Как по нотам проиграть

Вторая латексная перчатка издала характерный хлопок, очутившись на руке. Мэтт протёр смоченной в спирте марлей сгиб локтя, испещрённый несколькими желтеющими синяками, и туго затянул жгут на уровне бицепса, дёрнув за кончик ремешка. Затем сделал несколько быстрых надавливающих движений большим пальцем на кожу, и наконец уловил взглядом выступившую зеленоватую вену. «Добрый день, успели соскучиться?», — конечно, да. Он знал. Мэтт провёл по ней указательным пальцем, убеждаясь, что она уже готова погрузить раствор в себя, упругая, как батут. Снял защитный колпачок с иглы, сделал свою рутинную дыхательную гимнастику для сохранения равновесия при орудовании шприцом, и быстро ввёл её под кожу. В этот раз вены Мелло не сопротивлялись его вмешательствам, и он наконец-то смог попасть в одну из них с первого раза. Содержимое шприца затанцевало внутрь. С тех пор, как Мелло стал не в состоянии глотать таблетки и получал порцию своих лекарств внутривенно, прошло три полных дня. «Скажи нет морфину» было их девизом, и Мэтт сказал это за него: Мелло больше не принимал таких сильных препаратов после неудачной дозы. И пока он больше не мог отвечать за себя или что-то сказать. Теперь это был промедол, его минимальная возможная дозировка, четыре раза в сутки. Мэтт вынул шприц, заменил его смоченной в спирте ватой; разогнув свою скрюченную спину, швырнул его в мусорный контейнер. Самая страшная часть его нынешнего распорядка дня только что была поставлена на обратный отсчёт: было нужно ещё 10-15 минут, чтобы лекарство подействовало, и тогда уже можно начинать ковыряться в чужих ранах. Он присел на паркет, сделал глоток чего-то почти закончившегося, еле газированного и тёплого, через трубочку из банки с пола. Потом подогнул ноги, стараясь вписаться в пространство там, где было почище, и стал ждать. Мелло нельзя было оставлять в его старом жилище, и Мэтт поселился с ним в квартире с тремя комнатами, сдававшейся почти по цене его прошлой, но проводил всё своё время только в одной из них. Спальня Мелло была очень светлой по утрам из-за двух громадных окон. Она была симпатичной: просторная, опрятный ремонт, кондиционер, — всё, о чём только можно мечтать! Мэтт уложил локти на колени, кисти болтались в воздухе, — это было правило: не касаться ими ничего грязнее упаковок лекарств после укола, чтобы не использовать две пары перчаток за десять минут. «Как-то странно оформлять большую комнату как следует, а маленькую — будто с оставшейся сдачи», — раздумывал он. Его собственная крохотная спальня за следующей дверью вдоль по стене, должно быть, когда-то была детской: разноцветный ковёр, фотообои с «Леди и Бродягой». Он бы сделал наоборот, компенсировал бы скудность пространства интерьером. А большая комната и так была хороша… ну хотя бы тем, что она большая. Мэтт думал о подобной ерунде часами, дабы хоть чем-то забить свою голову. Прислонившись затылком к стене, он помыслил об ещё одном глотке газировки с пола, но вспомнил её выветрившийся вкус и разочарованно поджал губы. В холодильнике стояло несколько банок ледяного, как Арктика, пива, но дотянуться до них своими стерильными руками пока не было возможности. Мэтт принялся ждать усерднее. Он ковырял латекс в месте, где его рука врастала в перчатку, оттягивал его краешек и отпускал, бесцельно шлëпая себя по запястью, когда то ли Леди, то