Во снах и наяву

      Говоря о новой извращенной реальности, знающий человек мог с легкостью подметить логические несостыковки или мелкие недочеты того странного Гендзюцу: Каваки сильно претила роль сына Нанадайме — люди не бросали на парня косые взгляды, не перешептывались, обсуждая очередные проделки новоиспеченного джоуннина. И несмотря на то, что новый статус не прощал некоторые проступки, все же Каваки не мог отказаться в желании поиздеваться над людьми.       Отдельной прихотью стали довольно-таки безобидные Гендзюцу.       Жители Конохи в одно время замечали и не помнили старшего «сына» Наруто Узумаки. Это работало на закономерностях иллюзорных техник, которыми и баловался Каваки: когда появлялся в поле зрения, к юноше относились с неким трепетом, благовением.       Но стоило парню пропасть из виду, шиноби и обычные гражданские забывали о недавнем разговоре с кем-то: в памяти всплывало слепое пятно, и неопытные и слабые шиноби или цивилисты стояли в ступоре, моргая в пустое пространство перед ними, а отмирали только после постороннего оклика — со стороны выглядело странно и пугающе, и проходившие помогали выйти из оцепенения.       Сильные шиноби ощущали это странное Гендзюцу, но воспринимали его, как сон, который не вспоминается никак.       Эйда закрывала на это глаза: свою часть миссии она выполнила, остальное разгребать другим людям.       Тем временем Каваки старался жить своей обычной жизнью и больше не торопился ничего исправлять. Отсутствие в деревне придурка Боруто уже радовало, заставляя всех бабочек в животе трепетать от радости, но рано или поздно какие-то восстания начнутся, потому что небольшая часть думающего населения все же давала отпор, и именно на это стоило направить все силы и ресурсы.       Это была не просто паранойя: мания величия вскружила голову, выбивала почву из-под ног, отнимала ощущение реального мира и вообще стирала грань реального и выдуманного.       Медленно терялся счет времени, чувство пространства. Разговоры с самыми приближенными людьми выходили весьма специфическими, словно люди разговаривали с человеком в трансе; или с тем, кто на пути лишения рассудка.       Сарада, как одна из приближенных, правая рука Каваки, смотрела на него с почтением, но в меру: да, может, Наруто Узумаки и был убит, и придется отомстить придурку Боруто. Память у Учиха работала так же, как и у большинства: она больше не помнила, что Боруто в прошлой жизни был напарником по команде; не помнила о родственных связах с Нанадайме Хокаге. В этой искаженной и извращенной реальности все перевернулось вверх дном. Плотная пелена накрыла глаза настолько сильно, что ничего кроме мести девушка перед собой не видела. Ее больше не завлекали простые будничные разговоры про мальчишек и последние тренды этого мира, в глазах люди видели только пустоту. Жуткую, звенящую, но такую яркую, что становилось не по себе.       Не надо быть настолько глупым, чтобы не настроить Сараду в нужное русло и превратить девушку в лояльное и преданное оружие для слежки за потенциальными врагами и последующими доносами в нужные госструктуры.        — Каваки, я попыталась проговорить с Химавари, — вместо какого-либо приветствия или прелюдии Сарада сразу сообщила о провале небольшого задания, порученное ей раннее.       Каваки хмыкнул.        — Что требовалось доказать… сестренка, — процедил тот сквозь зубы. К Химавари после случившегося он не приставал, потому что сводная сестра сначала столкнулась со «смертью» родителей и «предательством» брата, затем же на нее свалилось постоянное внимание и сочувствующие взгляды; многие пытались выразить слова поддержки или соболезнования (особенно друзья родителей в первое время, как самые близкие люди в жизнях матери и отца).       Но чем дальше все это шло, тем раздражительнее становилась Химавари, и тем сильнее та закрывалась от разговоров: она кричала, срываясь на плач и истерику, оттачивала некоторые мощные техники на тех, кто к ней хоть как-то подходил и пытался завести разговор про семью, а бывали и дни, когда девчуля, по словам тех же верных шпионов, буквально требовала у Хачидайме Хокаге одиночные миссии, несмотря на свой достаточно юный возраст.       