесконечная тьма, густая, почти осязаемая. Абсолютная тишина давила на барабанные перепонки. Он пытался осмотреться, сощуриться, увидеть хоть один мелкий проблеск света в неизведанной дали. Тщетно. Он попытался сделать пару шагов вперед, морщась от внезапно раздавшегося странного хлюпанья. Ходить удавалось с трудом. Он взглянул вниз, с громким прерывистым вдохом пугаясь собственных ног, увязших в столь же темной, как и все вокруг, жидкости. Она не хотела пускать его дальше, обвязав по щиколотки. Он попытался сделать еще хоть один шаг — по поверхности прошлась еле заметная рябь, но двинуться ему не удалось. Ни на единый сантиметр. Цзяоцю попытался дотронуться до неизвестной субстанции и потянулся к ней руками. От открывшегося вида по спине прошелся холод, а первобытный ужас встал поперек горла, сковывая все тело. По самые предплечья его руки были испачканы чем-то багровым и липким, слабо склеивающим пальцы, и в нос тут же ударил знакомый металлический запах. Лису показалось, что его вырвет. В панике он начал с силой тереть кожу, пытался смыть кровь — он опустил руки под темную жидкость, но та лишь сильнее измарала их, окрашивая некогда белоснежные рукава в отчетливый красный цвет. Кровь. Его повсюду окружала кровь. — Не получается, да? — насмешливый женский голос раздался перед ним, вынуждая резко поднять голову. Три знакомые фигуры глядели на него нечитаемым взглядом. Мужчина из Комиссии по балансу, пилот ялика и Облачный Рыцарь, облаченный в доспехи. Цзяоцю помнил всех троих. Помнил, как в немом крике о помощи подходил к ним, в надежде на понимание. И помнил, как Хулэй и Мок Ток свернули шеи бедным гражданам Лофу Сяньчжоу, превращая их в безвольные мешки с костями, показательно кидая их к ногам целителя. — Каково быть убийцей, Цзяоцю? — пилот ялика вышел вперед, скрестив руки на груди, смотря в глаза потерянного лиса. — Я… — Хочешь сказать, что не ты убил нас? — влез исполнитель Комиссии по балансу, снисходительно склоняя голову к плечу, словно разговаривая с ничего не понимающим ребенком. — А по чьей же вине борисинцы лишили нас жизни? — Я не… Цзяоцю сглотнул. Слова не шли наружу, подло вертясь и скача на языке, вынуждая проглотить их обратно. Ему нужно было что-то сказать. Он обязан был открыть рот и сказать, что он не убийца. Он же никого не убивал, нет, не мог. — Я целитель… А не убийца. Звонкий женский смех рассек пространство. Но лис не знал, что же сказать еще. Все же было так просто — он не убийца, конечно, нет, он не может быть им. Но что-то сдавило его грудь, не давало ему произнести хоть каплю того разумного и логичного, что рождалось в голове. Его придавило простым вопросом к самому себе. …А точно ли он не убийца? — Глупый-глупый лис! — Рыцарь стянула с головы шлем, и на Цзяоцю взглянула молодая девушка, растянувшая губы в издевающемся оскале и снисходительно сложившая брови домиком. — Ты так жалко оправдываешься, что даже я вижу в твоих глазах сомнение! Да ты же и сам знаешь, что мы правы! Мы просто говорим тебе эту правду в лицо. Трусливый-трусливый лис...! — Я не трус! — гаркнул целитель в ответ, перебивая Рыцаря. — Я не мог знать, что Хулэй посмеет убить кого-то средь бела дня! — Как же не мог? Мог! Ты мог об этом подумать! — девичий голос звонко раздавался в темноте, будто окружая Цзяоцю со всех сторон, не оставляя тому ни пути на отступление. — Ты мог подумать и не подвергать невинных граждан опасности! Ты мог справиться со всем сам, но нет же, ты решил впервые за долгое время побыть эгоистом и воззвать к помощи! И вот, чем это обернулось. Вмиг, стоявшие позади Рыцаря мужчины неестественно изогнулись и с громким всплеском упали замертво. Лис в смятении смотрел на приближающегося Рыцаря, как никогда желая сдвинуться с места, к которому будто прирос. Но не мог. Потому что в чужих словах он слышал смысл. Слышал то, о чем и сам думал бессонными ночами, обессиленно пялясь в потолок. — Да и какой же из тебя целитель? Целители лечат, жизни спасают! — а девушка не унималась, оказываясь почти вплотную к нему, тыкая ему пальцем в грудь, откровенно насмехаясь. — А ты не то что других спасти не смог: ни на войне, ни сейчас, – ты и себя-то вытащить не можешь! Да от тебя же пользы теперь, как от кинзы в блюде! Слепой и побитый мешаешься под ногами, умоляя о помощи, потому что сам уже ни на что не способен! Да ты же стал обычной обузой! Цзяоцю сглотнул и разнесшийся эхом звук показался ему оглушительным. В ушах набатом отдавалось колотящееся сердце. Он внимал чужим словам, пораженно глядя в бесцветную радужку, и чувствовал, как что-то маленькое, колющееся острыми шипами прорастает внутри. — Даже не пытаешься отрицать? О… Ты ведь понял меня, правда? — Рыцарь захихикала, опуская ладонь на его плечо. Как будто он мог поверить, что она его приободряла. — И мало того, что ты убил нас троих… Сейчас ты ведь медленно убиваешь и своего любимого человека. Моцзэ же его зовут, так? Цзяоцю против своей воли кивнул, чувствуя как зрение слегка мутнеет. К нему подступили слезы. Толстый шипастый стебель пророс еще выше, пуская корни все глубже и глубже. — Плакать собрался? Да поздно уже, — девушка сочувственно помотала головой и фыркнула. — Ты уже убиваешь его, медленно убиваешь каждую его клеточку. А знаешь почему? Потому что стал для него непосильным, недвижимым грузом. Он вечно таскается с тобой, как с младенцем, боясь, как бы ты не поранился о стоящую рядом тумбочку! Он тратит на тебя все свое время, тратит свою жизнь на беспомощного инвалида, и все это бесполезно! Ты же не думаешь, что ему это в удовольствие? Ноги Цзяоцю задрожали, становясь ватными, роняя лиса на колени перед Рыцарем. В панике он взглянул на покрытые кровью руки и не смог произнести ни звука. Только кроткий выбившийся из легких выдох. Девушка