ли Бродяга, то ли ещё какое-то животное спокойно зашло в комнату и село возле ножки кровати Мелло. Вот этого Мэтт не понял. Он резко дёрнулся, отскальзывая по полу на несколько шагов в сторону, и шок прокатился по его конечностям с невероятной чёткостью. По какой-то причине из соседней комнаты его нового дома приковыляла собака с висячими ушами. Конечно, Мэтт пока мало бывал там, но чтобы не заметить такое… Она была вполне настоящим псом из кожи и плоти. Из шерсти. Не картинка. Мэтт не смог никак объяснить для себя происходящее и смотрел на это с вопросом: «О чёрт, почему?» Пока он вспоминал все моменты, в которые мог оставить входную дверь квартиры незакрытой, два игривых собачьих глаза посмотрели на него в ответ, и всё собачье тело постепенно перекатилось на спину, выставляя на обозрение свой гладкий живот. Опасливо, Мэтт приблизился и протянул к нему руку. — Откуда ты взялся? — спросил он. Собака посмотрела на него с любопытством и сопением. Тогда Мэтт опустил свои пальцы и провёл ими по шерстяному боку. Шерсть была такой мягкой и тёплой! Пёс заулыбался, из зубастой пасти выкатился его длинный розовый язык, похожий на кусок пластичной ветчины, весь в слюнях. Мэтт любил собак. Он тоже улыбнулся, и только потом заметил, что рука, почёсывающая животик, была одета в белую латексную перчатку. «О нет», — Мэтт оторвал ладонь. Затылок прошиб холодный пот. Он посмотрел на свою «стерильную» перчатку: от запястья до кончиков пальцев та была в полинявшей шерсти. На ладонь закатились две маленькие чёрные крошки, похожие на мак. Мэтт почувствовал, как капельки пота в его волосах застыли, превращаясь в лёд. Затылок покрылся ледяной коркой, достаточной, чтобы хрустеть при повороте головы. Сердце бешено ударилось о грудь. Он должен был заботиться о сохранности её чистоты, и всё испортил. Пальцы его руки сами раздвинулись в стороны, и Мэтт смотрел на них в ужасе. Чёрные крошки: четыре, шесть, восемь... потом много, много, много, все в разные стороны, — невозможно сосчитать, целая маковая коробочка, разбившаяся на его ладони. Они образовывались и бежали, бежали, сыпались с пальцев; растекались, как жидкость. Такие яркие на белой перчатке, между собачьих волос — и это на его чистой перчатке для проведения медицинских манипуляций, господи... у них были ножки! Бззз-зз-зз, бзз Мэтт разлепил глаза. Он увидел четыре деревянные ножки, темноту и пыль под кроватью. Бззз-зз-зз, бзз, бззз-зз-зз Значит, его голова опять лежала на полу. Мэтт вскочил, рассекая ей воздух, опёрся рукой о паркет, и быстрым махом нажал на кнопку телефона. Проснулся со словами «я не хочу спать» в голове, как с мантрой. На экране было 11:22. Солнечные лучи наполнили комнату через большое окно. С укола прошло семнадцать минут, и будильник прозвонил две лишних, прежде чем Мэтт открыл глаза. Похоже, он плохо просыпался под «бзз-бзз» — стоило принять меры и сменить его на «уиуу-уиуу». Мелло громко сопел: стоило посмотреть, не забился ли у него нос, после чего приступить к промыванию ожогов и перевязке. Мэтт сунул телефон в карман джинсов, неохотно приподнимая себя с пола и размял шею. Он был уже на ногах, когда понял: его рука в белой перчатке только что стояла на паркете. «О чëрт, чёрт, чёрт!» — пол был грязным, весь в содержимом опрокинувшейся вчера пепельницы и липких каплях содовой. От этой мысли Мэтт чуть не заскулил вслух.