Что касалось друзей родителей, то те, кажется забывали потихоньку о Наруто и Хинате. Точнее, ситуация аналогичная с Гендзюцу от Каваки: их не было в поле зрения, следовательно, все поголовно верили, что чета Узумак-Хьюга на долгосрочной миссии; и никто не помнил и не знал (или даже не догадывался, что Хокаге и его жена "мертвы").        — Что делать дальше? — Сарада подняла взгляд, смотря в спину Каваки.        — Не знаю, — буркнул под нос шиноби. Внутри клокотало и бурлило от гнева и ярости — в голове возникала картинка, как Каваки все сносит, ломает и разрушает. Как собственное окружение и подчиненные лежат под вымышленными руинами в пыли, крови и каменных осколках.       Но выплеснуть агрессию прямо сейчас Каваки не мог — шиноби должны контролировать себя.       Эйда, стоявшая рядом с Каваки, поджала губы: малейшие изменения чакры влияли и на человека. Неосознанно сжатые кулаки, едва слышимое сбитое дыхание, прищуренные глаза и поджатые губы — это ни с чем не спутать.        — Уходи, — проговорил ее низкий голос. — Ты ему сейчас не нужна.       Сарада нахмурилась: какая-то девица смеет отдавать приказы от лица Каваки? Что за вздор!        — Не уйду, пока лично не даст команду именно Каваки, — процедила та сквозь зубы. Эйда чуть повернула голову через плечо и отметила, как оскалилась Учиха.       Юноша повернулся к Сараде вполоборота.        — Тебе сказали уходить, — отчеканил чуть ли не по слогам тот каждое слово.       После этих слов девушка поспешила удалиться.       Небольшую комнату, в которой находились Каваки и Эйда, заливали лучи заходящего солнца. Само помещение напоминало Резиденцию: парень специально так сделал, чтобы не терять ощущение привязанности к семье Наруто. Комната относительно небольшая, а большое окно от потолка до пола напоминало именно кабинет . Это давало чувство контроля, принадлежности к семье Хокаге, несмотря на то, что Наруто и его жена больше в этом мире не жили. Или не находились.       Прожит еще один день, прожито еще одно неизвестно что. Несмотря на внешнее спокойствие внутри каждого человека разворачивалась своя маленькая борьба против чего-то.       Против чего боролся Каваки он сам не понимал. Эйда стояла рядом с ним, смотрела на него и думала о своем: наравне с Сарадой она выполняла большую часть поручений и заданий, но со временем девушке осточертело жить в своеобразном порочном лимбе.       Но приходилось жить и притворяться, что все хорошо, что так и должно быть.       Всё идет по плану.        — Не притворяйся, что тебе это нравится, — проговорил Каваки и хрустнул пальцами рук, разминаясь.       Заходящее солнце не радовало, ровно, как и окончание дня. Смотреть за Химавари надо в оба глаза, но и без этого все знали, что надо делать. Троица Ино-Шика-Чоу беспрекословно с этим справлялась: небольшие отчеты каждый день не отличались разнообразием, но у Каваки хоть так создавалось чувства контроля за сводной сестрой. И медленно сводить её с ума.        — Есть какие-то планы? — словно прочитала мысли о визите сестры Эйда.        — Ты правильно все понимаешь, — кашлянул юноша. — Пошли, навестим Химавари! ***       Химавари встречаться с старшим сводным братом, конечно, не горела желанием.       Она столкнулась с Каваки и той странной девушкой Эйдой в деревне, пока сама Узумаки бродила по деревне и находилась в собственных мыслях. Знакомая неприятная чакра привела её в чувство, на что Химавари, наткнувшись взглядом на брата, склонила голову набок и чуть поджала губы. Наверняка, Сарада уже рассказала о том, что девочка не захотела с ней разговаривать.        — Чего тебе? — по телу Каваки уже пробежались мурашки: от Химавари исходило демоническая аура, чакра менялась изнутри. Волосы чуть приподнимались, как от дуновения ветра, хоть и стоял штиль.       Каваки знал, что чакру можно направить в волосы, и тогда будет небольшое безумие на голове. История внешней политики Конохи с остальными деревнями в прошлом много раз упоминала клан Узумаки, с которым Коноха когда-то тесно сотрудничала. Благодаря этому многие знали, что представители того клана специализировались на Фуиндзюцу и контроле чакры на нестандартном уровне.       Мать Наруто Узумаки — Кушина — владела техникой владения чакры просто филигранно, не удивительно, что способность передалась через поколение Химавари. И, судя по той же истории, представители Узумаки были теми еще демонами, пострашнее Ооцуцуки.        — Успокойся, — также холодно ответил парень. — Поговорить надо.        — Мы уже поговорили о многом, — пожала плечами Химавари. — Где отец и где Боруто, я не знаю. Чего еще тебе?       Волосы опустились, как только Химавари перестала сильнее разгонять чакру. Узумаки казалась спокойной, в то время, как внутри бурлили эмоции: небольшие подергивания пальцев и век вместе с поджатыми губами можно заметить с первого взгляда; а, если хорошенько присмотреться, можно увидеть белесые рубцы на запястьях и руках.        — И ты не перестаешь резать себя? — Каваки продолжил разговор, пускай и на такую тему.       Узумаки обхватила видимые участки тонкими пальцами.        — Не твое собачье дело, — прохрипела она. — Мое тело — мое дело.        — Не доводи себя до крайностей, сестренка…       Химавари оскалилась на обращение «сестренка» — слово выводило из себя моментально, Химавари воспринимала его, как издевку. Не медля, рванула вперед и ткнула в солнечное сплетение Каваки, к чему второй не был готов и не успел увернуться.       Боль, конечно, оказалась невероятно адская: по телу растекалась чужая чакра, что мешало нормальной работе своей собственной. Она жгла каждую клеточку тела, но тогда самому Каваки показалось, что из-за вливания той чакры, на руках засверкали синеватые линии и раскаляли запястья и предплечья.       От не сильного, но очень мощного напора юноша полетел в ближайший забор, едва не снося деревянные балки, несмотря на появившиеся небольшие трещины после удара.       Химавари посмотрела на сводного брата сверху вниз: в этот раз она победила его.        — Я много раз говорила, что мне это слово не нравится, — ответила Узумаки и наступила на Каваки ногой, чуть вдавливая ботинок в грудь. До хруста костей не дошло, но неприятные ощущения приносило несомненно.       Каваки прохрипел что-то неразборчивое и не очень громко.       Еще мгновение, и Химавари испарилась: явно воспользовалась техникой Четвертого, чтобы уйти от Каваки. И больше стараться не говорить и не пересекаться с ним.        — Похвально… сестренка, — откашлялся молодой человек и окончательно опустил голову на землю и распластался на ней всем телом.       А боль действительно в этот раз отзывалась сильнее. Будто тот оказался в эпицентре небольшого пожара. Или сам Каваки — очаг воспламенения. ***       Ярость в этот раз переполняла сильнее: Химавари, оказавшись в более безопасном месте, бежала сломя голову и не замечала никого перед собой.       Многие твердели, что не помнили, кто такой Каваки-кун, иногда считали его сыном Наруто Узумаки и братом Химавари; причем сама Химавари отметила, если Каваки и разговаривал с кем-то, то все собеседники обращались к нему, как к сыну Хокаге и довольно хорошему человеку.       Но стоило отойти этому идиоту, например, за угол, все тут же забывали о так называемых «родственных» связах.       Как бы Химавари не старалась, техника, которую использовали Каваки и странная Эйда, оказалась весьма мощной, и помочь кому-то не получалось, ровно как и донести мысль о жизни в нереальном мире тоже.       В душе злости не убавлялось.       Сны про родителей повторялись все чаще и чаще, сводили с ума: концентрироваться на тренировках и миссиях становилось сложнее, контролировать поток собственной чакры воспринималось как большая неподъемная тяжесть.       Химавари усмехнулась этой самой беспомощности: раньше она с легкостью взбиралась на вертикальные поверхности, с легкостью управляла и направляла чакру.       А в итоге опора под ногами пропала и проплывала мимо.       Ровно, как и ориентиры жизни.       Дома безопасно — мерное тиканье часов и собственное тяжелое дыхание хоть как-то разбавляли купол напряжения, в котором девочка постоянно пребывала. Мягкий желтый свет расходился по дому и комнатам, и от этого сердце не колотилось как после самой интенсивной тренировки. На несколько мгновений еда приобретала привычные яркие привкусы, и жить вроде как становилось чуть легче.       Дом действительно становился безопасным, или сама Химавари внушила себе, что она нуждалась в этой самой чертовой безопасности, как в старые добрые времена правления отца?        — Ненавижу тебя, Каваки, — оскалившись, прошипела одними губами девочка.       Она обязательно отомстит за семью. Ведь нет ничего дороже ее.       И мир снова станет тем, чем был раньше.