нависала над ним, заливисто хохоча. Целитель неожиданно для себя ухмыльнулся. Ну конечно… «Я никогда не стремился никого спасти, за свою жизнь цеплялся сильнее, но тело тогда само двинулось. Может совсем жалко девчушку стало, не знаю…» — слова раздались эхом, на миг отрезвляя лиса. — Жалость… Все же из жалости, да? — Догадливый лис, — она легонько ткнула в него носком ботинка, — конечно, из жалости! Из чего же еще? Из любви?! Сам себя-то не обманывай. Для него ты лишь жалкий, потерявший ценность балласт... Но что самое страшное – он же не оставит тебя, естественно нет, позволить себе не сможет. Ведь ты первый, кто его полюбил! Искренне так, по-противному сопливо полюбил! Цзяоцю позволил себе на секундочку приподнять уголки губ, но чужой возглас прервал его, заставляя поднять голову. — Чему ты радуешься? Ты прекрасно же знаешь, чем это кончится! Вся эта пляска вокруг «любви»! Ладно мы, к Эонам нас! Убил трех гражданских, с кем не бывает! Даже у целителей бывают плохие дни, я понимаю. Но его же однажды тоже не хватит. Одним днем он отдаст тебе больше, чем в нем когда-либо было. И что ты будешь делать? — О чем ты… — Не делай вид, что не понимаешь. Он ходит за тобой хвостиком и думает только о тебе! О твоей безопасности и невредимости! Однажды, из-за тебя он напрочь забудет об осторожности, о себе, и держать на руках бездыханное бледное тело будешь уже ты! Раздался звонкий треск. Что-то с грохотом начало рушится. — И что же это? Не выдерживаешь? Не хочешь верить? Да ты можешь и сам взглянуть! Внутри-то ты уже все понял! Рыцарь махнула рукой за спину Цзяоцю, напуганного и потерянного. Ему казалось, что вот-вот земля уйдет из-под его ног. Он резко обернулся. И понял, что охвативший его ранее ужас не мог сравниться с тем кошмаром, который настиг его сейчас. В метре от него лежал Моцзэ, его дорогой и бесценный Моцзэ. Его голова была повернута на лиса, а глаза бездушно смотрели сквозь него, потеряв свой блеск. Целитель знал, чьи это глаза. Глаза мертвеца — потускневшие и пробирающие до дрожи. Цзяоцю вмиг подорвался с места, на коленях подползая к телу, бросаясь к нему через необъятный океан ставшей совсем черной жидкости, чтобы охватить руками чужое лицо, пачкая его в крови. Голова поддалась без сопротивления, позволяя в испуге ощупывать, оглаживать, оставлять грязными большими пальцами алые следы на щеках. Цзяоцю не хотел верить. Он тихонечко позвал Моцзэ, склоняясь над ним, стараясь вдохнуть чужой запах, надеясь, что это все — плохая, отвратительная шутка. Но в нос закрался только сладковатый шлейф, который был как ничто другое знаком целителю. Сладковатый трупный запах. Лис в отчаянии закричал. — Что ты сделала?! — Темное пространство затряслось, грохот вдалеке вторил надорванному голосу. — Что я сделала? Что ты сделал! — от девичей не сходящей насмешки у Цзяоцю скрутило живот и он покрепче прижал к себе ледяное тело. — Это ты его убил! Это из-за тебя его окровавленное тело будет лежать пред твоим взором! — Нет… Нет же! — Да, Цзяоцю! Пора смириться! — голос Рыцаря звучал из ниоткуда и отовсюду одновременно. — Ты так и не изменился. Ты так и остался бессильным, бесполезным, глупым лисом! И ты никак не хочешь это признать! — Нет-нет-нет-нет… — Да, Эоны тебя подери, да! Ты выжил, Цзяоцю! Ты даже умереть нормально не смог! Но что из этого вышло? Разве много радости? Только горечь и муки! Ты стал бременем! И из-за этого пострадают другие! Из-за твоей беспомощности будут страдать все, кто тебя окружает! Цзяоцю не был в силах её слушать, но и убежать никуда не мог. Что-то с громким треском упало позади. Правда и понимание накрыли его густой, марающей все его существо кровью. Он чувствовал, как она бесконечно впитывается в его кожу, в душу, очерняя, пачкая, наконец давая понять, что его ждет. Моцзэ все еще лежал на его руках. Но теперь в его пустом взгляде, казалось, плавало что-то еще. Настолько же прозрачное, какой стала его посиневшая кожа. Разочарование. И ненависть. Безмолвное обвинение. И Цзяоцю понял, как сильно заслужил это нарастающее отвращение в чужом взгляде. Следующей волной его накрыла безразмерная, всепоглощающая вина. Жидкость, окружавшая его, начала подниматься, забирая за собой в глубины тело Моцзэ. Целитель, давясь окатившей паникой, от безысходности попытался прижать ассасина к себе, не желая терять его в бездонном кровавом море, но опутавшие чужие конечности темные-темные путы вырвали Моцзэ из его рук. — Моцзэ! — Цзяоцю повалился вперед, стараясь хоть кончиками пальцев ухватиться за его одежду. Бездонная пучина утащила его вглубь. Из груди не рвалось ничего, кроме его имени. — Моцзэ! — Да не зови ты его! — Рыцарский крик острыми когтями прошелся по позвоночнику, парализуя лиса. — Отпусти! Перестань тянуть его в эту бездну за собой! Перестань быть эгоистом и пойми, что ты только портишь ему жизнь! Ты убиваешь его, оставаясь с ним! Медленно, по кусочкам заставляешь распадаться, сгорать ради тебя в пепел! И дальше во всех его несчастиях будешь виноват ты и только ты! — Нет… — Смирись, Цзяоцю! Будь взрослым! Ты обречен, у тебя нет другого выхода! Вбей же наконец что-то настолько очевидное в свой необъятный ум! — Нет, ни за что… — Да, Цзяоцю! Это то, что ты заслужил! — Нет! — Да, Цзяоцю!!! Жидкость все поднималась и поднималась, сковывая лиса по рукам и ногам. Липкая субстанция поглощала его, заливалась в уши, рот и нос. Везде металлический привкус и тошнотворный смрад. Цзяоцю тонул. Тонул в крови тех, кого убил целитель из-за своей же глупости и никчемности. Кровь затекала везде, куда могла добраться: пищевод, желудок, кишечник, легкие. Его разрывало изнутри, дышать стало невозможно. Взгляд застелила багровая пелена. Издалека продолжал доноситься голос, погружавший его на дно все сильнее и сильнее.