══════════════════════════

Спустя несколько часов Мэтт сидел на стуле, покачивая ступнёй, закинутой на коленку. Он водил глазами по стенам и прыгал взглядом по жёлтым и оранжевым цветкам, разросшимся вдоль широких вертикальных полос. Сегодня с утра ему ещё нравились эти обои, но к закатному часу они стали выглядеть так, будто кого-то стошнило персиковым йогуртом. Мэтт опустил затёкшие ноги на пол и пошаркал ими. Он начал играть во вторую часть Sonic Rivals на своём PSP, чтобы не уснуть, и проигрывал, сам не зная, кому — rivals или сну — но точно проигрывал. По сравнению с утром он чувствовал себя в три, или, может быть, четыре раза дерьмовее. Потом начался этот отвратительный звук. Он сверлил по ушам, хотел его разбудить: УИИ-У, УИИ-У. Когда Мэтт спал, он вскакивал от этого просто моментально; когда не спал — тоже не мог терпеть это долго. Что ж, сейчас Мэтт не спал. Он двинулся к ноутбуку, чтобы нажать на кнопку, и комната погрузилась в тишину. Это была его усовершенствованная система будильников: сирена тревоги, как в фильмах, — Мэтт скачал подобную на Torrent и подключил динамик. Он был склонен к засыпанию, так что на всякий случай она звонила каждый час. Только что Мэтт сделал свой вечерний ход иглой. Прошло пятнадцать минут — и вот предстояла вторая суточная перевязка. Он заныл, как ребёнок, отказывающийся от каши: время расплылось, и ему казалось, что он только-только закончил первую. Окно перед глазами транслировало другое: даунтаун Лос-Анджелеса вдалеке; солнце, уже закатывающееся за силуэты небоскрёбов, отсюда похожих на криво накарябанные столбчатые диаграммы. Вечер. Глаза Мэтта изучающе прошлись по тачпаду ноутбука, сощурились на мысли. Он тыкнул снова и повернулся к кровати, думая кое-что проверить... Сирена возобновилась: УИИ-У, УИИ-У, УИИ-У, УИИ-У Лицо Мелло на подушке, та его часть, которую можно было рассмотреть за повязками, немного ожила, сморщившись в такую же курагу, как со второй стороны, под бинтами. Его большой заспанный глаз распахнулся, желая увидеть, что за херня звучит вокруг. Мэтт уже давно не видел этого глаза открытым. Он улыбнулся ему. — О, привет, — сказал он. — Нравится моя подъëмная станция? Мелло ничего ему не ответил, тупо смотря перед собой без всякого выражения; его глаз был покрасневшим. — Ты уже долго поспал, — заключил Мэтт, выключая сирену и давая комнате покой. Зрачок начал косить. Мелло моргнул глазом несколько раз и снова закрыл его, абсолютно безразличный к тому, что ему говорят. У него сохранялись какие-то рефлексы, — это Мэтт знал. Он только не понимал, что значит это его состояние, и есть ли из него выход. С бумажными полотенцами в руках Мэтт тяжело вздохнул, подтянулся к матрасу и раскрыл Мелло до ступней. Стал подсовывать под него куски, отрывая их от рулона, делая вид, что он витает в облаках и не видит: на светло-серой майке и трусах повсюду следы от пота, тёмные и мокрые. Каждый вечер Мелло лежал тут и сочился даже под блядским кондиционером, окном, чем угодно, снова и снова. Лето в Калифорнии, мать его. Мэтту так не хотелось мыть его целиком сегодня, что он этого не заметил. Решил, что заметит завтра, а пока просто промоет раны и сменит повязки, без заморочек с тазами воды и прочим. — Перевязка, — безрадостно объявил Мэтт вслух название своего следующего номера. Никто не поддержал его аплодисментами. Никто вообще никак не отреагировал. Он тяжело вздохнул. Раны Мелло были жуткими. Мэтт привык ко многим вещам за последние дни, но их вид не входил в число таких вещей. Он разрезал все бинты и наполовину прикрыл глаза, на всякий случай. Двумя пальцами, как щипцами, Мэтт подцеплял напитанные шестью часами контакта с ожогами, пожелтевшие от мази и влажные куски марли, не глядя кидая их в мусор. Когда всё оказалось в пакете, он всё-таки рискнул посмотреть во всю ширь своих глаз. К своему облегчению, не увидел там ничего нового: не так плохо, как вчера; если повезёт, — то не так хорошо, как завтра. Впрочем, примерно также, как сегодня утром. Мэтт открутил крышку и начал смачивать чистый кусок марли дезинфицирующим раствором. Кожа ожогов выглядела ненадëжно закреплëнной, подвижной. Каждый раз Мэтт боялся, что неаккуратно двинет рукой — и какой-нибудь пласт кожи съедет со своего места, оголяя мышцы, кости и кровавую чëрную дыру ужаса, в которую его засосëт. Но пока он был аккуратен, и такого ещё не случалось. Он открыл бело-синюю пачку Тельфа-падс и открутил крышку Полиспорина; механически окунул в него