Настоятельная просьба

= = =

Нарсису Уэйну нужно было в Инквизицию. Обратиться лично к Гансу Гюлеру, как к куратору расследования. Делать нечего. Лучше был бы кто-то другой. Снег скрипел под ногами, местами не сошёл лёд, а где-то грязные лужи. Солнце ещё не грело. Здание бликало в лучах восхода. Люди сновали туда-сюда. Машины. Поздоровался на входе Приор, обгоняющий того Марк, Баретти, Вейсс. — Доброго здравия, капеллан, — Мартен сама вежливость и стать, — вы подготовили... В том-то и дело, что не подготовил. Не успел. Заболел, проспал, думая, что подчинённые не подведут. Подвели. Пришлось улыбаться, расшаркиваясь и выкручиваясь. Свезло: в охране ни одного эмпатика. Пронесло. До указанного этажа почти спал. Думал о словах, и Гюлере, и иных взглядах того, бросаемых иногда мимоходом. Оттенках тембра. — Вам последний? Женщина средних лет зашла где-то у канцелярии бухгалтеров, оправляла юбку и волосы, не боясь и не стесняясь. Псионик же рядом. — Нет. Старался не думать о истинной природе такой раскрепощённости. Молчать. Она поняла это по-своему. — А-а-а. Смотрите, месье... если к Приору, то... ладно, хотя к нему такие не ходят. Да. Капелланы ходят, а такие как он — нет, хотя Мартен потихоньку ломал систему. Ломал же? — Я. К. Гюлеру. Нарсис не хотел ругаться. Незачем. Вышел. Однако на душе всё равно как-то склизко и тошно.