Цзяоцю. Глупый Цзяоцю.

Цзяоцю! Цзяоцю!

ЦЗЯОЦЮ.

И внезапно все прекратилось. Лис с громким криком подскочил на месте и глубоко, рвано вдохнул, заглатывая столь нужный воздух. Казалось, утягивающая на дно пучина исчезла, испарилась, даруя ему свободу. Но он не знал, где он. Сердце все еще с силой колотилось в груди, а темнота вокруг никак не рассеивалась. Но теперь Цзяоцю не видел ничего. Ни Рыцаря, ни себя, ни своих покрытых кровью рук. И не слышал абсолютно ничего, кроме нескончаемого шума и треска, вертящегося вокруг плотным облаком. Словно он все еще там, в тех смертельных глубинах. Там, где ему открыли глаза на правду. Мысль, что это еще не конец, закралась в сознание и заставила в страхе вздрогнуть. И, почему-то, отдалась теплом в плече. Цзяоцю замер. Тепло в плече сменилось на тепло в груди, словно его медленно по ней поглаживали. Потом на спине. Затем снова на плечах. И так по кругу. Шум медленно начал стихать, позволяя услышать тихий-тихий зов. Зов знакомого низкого голоса, сочащегося беспокойством. — Цю, Эоны, Цю! — еле слышимый на периферии возглас обратил на себя внимание лиса, ощутившего внезапный жар во всем теле. Кажется, его обняли. — Это всего лишь кошмар, Цзяоцю. Кошмар? …Так ему это приснилось. — Слушай мой голос, Цю, — ассасин не унимался, усердно стараясь вытащить Цзяоцю из той пропасти, в которую того сбросил собственный рассудок. — Ты в порядке. Ты у себя дома. В своей постели. Я рядом, Цю. Лис старался прислушаться к Моцзэ, концентрируясь на его словах. Он начал чувствовать обхватывающие его руки и легкий вес чужой головы на плече. Начал слышать прерывистое приглушенное дыхание. И свое, и чужое. — Ты в безопасности, Цзяоцю. И этих слов было достаточно, чтобы резко выдернуть целителя из полусознательного состояния наружу. И достаточно, чтобы Цзяоцю вновь против своей воли расплакался, утыкаясь носом в грудь Моцзэ, аккуратно уложившего его обратно на кровать. Расплакаться, цепляясь за него, понимая, что, пока еще, ассасин жив и обнимает его в ответ. Пока что у Цзяоцю есть время все исправить. Но они не поговорят об этом позже: лис будет отмахиваться, натягивая «рабочую» улыбку и отшучиваясь, а ассасин будет со вздохом умолкать, откладывая расспросы на потом. Они не поговорят об этом, потому что Цзяоцю знает, что говорить тут не о чем. Потому что в эту ночь он действительно принял разбивающую сердце правду. Потому что он не хотел стать убийцей для еще одной невинной души. Потому что он не хотел стать убийцей для Моцзэ.

***

С тех пор Цзяоцю загорелся идеей найти способ отплатить Моцзэ за доброту и напоследок расплатиться за все проблемы, что принес. Но время шло, и с ним неохотно приходило понимание, что за такое не расплатишься. А сознание так и продолжало разъедать его изнутри. Моцзэ всегда был рядом — это устоявшееся утверждение, которое недавно принял Цзяоцю, пусть и подавившись виной, на которую ему открыли глаза. Моцзэ всегда был готов помочь, Моцзэ готов был бросить все, чем занимался, только чтобы Цзяоцю проще жилось. И тогда лис стал искать что-то настолько же ценное, как та бесконечная забота, которой его окружили: ему хотелось вернуть это «что-то» в ответ. Но вскоре он понял, что эти тщетные поиски абсолютно не имеют смысла. Потому что Моцзэ уже сделал больше того, что целитель когда-либо заслуживал. И ведь, если так подумать, началось все с малого. За такое можно было отплатить искренней благодарностью и парой ужинов за свой счет. Но с течением времени, с течением уже полутора системных месяцев, это «малое» слепилось в огромный, липнущий ко всему ком, который, кажется, и придавил Цзяоцю, когда тот осознал безвыходность ситуации. Потому что эти мелочи невозможно было сосчитать до конца. А, соответственно, и цену им назвать сложно. Глупый-глупый лис. Ведь эти скромные мелочи были везде с самого первого дня его, Цзяоцю, пробуждения: теплая ладонь на плече, не дающая утонуть в самом себе, приободряющий шепот над ухом, тихие глупенькие шуточки по поводу и без. Именно с этого все началось. С простого беспрестанного присутствия. И это уже было много! А продолжилось беспокойством о здоровье. Пусть навыки Моцзэ в кулинарии и были скудны и оставляли желать лучшего, но тот, кажется, плевать хотел на все это «лучшее» и до последнего усердно старался следить за чужой диетой, — ты же не думаешь, что ему это в удовольствие? — готовя только то, что лису было позволено Комиссией. Потому что шутки с отказавшими почками и печенью плохи — Цзяоцю и сам был в курсе, ведь грош цена ему как целителю, если б не знал. Но, Эоны — свидетели, эта диета потихоньку начала убивать его изнутри: острая пища оказалась строжайше запрещена в употребление. Атрофированные за время войны вкусовые рецепторы, ныне реагировавшие только на перечный жар и вкус, с издевкой помахали лису, напоминая о себе, когда тот впервые глотнул постный суп. Безопасно для пошатнувшегося здоровья и совершенно безвкусно — противно. Но и тут возник Моцзэ! Луч света в непроглядной темени его слепоты, из кожи вон лезший, чтобы сделать блюдо менее пустым: здесь рецепт подслушал, там в книжке прочитал, туда новую приправу и побольше соли, сюда меда и молока, — но, конечно, все только с разрешения Цзяоцю. А тот, скептично подняв бровь, разрешал. И, пробуя новую попытку ассасина превзойти своим творением повара-целителя, лис мог поклясться, что взаправду чувствовал оседающий на языке сладковатый привкус заботы. И внутри правда становилось чуть менее пусто. Хотя это слабое ощущение и оставляло за собой длинный липкий след на душе: не могло иначе. Цзяоцю слишком сильно обременял другого ради какого-то жалкого вкуса… И ведь, если бы не его немощность, он мог бы справиться и сам. А затем, внезапно, лис вновь оказался у плиты. Под чужие переживания и собственный страх, но оказался, начиная понемногу помогать Моцзэ и привыкать к новым