свои латексные пальцы и щедро размазал по квадрату марлевой повязки, усаживаясь на край кровати. Заживляющая заплатка была готова. Мэтт наклонился к чужому уху, упираясь ладонью в матрас, и резко повысил голос, почти крикнул: — Я сказал, перевязка! Перевязка, Мелло! Ура? Голова Мелло отодвинулась на пару дюймов от источника раздражавших его звуков и остановилась. Его волосы были испачканы в Полиспорине с утра или ещё каком-то дерьме. Его лицо на секунду страдальчески скривилось, но быстро разгладилось в прежнее мимическое ничего. Не ура. Вообще не ура. — М-м, не хочешь, да? А что хочешь, просто полежать тут под кайфом? Нахуй тебе эти перевязки не сдались, да? Мелло не отвечал. — Да хули ты вытворил со мной? Посмотри! Он не отвечал. — Сука! Не отвечал. Эти волосы, так и просящиеся быть отрезанными, тоже нуждались в полоскании. Мэтт раздражённо покачал головой, снова выметая из неё таз с водой: не сейчас, не сегодня. — Ну лежи. Я тогда поиграю, окей? Скажи, когда захочешь перевязку, ага? Он ничего не отвечал ему уже четвёртый день. Мэтт повесил намазанную повязку на изголовье кровати, скинул перчатки и рухнул обратно на стул, чтобы снова схватить врагов Соника за яйца. В этот раз он хотел выкрутить их к чёртовой матери и победить. Он играл за Тейлза, лучшего друга Соника, против Эспио. Катился на зиплайне в закатном лесу, когда его голова начала как-то предупредительно побаливать. Через двадцать минут, когда жёлтый шар на экране всё также раскатывал пиксельный газон, а кольца-валюта звенели на кнопках, Мэтт понял, что от этого звука он хочет убить себя. Он отложил приставку, надеясь, что это поможет, но желание никуда не делось. Оно качнулось в груди, как желе, предлагая Мэтту взять в руки нож и поделить себя на порции. Это было отстойно, и он знал, что должен был победить это, пока оно не победило его. Тогда он поднялся со стула и стремительными шагами направился в свою комнату. Спальня Мелло оставалась позади. Мэтт чуть не снëс собой дверь. Он не видел перед собой ничего кроме уверенности, что так продолжаться не может. Он схватил большую спортивную сумку, стоявшую у двери, рывком расстегнул её молнию и высыпал всё содержимое на пол. На рыжеватом линолеуме оказалась скромная кучка из его кофт, штанов, пижам, трусов и ветровки. Носки лежали в другом кармане, под отдельной молнией. Мэтт вынул и их тоже, рассыпал на свою одежду сверху, как украшение. Вот и разобрал вещи. Мэтт поднял опустевшую сумку на руки и собирался идти с ней обратно, влететь в соседнюю комнату, собрать те немногие вещи, что были у Мелло... Он замер лишь чтобы отдышаться, на две секунды. И он зря остановился, потому что сразу растерял этот запал. У Леди и Бродяги на стене был романтик с пастой. В отличие от Мэтта с ничем, кроме пачки начос и двух редбулов в желудке с утра, они хорошо проводили время. Он моргнул несколько раз, нахмурился, и со злостью кинул сумку к стене, где сидели они. Упёрся головой в дверной косяк. Его скальп был сальным и, наверное, оставил там жирное пятно. Обоям, конечно, было плевать на его проблемы, но Мэтт всё равно прошептал, жалостливо: — Я не могу. — Так, будто их это касалось. Расстроенный, он тихо вышел из комнаты и вернулся обратно туда, где ничего толком не менялось. Все три шага до соседней двери он чувствовал себя мудаком. — Прости, — пробубнил Мэтт себе под нос, подходя к кровати Мелло через силу. — Я не хотел. Постояв пару секунд, он решил всё-таки доделать начатое — шлёпнул уже готовую марлю на обожённое плечо. Примотал бинтом. Мэтт уже порывался начать собирать сумку, чтобы сбежать от всего этого, раньше, просто ещё не заходил так далеко. Вторая повязка повисла на плече Мелло. Мэтт Примотал и её. Трансплантируя следующий кусочек, он завис и засмотрелся на него в своей руке. — Прости, что я психую, просто понимаешь… Мелло лежал, как гладильная доска, на которую переложили высушенное бельё. Он ничего не понимал, — это было видно. Возможно, и вовсе не слышал его. Мэтт вздохнул, не стал заканчивать свою мысль. Распятие на бусинах висело на фоне открытого окна, привязанное к капельнице, и раскачивалось каждый раз, когда оттуда дул лёгкий ветерок. Он повесил его туда, чтобы не мешалось при перевязках, и теперь оно выглядело как маятник: раскидывалось длинными тенями по стенам и гипнотизировало его. Мэтт не очень понимал принцип действия подобных технических приспособлений, но он надеялся, что как-то оно всë-таки помогало Мелло, болтаясь там. Аминь.

