А бездна смотрит в ответ

Маленький городок на Терре полыхал. Горели заводы с высокими трубами, вспыхивали оранжевые цветы вдоль заборов из колючей проволоки, на которых висли окровавленные ошметки тел. Люди бежали в панике, падали и затаптывали своих же сородичей. Они хотели спастись и не могли: бездушные дула сторожевых автоматов поворачивались вдоль заграждений почти лениво, и так же лениво выпускали в отчаявшуюся толпу обойму за обоймой. Хорошо, что не было лазерных пушек, их тогда еще не установили. Сто тридцать лет назад. Город горел. Его жители, ни в чем не повинные, задыхались черным дымом, выкашливали собственные легкие. Дым жег глаза. Рвал грудную клетку. Маленький мальчик прижимал к себе окровавленное тело брата. Рядом трепетал на ветру задранный цветастый подол платья его старшей сестры. Бледная кожа ее длинных ног алела успевшими налиться синяками, спутавшиеся русые волосы закрывали лицо с остекленевшими глазами. Брат пытался защитить ее от халпури, но те не остановились. Это был их город. Это была их кормушка и развлечение в одном лице. Что стало с телом ниже поясницы, мальчишка старался не смотреть. Он держал окровавленную голову брата на коленях и беззвучно плакал. Мама с папой были где-то там, у заборов. Может лежали с простреленной грудью и вытекающими из размозженных черепов мозгами, а может еще рвались к свободе, забыв о нем, забыв о брате и оставив сестру на растерзание проклятых монстров. Они будут все отрицать. Скажут, что мятеж устроили террианцы. И им все поверят. И сотни, тысячи мертвых тел развезут во все города планеты, повесят на заборах и стенах жилых домов, пока те не сгниют, не будут сожраны, не высохнут под палящим летним солнцем. Плечи мальчика отчаянно тряслись, и он еще крепче сжал голову брата в своих маленьких ладошках. Он был для него всем. Он был его идеалом и единственным защитником против отца. Для него и для сестры. И теперь… Кровь засыхала в волосах и на маленьких руках. Сколько он так просидел? День? Два? Вечность? Лицо его брата стало холодным. К телу сестры подлетели черные вороны. Мальчишка смотрел на них также бездумно, как они – жадно. Его собственные пальцы казалось окоченели, он не мог ими даже пошевелить. Голос сорвался от беззвучных рыданий, которые содрогали его тело до сих пор, но ни единой слезинки больше не стекло по щеке. А город затих. Рассветное солнце поливало улицы розовым, подсвечивало кровавые разводы на стенах домов. Каркали противные вороны. Полдень. Кто-то говорил. Кто-то шел по мертвым улицам. Брякал автомат у бедра. Мальчик смотрел прямо перед собой, на окровавленное лицо на своих коленях, когда над им нависла тень. Все. Он поднял голову. Перед ним стоял халпури. Его, похожие на слоновьи хоботы, руки покачивались примерно в полуметре над землей, а двумя человеческими он держал направленный на мальчишку автомат. Темное дуло было безразлично, как и солнце, вставшее над мертвым городом. Халпури что-то прогудел в свои хоботы, лиц у этих тварей не было, и ткнул мальчишку в плечо автоматом. Тот сжался, закрывая собой мертвое тело на коленях. Халпури снова что-то прогудел. Снова ткнул автоматом. Мальчишка остервенело замотал головой и согнулся сильнее. Страха в нем больше не было. только смертельная упёртость остаться здесь среди тел самых родных ему людей. Хорошо бы навсегда. Халпури загудел угрожающе и, выждав несколько мгновений, вздернул мальчишку на ноги. Тот болезненно вскрикнул, когда два мощных хобота обвились вокруг его щуплого тела. Голова гулко стукнулась об асфальт да так и осталась лежать, глядя пустыми глазницами в никуда. Только две кровавые дорожки словно слезы пролегли по щекам. Мальчишка брыкался. Вырывался, отчаянно вопя, насколько хватало голоса. Но сильный халпури оттаскивал его все дальше и дальше от родных тел, на другую улицу, за поворот, запихнул в толпу таких же ошалевших выживших, всех в крови и гари. Их повели вперед. Мальчишка порывался сбежать. Но его тащили. Тащили за руку безмозглые взрослые, испугавшиеся автоматов. Испугавшиеся смерти. Они хотели жить. Он не хотел. Не после того, как держа на руках голову своего старшего брата всю ночь слушал сдавленные вопли сестры. Совсем рядом. Он знал на что способны гибкие хоботы. И не боялся. Страх умер вместе со сбежавшими родителями, со вставшим перед ними стеной братом, вместе с попытавшейся спасти хотя бы его сестрой. Он умер вместе с ними там, на грязной улице, по которой мимо бежали люди, смотрели на происходящее безумными глазами, но так и не остановились. Трусы. Они все трусы. На него шикали. Его дергали за руки, потом даже тащили под мышкой, пока понурая колонна шагала куда-то за заборы. К серому кораблю. Мальчишка видел такие только в фильмах, которые смотрел вместе с братом и сестрой. Эти корабли всегда его восхищали. Он мечтал полетать на таком. Но не подобной ценой. Его затащили на корабль. Он больше не брыкался. Скинули как какой-то мешок в угол. И под плач и всхлипы, под гнетущую тишину, большой корабль поднялся в воздух. Мальчишка