ощущениям, к ориентировке по запаху и кончикам пальцев, которыми он ощупывал поверхности вокруг. Прогресс шел медленно: лис обжигался, резался, стукался о дверцы кухонных шкафчиков, разбивал тарелки и бесконечно извинялся, — но прогресс был. И был он так ошеломительно приятен для Цзяоцю, которому впервые показалось, что депрессивная стагнация его отпустила, что одним днем он на радостях умудрился приготовить поразительно маняще пахнувший стейк, позже гордо отдавав его Моцзэ, не имея возможности съесть его самому: диета, чтоб её. Но чужое мычание, полное наслаждения, и почти интимное признание, что ассасин скучал по его блюдам, — для него ты лишь жалкий, потерявший ценность балласт... — стали для лиса лучшей наградой и похвалой. Но пришедшее в моменте осознание, как много сил Моцзэ потратил, чтобы вытерпеть все неудачи целителя на этом бессмысленном пути, потушило только родившийся огонек радости с жалобным шипением. После готовки, мелочи перешли в другое русло: Моцзэ вызвался обрабатывать его раны. Неважно, в каком те были состоянии, неважно, как сильно цеплялся за него Цзяоцю, когда пронзительная боль расходилась по его груди и плечам — каждый порез, каждый укус, оставленный на бледной лисьей коже, были тщательно промыты, перевязаны и поцелованы. И так по несколько раз за системный день, без единой нотки недовольства в атмосфере. И в который раз целитель убеждался в весомости услышанных в бездне кошмара слов. Затем Цзяоцю заметил, что Моцзэ не отходит от него ни на шаг. Не то чтобы данный факт был как-то удивителен и мог обозваться одной из тех мелочей, но с тех пор, как лис потерял зрение, он потерял и возможность быстро брошенным взглядом находить спрятанную в тени чужую фигуру. Это бесконечно удручало. Хотя теперь найти её получалось не только по запаху, но и по тихим щелчкам пальцами, которые Моцзэ с недавних пор начал издавать, чтобы лишний раз не пугать целителя внезапными появлениями, — он вечно таскается с тобой, как с младенцем, боясь, как бы ты не поранился о стоящую рядом тумбочку! И от этого маленького осмотрительного беспокойства у Цзяоцю свербело под ложечкой. И ведь вновь он доставляет Моцзэ лишние неудобства. Вновь заставляет тратить лучшие годы на… Инвалида. Но вопреки мыслям, которые без конца пожирали лиса, лезли изнутри, стучались из грудной клетки неспокойными вздохами, ассасин продолжал ходить за ним по пятам, — он ходит за тобой хвостиком, — без конца оказываясь в нужном месте в нужное время. Он помог Фэйсяо нанять помощника из Комиссии по алхимии, чтобы Цзяоцю мог вернуться к работе целителя: несмотря на слепоту, знания, которыми он обладал, были невероятно ценны, да и опыт работы не отнимешь даже неудавшейся смертью. Он помог Цзяоцю справиться с кошмарами: стал иметь в ящике благовония, прописанные Линшой, и никогда не жалел времени, чтобы зажечь их среди ночи, сразу после возвращаясь в кровать, прижимая дрожащего лиса покрепче. Он беспрестанно помогал Цзяоцю вновь стать собой, помогал тому выбраться из ямы, которую самому себе и выкопал, словно это был его долг. И лис стал как никогда понимать, что имела в виду Облачный Рыцарь в его сне. Ему так хотелось помочь Моцзэ в ответ. Хоть словом, хоть действием — чем угодно. Но мужчина лишь отнекивался, отмахивался от вопросов о его состоянии дежурными фразочками, говорил, что он уже давно в норме и пострадавший из них двоих — не он, — конечно, из жалости! Из чего же еще? Из любви?! И хоть Цзяоцю более не мог видеть чужого лица, с недавних пор, когда Моцзэ начинал говорить, он стал обхватывать ладонями его щеки, класть пальцы на острые черты, чтобы почувствовать, как тот морщится и грустно улыбается, спокойно отвечая, почти искренне и убедительно. Но в этой мелочи целитель чувствовал ложь. Маленькую такую, тихонечко звенящую ложь. И от этого становилось в разы противнее. Потому что, похоже, он настолько потерял свою ценность и значимость, что ему больше не позволено узнать, как именно себя чувствует всегда неразговорчивый Моцзэ. Ни увидеть, ни почувствовать, ни услышать — только проглатывать «позволенную» ему долю правды. И ненависть, ранее обращенная в никуда, стала тыкаться в Цзяоцю холодным носом, ластясь к обреченному бесформенным тельцем. Ненависть к себе и к тому, на что он обрек любимого человека. Поэтому, когда Моцзэ, раненый, оказался в его кабинете, протягивая кровоточащее предплечье для перевязки, лис задохнулся ужасом. С тех пор как Цзяоцю лишился зрения, его перестали брать на задания без острой надобности. И, конечно, он не имел права обижаться, ведь он так или иначе бы мешался под ногами. Но это также означало, что у генерала Фэйсяо и её теневого стража, чуть что рвущихся в бой, не было никого, кто одергивал их от поспешных решений. И теперь целитель пожинал плоды своего бессилия и отсутствия, аккуратно ухаживая за предоставленной ему поврежденной конечностью. Видеть пострадавшего от чужих рук и лап Моцзэ всегда было невыносимо — не видеть его вовсе было еще хуже. Цзяоцю старался действовать так осторожно, как ему позволяла сковавшая его взволнованность, напевая под нос незамысловатую мелодию. Он всегда это делал, чтобы отвлечь маленьких перепуганных пациентов от происходящего. Правда сейчас он не был уверен точно: отвлекал он Моцзэ, видя в нем покалеченного ребенка, или себя. Бинты медленно обматывали руку ассасина, сидящего неподвижно и беззвучно, почти пристыженно. Если бы не металлический запах и рана под пальцами, Цзяоцю бы может и не понял, что ассасин находится рядом. Тот лишь еле-еле ощутимо дрожал, и целитель ради развлечения попытался выдумать его скривленную гримасу. Но заместо спокойного и невозмутимого лица, оно почему-то представилось ему полным усталости, понурым и слегка похудевшим. Цзяоцю сглотнул. Тело перед ним еще разок вздрогнуло. — Больно? — Ответом послужило молчание. Как и всегда. И этот