Алое и рыжее

~ Солнце такое ослепительное, что глазам больно; теперь, когда они снова на поле вместе, играть куда интереснее. Фред сжимает древко метлы, подавляя желание заржать во весь голос – Анджелина такой вольности не одобрит. Взлёт по свистку – словно за спиной вновь вырастают крылья, бита лежит в руках приятной знакомой тяжестью. Фред всё-таки не сдерживает короткого восторженного крика, описывая вокруг брата лёгкую красивую петлю, и ловит его улыбку – боже, от этого ещё лучше, чем от овевающего тело воздуха и забравшегося за шиворот тёплого ветра. Всё кругом медленно, но верно рушится – Министерство позволяет себе идиотизм, «Пророк» поливает грязью Дамблдора и Гарри, и все будто с ума посходили, но Фред думает только о своём отражении, парящем в паре метров под ним. Порой нужно почувствовать счастье, когда кругом зарождается смертельное пламя, иначе ни одно оружие не сможет помочь сломленному духу. Фред выписывает вокруг брата зигзаги, Джордж смеётся и лупит битой по мячам, и они играют, играют, играют, даже когда Анджелина уводит команду в раздевалку, они остаются на поле, чтобы выцепить хотя бы немного времени для себя. В замок возвращаются поздно вечером, с мётлами на плечах, Фред восторженно рассказывает брату о своих ощущениях, а Джордж подхватывает его восторг, и их общий смех разносится по коридорам школы гулким эхом. Заглянув на кухню, сидят почти до полуночи, уплетая пирожки, принесённые довольными вниманием эльфами. Старый сморщенный улыбчивый эльф запихивает им в карманы ещё несколько пирожков, когда они уходят, и, радостный, Фред тащит брата на самый верх замка, они поднимаются на мётлах в мрачное ночное небо и садятся на краешек крыши; мётлы висят в воздухе рядом, ожидая хозяев. Тихо и темно, из замка изредка слышится смех, но так далеко, словно из-за глухой завесы. Джордж рассказывает что-то про забавно шлёпнувшегося на перемене второкурсника, а Фред даже не может дышать, ему почему-то вдруг становится очень-очень страшно, как не было ещё ни разу в жизни. Может, он вдруг начал бояться высоты и не сможет теперь никогда играть в квиддич? Или его напугала темнота, и их ночным вылазкам пришёл конец? – Эй, Фредди? Фред моргает растерянно и улыбается, чувствуя, что сердце не на месте. Что-то в нём вопит и зовёт на помощь, и он неосознанно сжимает мантию там, где под ней неровно колотится сердце, и облизывает губы. – Всё хорошо? – Не знаю, я… Скажи, почему в прошлом году ты пошёл на бал с Анджелиной? Джордж смотрит как-то неоднозначно, хмурится и пожимает плечами. Наверное, не стоило это спрашивать, и Фреду вдруг становится по-детски обидно, что до сих пор они это не обсуждали, а ведь они обычно делят всё-всё, и, конечно, Фреду было просто неловко поднимать эту тему, если Джордж сам молчал, но… – Тебя это беспокоит? Луна выглядывает из-за плотных облаков, в окружении звёздной короны выглядя юной принцессой, где-то в Запретном лесу кричит ночная птица. Фред хмурится, от его весёлого лёгкого настроя совсем ничего не остаётся; в груди что-то дрожит и словно бы сейчас оборвётся. – Ты не говорил со мной об этом, – выходит более обиженно, чем ему хотелось бы. – Мы должны делить всё, почему ты ничего не сказал мне? – Девчонок тоже будем делить? – жёстко хмыкает Джордж, вскакивая на ноги. – Есть вещи, о которых не говорят даже с близкими, и ты бы не захотел это слышать, поверь мне. Анджелина тут ни при чём, я пригласил её просто так, и она, вообще-то встречается с Алисией. Я бы не стал встречаться с лесбиянкой, Фредди. В мерцающем лунном свете фигура Джорджа выглядит, как призрак. Фред словно смотрит на самого себя из воспоминания – у Джорджа волосы едва заметно длиннее, рыжие кончики чуть касаются покатых крепких плеч, если бы было совсем тихо, Фред бы услышал едва уловимый звук, с которым волосы брата скользят по плечам. Это неожиданно заставляет сердце забиться где-то в горле – тревожно, мягко – и Фред думает, что сошёл с ума. – О, – только и бормочет он. – Понятно. Джордж садится рядом снова. Мимо пролетает крупная сипуха, тихонько ухая, и уносится в темноту за добычей. Ветер шелестит по крыше одиноким кленовым листом, и Фред наблюдает за тем, как Джордж отрешённо ловит его, разминая между пальцами. Теперь его рука будет пахнуть зеленью листвы и свежестью, и Фреду приходит в голову, что у него ужасно красивые руки – с длинными пальцами, на