══════════════════════════

Мэтт ничего не делал, совсем, просто сидел. Усталость давно победила каждую каплю кофеина, влитую в его желудок в формах различных напитков, и ему было больше нечего ей противопоставить. Он утомился. Он был просто никаким. Он опустил голову к груди, а потом просто не смог её поднять, потому что шевеление ей стало слишком болезненным. Мэтт понимал, что не справится дальше. Три, пять дней, может, и было возможно продолжать это, но он совершенно не знал, что потом: как действовать, если улучшений так и не будет. У него даже не было аппаратуры, чтобы диагностировать, насколько всё плохо: умирает ли прямо сейчас этот драгоценно-умный мозг, или идёт на поправку? Мэтт ничего в этом не понимал, не хотел начинать. Он только крутил в голове последние дни снова и снова, и снова, и снова, и... Треклятый морфин — вот что привело его сюда, вот кого стоило во всём винить. Та ночь, в которую Мелло оказался в стенах его Пико-Ривера-квартиры, и последующий день действительно были непростыми, но они хотя бы давали Мэтту передышки: тогда этот человек-ожог заговаривал с ним раз в несколько часов, в основном бредил или просто стонал от боли, но всё-таки и спал он достаточно много: три, четыре часа. Это были моменты послабления — Мэтт тоже мог поспать. Так было до вечера следующего дня. Тогда Мелло проснулся в свой последний раз, и как только сделал это, начал орать и корчиться. Ему было больно. Это было громче, чем до этого, но Мэтт со спокойствием знающего человека дал ему добытую с трудом таблетку и занялся сбором сумок. От неё ему должно было полегчать довольно быстро, но почему-то это так не сработало. Морфин не действовал около получаса. Вопли стихали, как будто у Мелло кончались силы их производить, но через минуту-другую набирали новые обороты и снова звучали во всю. Он отдыхал, только чтобы получилось кричать снова. Мэтт смотрел на него и думал, что если морфин не подействует, Мелло порвёт себе голосовые связки: его лицо и всё ниже до локтя выглядело так, будто по ним несколько часов проезжались тёркой; нельзя было вообразить себе, чтобы такое получилось терпеть самостоятельно. Нужно было ехать на квартиру, и нельзя было оставить Мелло в таком состоянии одного, как нельзя и погрузить в машину, когда ему было так больно даже просто лежать. Мэтт очень нервничал из-за этого внезапного переезда, а тот вопил и ёрзал на кровати, умолял облегчить свои страдания... Если честно, хотелось, чтобы он, нахер, заткнулся! Мэтт просто и безоправдательно психанул. Это была слабость, непозволительная в такой ситуации слабость: он дал ему ещё одну таблетку, и Мелло блаженно закатил свои ясные, как день, глаза уже через пять минут и замолчал. На этот раз подействовало. Мэтт собрал некоторые вещи, погрузил их в своё авто; посадил протестующего в меру своих возможностей пассажира на задние сидения, и покатил на новую съёмную квартиру, о которой договорился по телефону с утра. Бойл-Хайтс был мексиканским районом с мексиканской администрацией для мексиканцев, и Мэтт решил, они с Мелло могут разнообразить его своим появлением. Приехать туда пришлось не слишком поздно, чтобы встретиться с хозяйкой. Было восемь часов, когда тонированный автомобиль припарковался на углу нужного дома, и Мэтт вышел из него один. Женщина в широких пёстрых шортах открыла ему дверь. — Это вы! — сказала она, приглашая его внутрь. И это был он. Мэтт мило улыбался ей и делал вид, что ему очень интересно знать, как размораживать холодильник, и что он в принципе имеет понятие, зачем