остро ощутимый на коже пронзительный взгляд синих глаз. Лис чуть ускорился, внезапно захотев поскорее покончить с перевязкой. Он как раз делал последний оборот, расслабленно выдохнув, как по случайности отвлекся на раздавшийся откуда-то за дверью стук и слишком сильно надавил на пострадавшую руку. — Ай… — Цзяоцю резко поднял взгляд на Моцзэ, надеясь, что смотрит ему точно в лицо. — Если болит, то так и скажи, — он начал тихо причитать, отрезая бинт. — Какой смысл в том, чтобы терпеть боль? Столько тебя знаю, а привычки все одни и те же. Он чуть помолчал, откладывая все, что держал в руках на столешницу, и вздохнул. Он чувствовал чужую дрожь, не зная — от холода она или стыда. А, может, от раздражения? Цзяоцю не догадывался, о чем он задумался, когда его тело двинулось само, будто на проснувшемся в нем неизвестном инстинкте, снимая с себя пиджак и накидывая его на голые плечи ассасина, лишенные привычного плаща, и прижимая его к ним горячими ладонями. Дрожь вмиг унялась, а тишину рассек нечитаемый выдох. Цзяоцю замер вместе с ним. — Я не хотел, чтобы ты волновался, — тихо-тихо проговорил Моцзэ, похоже, посильнее укутываясь в чужую одежду. — Думаешь не выдержу? — грустно хохотнул лис в ответ, уже собираясь взять бинты и ножницы и отнести на место. — Да. Согласие прибило Цзяоцю к полу. Рука не двинулась дальше ни на сантиметр. Чужой голос казался стальным, тверже и холоднее обычного. — Для тебя и так уже слишком много… Всего. Ты и так уже… Возможно, Моцзэ и сказал что-то еще, да только целитель его уже не слышал. Он, медленно осознавая чужие слова, спустя минуту осел на пол перед ассасином, утыкаясь лбом в его острые колени, игнорируя сыпавшиеся сверху беспокойные вопросы. Думать о собственных изъянах и недостатках, вариться в густом киселе из собственной неуверенности и ненависти — это одно. Это можно было засунуть подальше и забить этот колодец досками. Получать всему, вертевшемуся в голове, с насмешкой прыгавшему в груди, подтверждение — совсем другое. А получить его от человека, за жизнь которого он беспокоился сильнее своей и которого до беспамятства любил, было еще и больно. Было больно узнать, что Моцзэ тоже осознал его, лиса, несовершенство и бессилие. «Ты и так уже…» — нетрудно было догадаться, что скрывается за неуслышанным целителем продолжением. «Ты и так уже бесполезен», «ты и так уже доставил мне немало хлопот». «Ты и так уже стал для меня обузой». Всего пара слов, всего пара простых фраз, и Цзяоцю уже не в состоянии выдавить из себя ни звука, молча, обреченно пялясь в темноту собственных глаз. Всего пара слов, и он мирится с этой очевидной мыслью. С той, которую ему вбила в голову девушка его кошмара. Он просидел так недолго. Он чувствовал, как что-то эфемерное продолжает трескаться в груди, распадаться, ему казалось, что от этого «чего-то» остались лишь смехотворные крупицы. Он сидел, чувствуя, как его с жалостью гладит по голове Моцзэ, не говоря ни слова. Потому что говорить тут, как и раньше, не о чем. Цзяоцю и так уже израсходовал тот запас заботы, что ему полагался. Сейчас все, что он делал — лишь изничтожал ассасина, отбирая больше, чем тот мог дать. И он обязан был это остановить. Только не знал, как и когда.

***

Конец настал тогда, когда Цзяоцю был особенно уязвим. Но, в прочем, он и так знал, что этому «чему-то» давно пора обрушиться. Только не знал он, что это будет так оглушительно и непредсказуемо. Спусковым крючком беспрестанно заряженного ружья стала очередная паника лиса, накрывшая, может, не сильнее всех остальных, но подтолкнувшая его к краю и беспощадно сбросившая с него. Он помнил, как его самозабвенно целовали, пока он сидел на краю кровати. Моцзэ только-только вылез из вечернего душа, пуская по дому клуб пара и аромат любимого шампуня. Ассасин что-то прошептал тогда, подходя к Цзяоцю, обхватывая лицо еще влажными руками, прижимаясь к расплывшимся в утомленной улыбке губам своими. За первым поцелуем последовал следующий, второй, третий, — лис закинул руки за его шею, притягивая мужчину поближе. У Цзяоцю кружилась голова от чужого вкуса на языке, от запаха, игриво закравшегося в нос, и тогда он на секундочку подумал, что может себе позволить в последний раз поддаться той волне наслаждения, что прошлась электрическими разрядами у него по позвоночнику, заставляя хвост слегка вилять. И, может, своим телом и любовью он сможет хоть чуть-чуть отплатить Моцзэ. Но затем тот повторил за целителем, сложив ладони тому на шею, слегка сжимая, царапая загривок короткими ногтями. И Цзяоцю застыл. Застыл, вспоминая. Вспоминая лапы борисинцев на плечах и шее, впивающиеся острыми когтями в плоть, вспоминая их зубы, укусы, оставленные на нем, чтобы испить его крови. Вспоминая Хулэя, держащего его пред своим лицом, вцепившись в волосы целителя на затылке, вспоминая зловонный смрад пасти, ставшей ему смертью, почти отправившей в глубины Небытия. Формирующийся на плече шрам от острых клыков заныл. — Ты чего…? — Моцзэ провел носом по линии подбородка, горячо выдыхая. — Я соскучился по тебе, Цю. Цзяоцю затошнило: застывшая в сознании картинка изуродованных тел невинных жертв, мерзостей с окровавленными зубами не пропадала. Он хотел попросить ассасина остановиться. И знал ведь, что тот послушает. Или хотел сказать, что все с ним в порядке. Или ничего не говорить и молча ответить на поцелуй, вновь оказавшийся на его губах. Что угодно, только бы выдавить хоть словечко. Но не мог. Поперек горла встал знакомый ком, а озноб, прошедшийся мурашками по телу, вздернул лиса. И только он почувствовал, как холодные ладони Моцзэ, нависающего над ним, проходятся по его груди и животу, тянуться туда, куда им положено, целитель ощутил, как что-то стекает по его лицу. Сначала ему показалось, что это капает вода с мокрых волос ассасина, и почти смог отвлечься на эту прохладу, но глаза начало знакомо