которых выделяются костяшки, с аккуратными лунками ногтей, с выступающими венками, и – этого не видно в темноте, но – с несколькими крохотными рыжими веснушками, Фред поражается тому, что знает расположение каждой. Точно нужно треснуть себя метлой по голове за такие мысли, но, Мерлин, думать все эти вещи отчего-то так сладко и страшно, что хочется снова и снова. Фред смотрит на свои руки – идентичны почти до веснушки, до венки и крохотного волоска, но совсем не вызывает странного чувства в груди, как руки Джорджа. От неожиданной догадки Фреда бросает в жар. – Слушай, забей на Анджелину, окей? Пошли спать. Он рад, что Джордж просто странно смотрит на него, и ничего не говорит, легко перемещаясь на метлу. Фред скользит в воздухе прямо за ним следом, и думает о том, что нельзя, чтобы талия твоего близнеца была уже твоей. Всю следующую неделю Джордж смотрит странно и говорит мало, и Фреду ужасно стыдно за свои слова на крыше. Он не может объяснить, зачем вообще спросил про Анджелину, он просто почувствовал тогда такую злость и зависть, вспомнив о Рождественском бале, а ещё эти дурацкие мысли о руках Джорджа, и… Сидя на истории магии рядом с братом, Фред не может украдкой не поглядывать на него, задумчивым взглядом облизывая чёткую линию челюсти, нескончаемые точечки веснушек на лице, гладкие, аккуратно причёсанные волосы, руки… Ловит вопросительный взгляд Джорджа, и качает головой, утыкаясь лицом в пустой пергамент. Это совсем не странно, они же братья, что такого, если он будет разглядывать веснушки брата, со странной жадностью думать о его руках целую неделю кряду. Это действительно не странно. Спустя ещё неделю Фред ловит себя на дурацкой мысли, что думает о руках Джорджа слишком много; это, возможно, начинает становится совсем немного странным. Солнце высвечивает волосы Джорджа, делая их жёлто-белыми, почти прозрачными, Фреду приходится задирать голову вверх, потому что брат летает над ним, покручивая в руке биту. Анджелина отрывисто отдаёт команды, рядом с Фредом Гарри уходит в отвесное пике, увидев снитч у самой земли, и едва не задевает его. – Уизли! Фред! – лицо Анджелины недовольное, густые брови хмурятся. Её тёмная кожа на солнце похожа на растаявший дорогой шоколад, но это не вызывает тех же эмоций, что веснушки Джорджа. – Может, хватит пялиться в небо и зевать?! Ты хочешь, чтобы слизни размазали нас, как сопли по полю?! Фред кивает, с трудом отводя взгляд от ореола пушистых волос Джорджа, и слегка улыбается на его вопросительный взгляд. Он точно устроит ему допрос после тренировки, Фред это не вынесет, и ему, конечно, придётся что-то говорить. Хорошо бы, чтобы тренировка никогда не кончалась. Впрочем, остальные полтора часа Фред отыгрывает, как по маслу, сумев на время задвинуть в недра головы странное сосущее ощущение в животе, и сосредотачивается на том, чтобы не вызвать снова гнев Анджелины. После тренировки его отлавливает Гарри, чтобы передать сведения о следующем собрании отряда Дамблдора, потому что Фред забыл свою заколдованную монетку в спальне. – Слушай, я понимаю, что иногда ты ссоришься с братьями, – неловко говорит Гарри, почёсывая затылок. – Не мне, конечно, говорить, но… вы бы с Джорджем помирились, а? – Что? – Фред от удивления чуть метлу не роняет. Инстинктивно оглядывается в поисках брата – тот ещё на поле, но смотрит на него, ловя взгляд, и, вроде бы, мигом успокаивается, когда их глаза пересекаются. – С чего ты это взял? – Эм, ну… – Гарри уже, очевидно, жалеет, что вообще открыл рот. – Не знаю, Фред, всем так кажется, извини, если нет, и вообще… просто вы так… так бывает, если вы влюблены или поссорились, так что я подумал, что… Тут, конечно, неуместно, вот я и подумал… – Всё хорошо, Гарри, – неожиданно холодно отвечает Фред. – Сегодня мы будем, не волнуйся. Он, кажется, сто лет не был один. Без Джорджа сложно представить себе любое простое действие – они чистят зубы, стоя у одного зеркала, вместе едят и делают уроки, вместе летают, вместе ложатся спать, вместе получают нагоняй на зельях, вместе устраивают шалости. Сейчас, сидя на каком-то балкончике на верхушке северной башни (кажется, тут они ещё не были), Фред думает напряжённо о словах Гарри. «Так бывает, если вы влюблены или поссорились». Но ведь первый вариант отпадает, правда? Правда ведь? Солнце уже садится, раскрашивая небо алым и золотым, рыжий горизонт