= = =

Этаж обычен. Скучен и уныл. Помощники. Напоминания о том, как экономятся ресурсы. — Вовсю экономятся... Сзади прервали. — Иронизируете? До смерти надоело уже тут находиться. Развернулся. — Нет. Это факт. Сами знаете! Нарываться глупая затея, но и терпеть без конца: для чего? Ганс прошёл по коридору со стаканом виски, прекрасно зная, что пить в рабочее время запрещено. Опёрся спиной о стену, наверняка пачкая форму: дикий камень местами выделял белёсое нечто. Не мрамор — тот для внутренних стен не использовался. «Экономия на роскоши? Урез понтов? Вот где юмор...» — Но вы пришли сюда...Уэйн, — кривил мерзко губы инквизитор, — заметьте, ко мне, — голос слегка пьян и нагл, он склонился, выдыхая перегаром, — значит что-то нужно, — некрасиво заржал, — хотя здоровались...с Приором, а-ха-ха! Хотелось плюнуть. Прямо в холёную рожу, но содействие нужнее. — Да. Вы правы. Видели? Гюлер открыл кабинет, пошатываясь, осклабился, делая неопределённое движение и едва не упав. — Уэйн! Да, видел, — бросил тот, — странно...подобных вам привечает. Накосячили? Естественно глупо надеяться, что пойдёт на встречу и, даже выслушав, отрезал: дело не его. Нарсис упал духом — зелёные ещё, юные, с кем не бывает. Зря. Так убивают таланты и лучших. Выговор сам сделает. С чего решил вдруг, что дознаватель, о котором ходило немало мерзких слухов, поможет? Внезапно почувствовал себя преданным, наполненным разочарованием до краёв и обидой. Веки на какой-то миг обожгло, но так и осталось мимолётным порывом. Сердце сжалось. Пульс участился. Руки похолодели. Будто приступ острой тоски, не находящей выхода; бьющейся и желающей на волю. Осталось лишь поднять глаза и... Наваждение прошло. Трудно быть эмпатиком со второй ступенью. — Вам не плохо? Вот уже и забота в голосе чистого шовиниста чудится, участие, порыв. — Нет. Мне отлично. Гюлер вдруг ухмыльнулся, по спине пошли мурашки. — Знаете, — сказал, обходя гостя по кругу и рассматривая особо пристально, — придумал как решить нашу проблему. Злость. Ненависть. Неверие. Агрессия. — Нашу? Вот прям щас и придумали?! Инквизитор сел и сложил руки. Дверь в кабинет с тихим клацанием закрылась. Пискнул индикатор на мониторе. — Чаю не хотите? — будто у фокусника возник столик и пузатый фарфоровый чайник, по виду и изящности, доштормовой, — Хорошего. Дорогого. Их эмоции смешивались. Прочитать что-либо отдельно трудно. — Не откажусь, — правая рука легка татуировкой вверх, открыто, — вафельку можно? От странного взгляда карих глаз и дёрнушегося уголка рта веяло внезапным теплом, уютом, острым спокойствием и...любовью. Тоска усилилась, пожирамая каким-то пустым нечто. Напряжение сгущалось. Ганс аккуратно передавал чашку, вручая из рук в руку. Веки его трепетали. Спина горбилась. Вторая рука нервным жестом дёргала отросшие волосы и будто бы против воли тянулась. — Конечно. Лимонные. Всё было похоже на фарс. — Вы знаете какие я люблю? — Нарсис, не сводя взгляда, отхлебнул безумно вкусный чай. — О, это великолепно! Что вам от меня нужно?! Грубо. Звучал грубо, но знал как точно и куда бить. Не мальчик. — Да, Нарсис. Отсосёте мне? Если бы не страх за, годами строенную и выстраданную, карьеру, то наверное бы сломал ему нос. Сука! Ёбанный мудак! Утырок! Сволочь...тварь и... — Вы с ума сошли?! Инквизитор ждал, вперившись своими наглыми и пьяными зрачками. Влил алкоголь в чайник и разлил ещё немного. Протянул. — Не нарывайтесь, Уэйн, — почти ласково начал, — не надо...косяк серьёзный? Так? К горлу подкатила тошнота. Голова закружилась. Сердце сжалось и забилось. От того ещё, что...проклятье, пиздец, Ганс ему не был противен и даже нравился, интересно любоваться, можно было смотреть. Он... Капеллан чувствовал себя раздавленным и униженным ещё больше от того, что ошибся, планки магистрата и собственное клеймо давили особенно сильно. В человеке. Ему долгое время нравился тот, кто... Кто поступает так мерзко. Появились слёзы. Нет-нет-нет. Бред. Показалось. — Очень... — Нарсис, чего голос такой, будто вас, ну, — кружка в сторону, шаг ближе, — ну? Выше нос. Уворот. — Уберите руки. Давайте я всё сделаю и пойду... — Сде-ла-е-те? Смех был внезапный и больно бьющий по рёбрам. — А вы рассчитывали на отказ? Ну, уж извините. Мне и в самом деле...нужно закрыть это дело. Инквизитор разозлился, отпрянул, но смотрел как-то странно-потрясённо. Мялся. Будто выбранная роль ему не подходит, мешает и...вообще всё это понарошку. Не то. Глаза бегали. Суетился. — Да, — бормотал он, — будто я вас обманул...будто я вам сделал больно...слишком больно. А? Забавляло. Время шло. — Вы думаете тыкать геномом и...ладно не будем об этом... Не больно?! Ступор. Недопонимание. — Ну, к этому многие... привыкли. Простите. Тут будто что-то другое. Выложить козырь или не выложить? Была не была. — Во-первых, я не многие, Ганс, — приблизился, опустился на колени, расстёгнул чужую ширинку и, обнюхивая начавший наливаться орган, промурлыкал, потираясь лёгкой щетиной, — пахнете...здесь хорошо. Кабинет наполнился вздохами и стонами. Обоих. — Как же восхитительно... Во-вторых? Нарсис лизнул головку, тут же резко обводяя её языком, мял чужую ягодицу, выдыхал носом, закатывал глаза, вбирал в рот. — Вы мне нравитесь...или нравились, — голос стал жёстче, в ход пошли зубы, хватка усилилась, — но... Гюлер ахнул, теряя равновесие и сдался. Эмоции сменяли друг друга. От неверия, острого удовольствия и тихой (победной) радости до слёз разочарования и горечи. — И вы, — говорил, срывчатым тембром, не забывая просить о большем, — больше не подойдёте ко мне? Правда. Так правда. — После этого. НИКОГДА. Слезли последние оттенки превосходства, обнажая истину. Как старая краска. Стала понятна витающая тоска . — Но...до этого дойти ещё надо, — усмехаться с членом во рту, который, скажем так, нравится, сложно, — вы хотите подчиниться. Это не вопрос. — Конечно. Нарсис неистово сосал, а Ганс сполз ниже и был под ним, с виноватым взглядом. Смотрел с надеждой. — Простите? — Не стоит извинений. Ещё? — Но я же...заставил вас... Лёгкий укор. Псиэмпатия до кровавых слёз. Смех. — Живите теперь с этим.

= = =