щипать, а ласка чужих рук прекратилась с тревожным вздохом. Он просто плачет. Опять, Эоны его подери. Опять он не может сдержать рвущийся наружу всхлип, которому вторят тремор и подрагивающие плечи. И опять, когда ему предоставился чудесный шанс отдать Моцзэ что-то, заместо того, чтобы брать, его останавливает собственное беспомощное, травмированное эго и взыгравший в нем эгоизм. Он помнил, чем его эгоизм кончился в последний раз. Он более не имел на него права. — Цю? — нежность, вязкая и окутывавшая все на своем пути нежность лилась изо рта Моцзэ вместе с коротким прозвищем. Цзяоцю почувствовал легкое поглаживание на своей шее и невольно, нехотя, все еще прикованный рассудком к тому кровавому воспоминанию, сравнил его с насмешливым прикосновением ладони Хулэя, уводящим его в переулок. И вернуться сознанием к ассасину он не смог, ощущая исключительно страх, въевшийся под кожу вместе с выпитым тогда ядом. Перед ним стоял Хулэй. И ему правда показалось, что сейчас он умрет. Слезы текли по его лицу, тело дрожало, дышать получалось через раз. И терпеть сил не осталось совсем: ни окружение, ни себя самого. И вскипевшие в нем горячий гнев, ледяная ненависть и жгучее отвращение сделали свое дело. Лис резко и с силой оттолкнул ассасина. И моментом позже иллюзия сознания рассеялась, Хулэя пред взором заслонила знакомая сероватая пелена, а понимание, что он только что сделал, с оглушительным звоном разбило это оставшееся «что-то» на мелкие осколки, пронзая ими тело и душу. Не успев дождаться ни единого возгласа в ответ, Цзяоцю тут же подорвался с кровати на ватных ногах, кое-как убегая в гостиную, чудом минуя дверные косяки и коридорные углы, падая на диван, вжимаясь в самый его угол, подтягивая к себе колени, одной рукой обнимая их, второй прижимаясь ко рту. Его морозило, шатало, пронзало и мутило — все и сразу вводило его в бесконечную лихорадку. Кадык судорожно двигался, легкие будто сжались, не давая Цзяоцю вдохнуть чуть больше воздуха. Всхлипы-вздохи разносились по комнате. Через секунду за колотящимся в ушах сердцем он услышал топот босых ног, последовавший за ним в гостиную, и недоуменный выдох. Еще спустя мгновение диван прогнулся под весом мужчины, севшего достаточно близко, чтобы схватить руку лиса и прижать её к своей груди. Целитель почти начал вновь вырываться, в панике возвращаясь в былое состояние, как почувствовал, как вздымается и опускается чужая грудь под его ладонью. И понял, что от него хотят — вторить. Вторить спокойному дыханию. И это сработало. Спустя пару системных минут Цзяоцю почувствовал, как отходит от горла душащий ком, как остывает обжигающий внутренности гнев, как, обиженно мурча, теплеет ненависть. Грудная клетка покойно продолжала свой ход, шум сошел на нет, всхлипы прекратились, сменяясь на тихие шмыганья носом. Напряженная тишина сопровождалась только знакомым тиканьем настенных часов. Моцзэ отпустил его руку и попытался погладить по плечу, но лис лишь дернулся, вскидывая слепой взгляд. Мужчина кротко понимающе промычал, отсаживаясь на другой край дивана, напряженно откидываясь на его спинку. А Цзяоцю тем временем думал. Отрезвев после окатившей его паники, он наконец мог здраво обдумать произошедшее и сделанное. Ему стоило объясниться перед ассасином, извиниться — это же не так сложно. Но только он открывал рот, чтобы что-то произнести, он понимал, что не может ухватиться за что-то одно. Попросить прощение хотелось одновременно за все, что его тяготило, а это были мириады причин. Его спасением стал Моцзэ. В который раз. — Нам надо поговорить, — голос казался невозмутимым, но лис знал, что мужчина сейчас потерянно заламывает пальцы, в надежде обрести спокойствие. — Да. — Начнешь? Цзяоцю потупился, опуская напряженные плечи. — Не знаю с чего. — Тогда начни с начала. Вот он — Эон Эрудиции во плоти, говорящий гласом логики и рассуждений. Да если б все было так просто… — Я виноват перед тобой. — …Это не начало. — Если я начну с «начала», вина за все содеянное съест меня быстрее. — Тогда поясни. Потому что я не знаю ни единой причины, почему ты бы мог быть виноват. Тишина. Восемь глухих тиков. И Цзяоцю вздыхает в принятии. Этот «конец» же должен был насупить, правильно? Ну так и какая дальше разница, какими словами он к нему подступится. — Я виноват за все то, на что тебя обрек, Моцзэ. Обрек своей слепотой. — …Все еще не понимаю, о чем ты. Лису могло бы показаться, что над ним издеваются. Но почти физически ощутимое недоумение во взгляде и словах выглядело искренним. — Моцзэ, — он собирал слова по буковкам, глубоко вдыхая, — ты понимаешь. Не можешь не. Прошло уже два месяца с тех пор, как мы прибыли с Лофу, я уже в достаточно стабильном состоянии, чтобы ты сказал мне правду. Я и сам до неё догадался, но я знаю, что это бремя беспокоит тебя не меньше. Тишина. Еще пять тиков и… — Прости, что? Разговор обещал быть долгим. — Моцзэ… — Нет, я понимаю, к чему ты клонишь: догадаться не трудно. У меня вопрос в другом… — ассасин замолчал. — Что я сделал не так? Теперь настала очередь Цзяоцю сощуриться в непонимании. — Ты чувствуешь себя виноватым, потому что «обрек меня» на эфемерное что-то. Но я не хотел, чтобы ты чувствовал вину. Соответственно я сделал что-то не так, и я хочу знать, что именно, чтобы исправиться. Цзяоцю тихо хихикнул. Ну, конечно. Как иначе? — Как же я тебя бесконечно люблю, — между делом прошептал лис, грустно улыбаясь. — Ты сделал все правильно. Просто этого… слишком много. — Чего именно, Цзяоцю? Целитель обреченно помотал головой. — Всего, Моцзэ, всего! — случайно повысив голос воскликнул Цзяоцю, тут же стушевываясь, и продолжил, не давая другому вставить слово. — Ты с самого первого дня, как я очнулся там, на Лофу, носишься со мной, как с маленьким ребенком. И я тебе благодарен. Всем сердцем благодарен за те любовь и заботу, которыми ты со мной поделился. — Но…? — Но