свернулся клубочком, баюкая в окровавленных ладонях призрачную голову. Его никто не трогал. К нему никто не подходил. Все были слишком заняты своим горем и новыми обстоятельствами, чтобы заботиться о маленьком человеке в углу грузового трюма. Их привезли в шахты. Согнали в дезинфектор, отобрали все вещи и выдали рабские робы. Толстый халпури защелкнул на шее тяжелое кольцо. Замигал огонек оков. Он что-то говорил, на террианском, но мальчик не слушал, не понимал. Ему показали его койку, самую маленькую, уголок вверху нар. Потом повели в шахты вместе с остальными. Поставили, как и стариков, таскать тяжелые груженые телеги. Мальчик таскал. Пытался помогать по мере своих маленьких сил, потому что в глазах этих старых людей горело то же чувство, что в нем самом. И они с радостью поделили его на всех. Спустя много часов мальчик вернулся в свой угол. Забрался на койку, накрывшись тоненьким кусочком какой-то ткани. Съежился, поджав колени к подбородку. И плакал, баюкая у груди грязные руки. Ему было одиннадцать. В двенадцать его забили до смерти халпури. Через три года отменили рабство, всех каторжников освободили. В двенадцать мальчик по имени Андрей проснулся в холодной камере, полной воды. Он смотрел на серые стены лаборатории, на людей в белых халатах, пока механизмы откачивали стылую воду. Они обтерли его, одели, задавали вопросы. Он смотрел на них и просто хлопал глазами. Ему было двенадцать и секунду назад он сделал свой последний вдох. Секунду назад исчезла боль. Он умер. Мальчик посмотрел на свои руки. Чистые. Без мозолей. С аккуратно подстриженными ногтями. На ладонях ни единого следа от розг, ноги и предплечья розоватые, без длинных белых плохо заживших полос. Это не он. Или это сон. Его привели в белую комнату. Усадили на кровать, что-то сказали, сочувственно глядя в глаза, и вышли. Хлопнула дверь. Мальчик ждал. Дверь снова отворилась. На пороге стоял мужчина. Молодой. Мальчик смотрел на него. А мужчина смотрел на мальчика. Ему было едва за тридцать, но он остался почти таким же, каким мальчик его запомнил. Только в пустых глазницах серели живые глаза. Андрей вскрикнул, соскочил с кровати, кинулся к брату. Тот рухнул на колени, крепко обнимая его, обнимая. Они что-то говорили. Что-то бессмысленное и полное боли. Они просидели на полу очень долго, так что у обоих затекли ноги. А потом Андрей заснул. А Павел ушел. Это была их первая встреча. Она же и стала последней. Потом были тесты. Адаптация к новому, выращенному из остатков генного материала телу, были гнев, торг, отрицание, депрессия и принятие. Было поступление в летную академию, потому что так он мог найти брата, служившего где-то во вселенной той самой конфедерации, которая их убила. Была глухая боль, переросшая в ненависть. Была цель. Мальчику стукнуло семнадцать. Он выпустился из академии с лучшими оценками, но не потому что был умен, нет, он не мог сравниться с детьми, которых готовили с рождения, вбивая в голову и знания и навыки. Он едва тянул. Но он стал лучшим. Потому что все, кто стоял выше него, заваливали испытания, не являлись на экзамены, пропадали, травмировались. Он убирал конкурентов с пути жестокой, но твердой рукой. И выпустился лучшим. Его не могли не заметить. Его призвали. Но мальчик не забыл своей цели. Он служил. Пять лет заводил врагов конфедерации в ловушки и уничтожал. Безжалостно. Сдавал своих. Предавал друзей и дружил с врагами. Не было ничего, что мальчик не мог сделать, и никого, к кому бы он привязался за эти годы. Люди стали лишь инструментом в его руках, которыми он когда-то баюкал голову самого близкого человека, и который так безжалостно его бросил одного в этом мире, сто тридцать лет спустя. Ничего не объяснив и ничего не рассказав. Мальчик добился своего. И маленькая планетка К-А-17 встретила его низким зеленым небом. А он встретил того, кого уже давно собирался убить.

***

Бернатов перелистнул последнюю страницу отчета, пробежался глазами по финальным строчкам с приказом о переводе, и свернул файл. Перед глазами стояли страшные картины кровавых расправ, бесчисленных несчастных случаев и гнусных предательств. «Человек не способен на такое!» – вопило сердце. «Еще как». – спокойно отвечал рассудок. Бывший капитан перевернулся на бок, натягивая одеяло едва ли не до носа. Он читал досье до глубокой ночи, а завтра с утра надо было идти в штаб и обсуждать… Что? Станет ли он докладывать об этом? Запрашивать перевод Андрея куда-нибудь подальше? В космос, ко всем галактическим чертям? Бернатов не был уверен. Ну отошлет он его, а дальше? Если парень настолько вымарал руки в крови, лишь бы достать брата в этой глуши, он вернется снова. И будет возвращаться до тех пор, пока не отомстит за себя. Бернатов сел. Стряхнул браслет. Поколебавшись немного, он бросил сообщение Павлу, после чего встал и стал собираться. Через минуту пришел ответ, как он и ожидал, утвердительный. Хмыкнув, бывший капитан вышел из комнаты средненькой гостиницы и направился вниз. Уснуть он все равно сегодня не сможет.