нужно его размораживать, а она так увлеклась своим рассказом, что чуть не разморозила его прямо перед ним. Даже в момент оплаты Мэтт был где-то не здесь. Пока он посматривал в окно на свою припаркованную машину, мимо которой проезжала белая Mazda, и матерился про себя, с него легко можно было бы содрать и в два раза больше. «А где ваша семья?» — вдруг прозвучал отличный вопрос, заставший Мэтта врасплох. Она думала, что он сумасшедший, раз снимает у неё три комнаты в одиночку, и не скрывала своих умозаключений. Но Мэтт не хотел быть подозрительным. Даже если в нём подозревали миллионера-отшельника. Он сказал, нет, он будет жить не один: его жена с детьми уехала погостить к родителям и вернётся на неделе, честно; они есть, и будут жить с ним в этих трёх комнатах, правда; он не одинокий ублюдок-Мэтт, прямо сейчас спускающий свою жизнь в унитаз, он Джереми Мэттерс, и на этот раз у него есть семья, ну просто зуб вам даёт. Кажется, она поверила. Мэтт и сам чуть не поверил. Как только женщина уехала, довольная сделкой, настоящее положение вещей снова материализовалось и толкнуло его к выходу. Он сразу спустился на лифте и сел в свою машину. Салон был заглохшим и умолкшим. Мэтт позвал Мелло, но тот не отвечал. Это было странно. Он настороженно взглянул на задние сидения, и рот Мелло был широко открыт, будто он приглашал кого-нибудь туда залететь. Его тонкие синеватые веки покрывали глаза, как плёнка. Что-то в нём показалось Мэтту не таким, как когда он засыпал или терял сознание на пару минут. Он сунул голову между двух сидений, прочистил горло, спросил громче: — Мелло, ты как? Через неубедительное хрипение он услышал: — Нормально. Доверия не внушало. Мэтт затих и прислушался. Дыхание слышалось периодично, но стало заметно реже. Выудив из бардачка карманный фонарик, Мэтт резко метнулся к задним сидениям, раздвинул его веки двумя пальцами и посветил на радужку. Зрачок уже был узким, как кончик булавки, и никак не среагировал на свет. — Не… свети. Спать хочу. — Чёрт! Чёрт! Сука! — безжалостно полетело по всему салону, и пот, текущий со лба, неприятно осел на ресницах. — Нет, нет, нет! Не спи, эй! Не спи, сядь. — Весь потянулся между креслами назад, подхватывая Мелло подмышками, чтобы усадить. Он разлепил глаза и был пугающе холодным. Мэтт видел такое: холод, обблëванный толчок в доме Пита, его друга по а-впрочем-неважно-чему, капающие сопли и слюни, зрачки с песчинку, синюшная кожа, орущая наперебой толпа вокруг, и мигалки скорой: Виу-виииу, бип-бип Да у него и самого случалось однажды, — не редкость. Мэтт быстро сообразил, повернул энкодер, выкрутил радио на полную громкость. Басы заколотили по машине, как громадная кувалда. — Посиди минуту и не спи, ладно? Держи глаза открытыми. Я сейчас. Мэтт выбежал из машины. Он запомнил, что они проезжали магаз у соседнего дома, и слетал туда и обратно. Целая канистра воды опустилась на бордюр, когда он раскрыл заднюю дверь своего авто. Бумажный стаканчик и пачка соды были у него в руках. Мелло продолжал сидеть, как его усадили, весь никакой. «Только бы не захлебнулся» — Эй, поговори со мной. Просто отвечай. Знаешь, куда мы едем? — встревоженно начал Мэтт. Он мешал соду в воде прямо пальцами, приводя свои покусанные заусенцы в агонию. — Новая квартира. — А-га. А знаешь... эм... как водить машину? — Да. — Да? Мелло вяло кивнул. — Ого, ты быстро учишься. Мелло молча моргал. Мэтт напомнил себе, что цель беседы состояла не в том, чтобы узнать о нём что-то новое; спешно выплюнул первый попавшийся вопрос: — И ты хочешь