я знаю, что тебе со мной тяжело! Я знаю, что вся эта пляска вокруг слепого мешает тебе жить. Ты тратишь свое время, лучшие годы жизни на беспомощного инвалида, который мог бы избежать всего этого, но оказался слишком слаб! И я знаю, что ты любишь меня. Я знаю, что ты бы не смог поступить иначе, не смог бы оставить одного. Но ты же чахнешь. Ты отдаешь все силы для меня и ничего не берешь взамен! А я не могу ничего тебе отдать! И именно поэтому я чувствую себя виноватым! Потому что я не могу ничего сделать, ничем поделиться, что было бы настолько же ценно, как все то, чем ты пожертвовал ради меня! Однажды ты пожертвуешь жизнью из-за моей немощности и бессилия, и виноват в этом буду я! Оказалось, произнести мысли, терзавшие его последние два месяца, вслух было гораздо проще, чем могло бы. Еще десять последовательных тиков сопроводили задумчивую тишину. — Во-первых, довольно обидно. Но об этом мы обязательно поговорим позже, — проговорил Моцзэ и вздохнул. — Во-вторых… Цзяоцю, тебе не стоит чувствовать себя виноватым за такое. Еще тик. — Да и к тому же… Из нас двоих, виноват тут только я. Лис застыл, удивленно вскинул брови и отпустил колени вниз, как-то расслабляясь. Возможно, от ошарашившего его замешательства. Хвост, испуганно поджавшийся за спиной, сейчас перемахнул вокруг тела, укладываясь на бедра, чтобы хозяин мог вцепиться в него слегка дрожащими пальцами. — Что? — Я, наверное, даже рад, что ты никогда не задумывался, насколько виноватым себя чувствую я. Хотелось уберечь тебя от лишних тревог… Похоже я не справился. Целитель не осмелился прерывать чужую речь, молча пялясь в темноту своей слепоты. — В тот день, когда тебя нашли еле живого в переулке, тебя перевезли в Комиссию по алхимии и написали мне, что ты и генерал находитесь в стабилизированном состоянии. Я тогда принесся в палату за считанные минуты, только чтобы увидеть своими глазами, что ты жив. Потому что, правда, не верилось. Я смотрел на твое еле дышащее тело, перебинтованное, бледное и перепачканное в крови, — лис услышал, как Моцзэ сглотнул, — и я не мог отвести взгляд. Я не знаю что, но что-то внутри заболело с такой силой, что я подумал, что мне придется покинуть тебя, только чтобы успокоиться. И тогда я стал думать. Один тик, второй, третий. — Я стал думать, как же так вышло. И понял, — он, кажется, придвинулся ближе, аккуратно кладя руки на плечи Цзяоцю. Тот не отшатнулся, — что если бы в тот же день, когда тебя держал в заложниках Хулэй, в тот день, когда я ворвался к вам, если бы я был хоть чуточку быстрее, то всего этого бы не произошло. Если бы я был хоть на сантиметр ближе, ты бы оказался в безопасности. Да если бы я в самый первый день в Доме Кандалов успел прикрыть тебя, то все бы обошлось. Ты бы до сих пор видел. А лис тем временем ничего не понимал. — Моцзэ. Я взрослый лис. Я мог бы справиться сам, если бы был достаточно силен. — Не мог бы, — ассасин чуть встряхнул его, говоря каким-то совсем надломленным голосом. — Ты силен, Цзяоцю, но ты попал в лапы борисинцев. Ты был ранен и морально истощен. Ты был в окружении заклятых врагов всего твоего народа. Ты был вынужден наблюдать, как они убивают граждан. А ты целитель, Цзяоцю, я знаю, что ты не мог этого выносить. Ты не мог справиться сам. И я знаю, что ты пытался попросить о помощи… — И их убили из-за меня! Если бы не мой эгоизм – те трое были бы еще живы! — лис вскинул голову, отчаянно выплевывая слова. — Ты не виноват в их смерти, Цзяоцю! Слова раздались словно звоном колокола. Что? — Ты попросил о помощи! Ты сделал то, что было правильно. То, что сделал бы любой. Ты не виноват, что мерзости осмелились выпустить когти средь бела дня. Ты не виноват, что пытался выжить, Цзяоцю. И почему-то слова Облачного Рыцаря из кошмара внезапно показались бессмыслицей. Моцзэ же прав, да? — Ты не виноват. Конечно же нет. Цзяоцю почувствовал, как его обнимают за плечи и резко дергают вперед, прижимая к себе. Моцзэ уткнулся носом в ямку между шеей и плечом, ровно дыша, очевидно, собираясь с мыслями. Целитель же лишь внимал низкому тембру, приглушенно раздававшемуся рядом с ухом. — На тебя навалилось слишком много, Цзяоцю. Каким бы сильным ты ни был — это чересчур. И меньшее, что я могу сделать для тебя — помочь. Меньшее, чем я могу отплатить за свою беспечность, — это вернуть тебя к той жизни, которую ты так ценил. И тебе не стоит себя винить. Лис, может, и хотел запротестовать, но на его макушку улеглась прохладная ладонь, успокаивающе поглаживая. — Я делаю все это не из жалости. Никогда не делал. Ты же знаешь: я никогда не стремился никого спасти. — Ведь за свою жизнь цеплялся сильнее, — он тихо повторил сказанные, казалось, так давно слова. Целитель почувствовал, как ассасин пару раз кивнул. — Это не жалость, Цзяоцю. Это мое желание и решение, — Моцзэ оставил обещающий поцелуй на его щеке, продолжая. — И, конечно, мне тяжело. Но не тяжелее, чем тебе. Ты учишься жить заново, и это невероятная работа. И нет ничего, что делало бы меня счастливее, чем видеть, что ты с ней справляешься. Лис не заметил, как хвост выскользнул из его рук, и сейчас покачивался сзади, выдавая смущение, внезапно накатившее на Цзяоцю. Он справляется? — А о моих жертвах… — Моцзэ на грани слышимости фыркнул, покачав головой. — Цю, да ты дурак. — А это здесь к чему?! — целитель, уже давно пришедший в себя, выпал из транса, в который его ввел приятный душе голос, и смутился пуще прежнего. — Я всегда был готов пожертвовать ради тебя всем, что у меня есть. Это уже давно как неизменный факт. То, что случилось на Лофу, просто позволило делать это чуть чаще. Еще пара тихих тиков. — Поэтому прекращай винить себя в том, что от тебя же не зависит и не могло зависеть. Не тебе решать, делаю ли я для тебя слишком много. Твоя задача — принять мою помощь и забрать её до последней крошки. — Но ты же… — Цзяоцю не был уверен, что