стекает за Запретный лес покрывалом, и на чёрных макушках отражаются последние лучи. Фред опирается на перила, свесив голову вниз, и наблюдает за тем, как по школьному двору бежит к замку запоздалый первокурсник. Голова готова взорваться от мыслей. – Эй! Ты сошёл с ума?! Вздрогнув, Фред оборачивается. Лицо Джорджа такое напуганное, закат оставляет на высоких скулах красный отпечаток, красиво, как кровь на снегу, как смертельное заклятие на нежной коже. Веснушки погребены под алым, голубые глаза отливают золотом, тревогой и жалостью. – Так… так ты говоришь, Анджелина встречается с Алисией? – медленно говорит Фред. – Что… Я искал тебя почти час! Я хотел идти к Макгонагалл, но потом вспомнил, что у Гарри… – Но тогда они ещё не встречались, не так ли? – …есть наша старая карта… О чём ты, Фредди? Фред пинает лежащий на полу хлам с неожиданной злостью. Или влюблены, или поссорились, да, Гарри? Что ж, тогда им лучше поскорее поссориться, иначе Фред сойдёт с ума. – Анджелина не встречалась с Алисией, когда вы ходили вместе на Рожественский бал, – холодно чеканит Фред, пряча руки в карманах. – Что означает, что вы что-то делали. Вы уходили вместе, я это помню, вас не было двадцать шесть минут. – Ты засекал? – ахает Джордж, наконец отмирая и закрывая за собой дверь. Он легко взмахивает палочкой, накладывая заглушающие и запирающие чары – ни к чему другим знать, что тут творится. – Да, и, представь себе, ты ничего мне не соизволил рассказать. Целовались там, да?! – выкрикивает Фред, разворачиваясь спиной. Он жрумится крепко, пока под веками не появляются дурацкие цветные круги, сжимает с силой перила, и смотрит-смотрит-смотрит на алый, как свежая кровь, закат – солнце уже село, оставляя темноту и звёздное небо. – Ты идиот, Фред, – раздаётся рядом. Джордж утягивает его за рукав вниз, чтобы они сели рядом на пыльный пол; под мантией шуршат старые листья, лёгкая дымка пыли взметается к потолку от каждого движения. – Анджелина утащила меня в сад, чтобы поплакать, потому что она приглашала Алисию на бал, но та сказала, что идёт вместе с Кормаком. Если ты продолжишь ревновать меня ко всему, что движется, из этого ничего не выйдет. – Значит, Анджелина уже была влюблена в Алисию? – щурится Фред, постукивая пальцами по полу. Здесь нет ветра, даже если это самый верх башни, только видно вдалеке стайку пугливых единорогов, бегущих по Запретному лесу, да вылетают на охоту совы. – Да, Фредди, – устало отвечает Джордж. – Анджелина увела меня, чтобы мы с ней могли поговорить. Мы рассказали друг другу о том, в кого влюблены, вот и всё. – Ты?! – вздыхает Фред, хватая брата за руку, и чувствует, что пальцы в его руках холодные. Он думает о том, что на каждом пальце несколько маленьких веснушек, едва заметные тонкие золотистые волоски, и каждую костяшку и морщинку он знает наизусть. – Ты тоже влюблён в кого-то?! – Ты такой дурак, Фред. Джордж улыбается грустно, и от его лица, окрашенного сожалением и алым закатом, Фреду хочется скулить и скрести стены руками. Вокруг тишина и покой, лиловое небо показывает сокровенные звёзды, складывая их в созвездия умелыми пальцами, и тонкая алая полоска освещает лицо Джорджа последними лучами. – Знаешь, что сказал мне Гарри? После тренировки сегодня? – признаётся вдруг Фред, осторожно гладя руку брата. – Он спросил что с нами. Сказал, мы или влюблены, или поссорились. – Но ведь мы не ссорились, Фредди, – от хрипловатого, тихого голоса Джорджа по спине бегут мурашки, и приходится вздохнуть лишний раз судорожно. – Мы ведь… мы ведь правда не ссорились, да? Фред не выдерживает внутреннего напряжения, закрывает глаза и мысленно считает до тридцати – дурацкая привычка, но это помогает придти в себя и привести мысли в порядок. У Джорджа холодные руки и тёплые глаза, и горькая улыбка, и чуть сведённые вместе брови, будто он тоже думает о многом и боится многого. – Все скажут, что это неправильно, – наконец выдавливает Фред, и отстранённо замечает, что в горле сухо, а руки едва ощутимо дрожат. – А разве кому-то обязательно знать? Фред соглашается – со всем. Ему страшно, и холодно, ведь уже опускается ночь, и заката совсем не видно, и замечательные, красивые руки Джорджа холоднее даже его губ. Это всё глупо и неважно, потому что внутри что-то отпускает, становясь тихим и нежным, и горечь, которая теплилась в душе столько времени, становится сладкой. ~