В мои беспокойные сны

В степи даже сны приходят какие-то не такие — неестественные, ведьмовские, навеянные горьким запахом трав и шорохом теней, что скрываются в рыхлых стенах. Даниил засыпает с опаской, кутаясь в тонкое одеяло и всегда оставляя под рукой собранную сумку первой помощи, но кто окажет помощь ему, когда он провалится в очередной кошмар? Даниил почти перестает отличать сны от реальности. Усталость скручивает его тошнотворным комом, желание спать превращается в бессонницу, когда бесконечно дремлешь на грани пробуждения и при этом никак не можешь проснуться. Тело тяжелое, в глаза будто насыпали песка, галлюцинации приходят и уходят, как рябь на воде, и метроном ритмично отсчитывает минуты до дня Икс: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Провертевшись на жесткой кровати, Даниил наконец плюет на все и достает дозу морфия, припасенную для тяжело больных. Он закрывает глаза, чувствуя, как мгновенно расслабляется тугой ком в груди, и думает о том, что ясным днем по степи шагается легко и привольно, что дышится в ней, наполненной сладкими и горькими ароматами, не в пример легче, чем в далекой-далекой столице. Он почти может ощутить, как колется под босыми ступнями сухая трава, как шуршит, расступаясь перед ним, густо заросшая степь, как кричат без опаски птицы, не чувствуя идущей из Города беды, и стрекочут верткие насекомые. Когда тяжелое горячее тело прыжком валит его на землю, проминая веером травяные стебли, Даниил почему-то заливисто смеется и ощупывает острые бычьи рога, на которые его насаживали пару дней назад в каком-то другом кошмаре. — Один обломан, — говорит он, под влиянием морфия глупо и прямолинейно констатируя очевидный факт. — И когда только успел? Артемий жарко выдыхает ему в лицо, его бычья голова хочет потереться об ойнона сверху донизу, помечая своим запахом, но Даниил крепко держит его за рог и смотрит глаза в глаза. — Эй, Бурах. Артемий фырчит, ему не нравится такое обращение — тон Даниила слишком легкомысленный и непринужденный для ситуации, в которой весь Город сейчас оказался, но что он может сделать? Это сон Данковского, и властна здесь, наверное, только степь, дыханием своим наполняющая каждую травинку. — Да послушай же ты, упрямое животное. Артемий уверен, что Даниил гораздо упрямее его, но на прозвище не обижается. Он ненадолго затихает, делает выдохи короче и тише, принимает самый спокойный для себя вид, чтобы мгновение спустя, услышав нелепую просьбу, вновь вскипеть опасным жаром. — Возьми меня прямо здесь, да, да, пожалуйста, — Даниил на последнем слове почти сбивается, едва доводя фразу до конца. Давящее присутствие Бураха пьянит его, мощное бычье тело давит, и давит, и давит — и так хорошо становится от мысли, что покорный бык сегодня последует его воле, воле необъятной и снисходительной к своим отпрыскам степи. Даниил не чувствует странного расхождения в собственных словах. Его больше заботит то, как небрежно широкий шершавый язык скользит по его шее, нижней челюсти и лицу, слюнявя солоноватую кожу под видом не совсем человеческого поцелуя. Даниил пытается обхватить массивный язык губами, зная, что тот способен мгновенно заполнить его до самого горла и даже глубже, но Артемий даже тут умудряется сделать все по-своему, уклоняясь и не давая навязать чуждый ритм. Под простыми одеждами Даниил нащупывает медленно твердеющий бычий член, толкается коленями, елозит босыми ступнями по шерстяным ногам, обхватывая их бедрами и прижимаясь ближе, пальцами цепляется за пуговицы, путаясь в складках под размеренный стук сердца в широкой бычьей груди: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Во сне пропадают любые условности. Даниил не думает о смазке или том, что размер у Артемия слишком уж внушительный. Когда член проталкивается внутрь него, Даниил лишь замирает от навязчивого приторного удовольствия и выдыхает с облегчением, будто наконец чувствуя себя целым и заполненным. Он скорее убеждает себя в том, что что-то чувствует, чем наслаждается процессом на самом деле. Артемий трахает его резко, сильно, руками удерживая за плечи и не давая подняться над придавленной травой, сладкий землистый запах и бычий мускус забивают нос, голова кружится, и легкость в теле такая всеобъятная, будто можно в любой момент взять и улететь. Даниил снова смеется, и кашляет, и стонет одновременно возбужденно и болезненно, его переполняет эйфория, и опиумный оргазм сотрясает все конечности, не давая понять, где спутались грани сна и чудовищной реальности. Даниил пытается заставить себя быть тише, но как можно молчать, когда желание крикнуть во все горло рвется изнутри, а бычья шерсть под руками такая нежная и теплая, что потрепанное одеяло кажется куском жухлого мусора по сравнению с ней? Откричавшись, Даниил укладывается на траву, широко распахнув руки. Степь поет, он почти слышит ее многоликий голос, только слов не разобрать — еще не время.  Артемий смотрит на него, по-прежнему твердый во всех местах, и бычий взгляд почему-то наполнен осуждением.