хотел сказать, да и договорить ему не дали, невесомо прижимаясь губами к его губам. — А обо мне поговорим потом, — Моцзэ оставил еще один поцелуй на виске. — У нас целая ночь впереди. Вероятнее всего, намека в этих словах не было, но лис, подавив смешок, ткнул ассасину пальцем под ребра, наслаждаясь ойкающим звуком. Но, что правда, они наконец поговорили. И оказалось, что говорить есть о чем. Полушепотом они проговорили всю ночь, лежа на небольшом диване в гостиной, впервые за два месяца открываясь перед друг другом. Цзяоцю, уткнувшись лицом в грудь Моцзэ, бормотал про кошмары, про весь тот бред, — а сейчас его мысли именно им и казались, — что не давал ему покоя ни на день. Бормотал о страхе, о чувствах, о бесконечной ненависти, о воспоминаниях, от которых пытался отмахнуться. И ассасин внимательно слушал, поглаживал по напряженной спине, по плечам, понимающе мыча или возникая коротким словом, когда было нужно. Затем, положив подбородок на макушку целителя, начал говорить Моцзэ, рассказывая все о том же: о тех же страхе, беспокойстве, панике, которые преследовали его каждый день, о гордости за лиса, когда тот вновь стал ежедневно готовить умопомрачительные блюда, не страшась пораниться или оступиться. И Цзяоцю чувствовал, как то расколовшееся на кусочки, рассыпавшееся в прах что-то медленно возрождается, собирается воедино, плывя по течению спокойного мужского голоса. Как в груди расходится знакомое трепетное тепло, по которому он так соскучился, как неспешно перестает покалывать от бесконечной тревоги в кончиках пальцев. Как пристыженно царапающаяся ненависть пропадает в дымке, как вина, сидевшая непосильным весом на его плечах, спала, освобождая из своих мучительных оков. Он чувствовал, как тяжелеет все его тело, как убаюкивающе распаляется душа, пригретая любовью, как слепая пелена перестает так сильно давить на него черной стеной. И, возможно, он все еще не в порядке. Возможно, ему еще сложно принять, что его руки не перепачканы по локоть в крови, возможно, ему сложно поверить, что забота Моцзэ — бескорыстная и всеобъемлющая. Возможно, ему еще сложно смириться с тем, что он больше никогда не сможет взглянуть на окружающий его мир, на любимого человека. Но, возможно, он сможет это преодолеть. Спотыкаясь на пути, обжигаясь и срываясь, но всегда, неизменно падая в надежные руки ассасина, готового пройти этот путь вместе с ним. Слепота ведь — не приговор. И в это он поверил уже сейчас.

ЭПИЛОГ

Фэйсяо любила работу. Она в целом обожала любую деятельность, которой её удостаивала жизнь, будь то драка и бойня или дипломатическая встреча с сотрудниками КММ. Но кое-что она все же ненавидела больше всего на свете — бумажную работу. Взрослая лисица, генерал Яоцин Сяньчжоу, эманатор Охоты и ненавистница документов, которые, кажется, не собирались заканчиваться. Только ей начинало видеться, что последняя стопка бумажек ушла с её стола, так появлялась следующая, неизбежно требующая её внимания. Всего её внимания. И от этого так сильно болела голова, что никакие снадобья не помогали. Эоны, тут хоть вешаться! Так и сейчас: она угрюмо скребла пером по очередному бумажному недоразумению, которое ей строго наказали подписать, — да, сегодня, нет, не подождет, нет, вы не можете вместо этого подраться с парочкой мерзостей, — а перед ней, перед её столом ожидающе стоял Цзяоцю, смиренно терпя занятость Фэйсяо. Он не был в курсе, зачем генерал его позвала, и как бы сильно девушка не хотела отвлечься от работы и объяснить ему все, глядя в глаза, — она не могла. — Цзяоцю, — она подала голос, оставляя подпись в последней графе, откладывая бумагу и забирая со стопки следующую. — Я позвала тебя, чтобы рассказать пару приятных новостей! Лис лишь хмыкнул, но Фэйсяо заметила, метнув взгляд исподлобья, как заинтересованно дернулся его хвост. — Последний год я поддерживала связь с Комиссией по алхимии на Лофу Сяньчжоу, конкретно с госпожой Линшой, — она оставила еще пару закорючек пером и кивнула сама себе. — Не буду тебя томить и скажу, как есть: возможно, мы сможем вернуть тебе зрение. Она услышала сдавленный вздох и улыбнулась, не отвлекаясь от документа. — То, что ты сделал для Альянса Сяньчжоу, когда отравил Хулэя – неоценимая жертва, признанная всеми, кто оказался в курсе. Поэтому я постаралась привлечь как можно больше лиц, способных помочь, — она наконец отложила перо, поднимая голову на Цзяоцю, потерев лоб и прикрыв глаза от усталости. — И выход нашли. Конечно, это не панацея и она может не сработать. И, конечно, на это уйдет время: может полгода, может год, а может и полтора. Но с вероятностью в восемьдесят шесть процентов, по словам госпожи Линши, ты сможешь видеть. Разве что, возможно, чуть хуже обычного, но думаю очками ты не побрезгуешь. И наконец она открыла глаза, глядя на своего целителя. И застыла, словно перед ней стоял не Цзяоцю, а сам Эон Лань. — Это… чудесная новость, генерал Фэйсяо, — лис широко улыбался, кротким движением стерев образовавшуюся в уголке глаз слезинку. — У нас как раз были… планы. Перед ней стоял Цзяоцю. Бесконечно счастливый Цзяоцю. Цзяоцю с собранными в пучок розовыми волосами. Фэйсяо ошарашено открыла рот, пялясь на неплохо сделанную прическу на чужой ушастой голове. — Ты когда успел?! На ком?! И почему я не в курсе?! Цзяоцю хохотнул, покачивающийся хвост ходил из стороны в сторону, вторя звонкому смеху. Фэйсяо покраснела от собственной нетерпимости, почему-то чувствуя себя вновь маленькой девочкой, которую лис только-только спас. В смущении она отвела взгляд и как раз в тот момент, когда с правого боку от целителя из сиреневатой дымки выплыл Моцзэ, оказываясь плечом к плечу с Цзяоцю, скривив какую-то непривычную гримасу. Спустя секунду Фэйсяо поняла, что тот улыбался. И осознание пришло, подобно ярко сверкнувшей молнии. — А это как раз то, о чем мы хотели рассказать вам, генерал…