спать? — Что за… да, хочу. Сознание присутствовало, и коктейль был уже готов. — Хорошо. А пить хочешь? Попей, вот так. Звуки глотания чуть-чуть успокаивали. Он был живым и даже способным глотать! — Фу. — Ещё, ещё пару глотков, давай! Это для дела. — Вырвет. — Так и должно же. Должно вырвать, давай. Наклон корпуса за пределы авто, два длинных пальца, давящих на корень языка, как на курок, и — разряд. Мэтт никогда не думал совать туда свои руки, но так вышло. С кашлем мутная жидкость ядовито полила газон, бордюр и носы его сапог. Мелло жмурился на свету и мычал недовольно. Пришлось повторить проделанное несколько раз; на четвëртый — пальцы были уже не нужны: рвота охотно выходила сама, Мелло даже не успел допить новый стакан. В этот раз жидкость была почти прозрачной. Он вытер рот ребром ладони, на грани сознания сказал, чтобы Мэтт не мешал его сну, ещё раз, обмяк на сидении и закрыл глаза. — Мелло, эй? Он перестал отзываться на голос. Глаза Мэтта бешено заметались. Он тряс его, сначала, пока не понял, что там хоть тряси, хоть не тряси... Реальность начала покрываться элементами кошмарного сна. — Ну не надо, — шепнул Мэтт себе под нос, еле пропуская слова сквозь сито зубов, — пожалуйста... Мелло лежал неподвижно, и не проснулся спустя несколько минут. Он дышал. Но Мэтт боялся всего, что могло ожидать его дальше, как огня, потому что понимал, что, хотя тот и дышит сейчас — самостоятельно ему теперь не справиться. Не то чтобы к этому времени Мэтт уже наловчился с первой порцией требуемых тому медицинских вмешательств, чтобы получать вторую! — Не надо, Мелло. Пожалуйста. Сука. Мелло не отвечал, лёжа, как груда булыжников, упавшая ему на грудь. Теперь Мэтт гораздо проще мог убить его, сделав что-то не так. Он пытался не винить себя. Пытался перечислить в голове все факторы, заставившие его дать ему дозу анальгетика, не дождавшись достаточно времени для растворения предыдущей, но это не работало. Да, все совершают ошибки, но от этого ничуть не легче, когда именно твоя из всех стоит кому-то жизни. Прошло ещё около пяти часов, прежде чем он смог без свидетелей подняться в новую квартиру вместе с Мелло, и, прямо в ботинках уложив его на свежезастеленную чистую кровать, перевести дух. За окном была уже глубокая ночь, и всё должно было быть в порядке: кажется, он не особенно шумел, и постарался не вызывать никаких прочих подозрений, что жить на съёме, где запрещены даже домашние питомцы, собирается с привезённым ручным полутрупом. В большой спальне уже стояла печальная капельница. Мэтт заказал её три часа назад экспресс доставкой на адрес по соседней улице, и сделал вид, что он, Джереми Мэттерс, очень счастлив, ибо теперь его бабуля может продолжать свою постоперационную реабилитацию дома. Курьер поздравил его и попросил расписаться. Мэтт наскрёб свою закорючку — история Джереми, за которого он играл в реальной жизни, снова пополнилась. Он трясущимися руками подключил капельницу... С тех пор вечно обезболенный, почищенный и укутанный, Мелло спал почти беспробудно и очень умиротворённо: никаких жалоб, никаких стимулов покидать свои райские облачные перины с сервисом «олл-инклюзив». Дышать ему, по всей видимости, понравилось, это он делал охотно, с удовольствием, но больше — ничего: плохо реагировал на внешние раздражители, не особенно шевелился, а даже если открывал глаза, то не отвечал на вопросы, только молчал и смотрел перед собой, не видя. Быстро закрывал их обратно и снова засыпал. Пару раз Мэтт видел какое-то бурное вращение его глазных яблок под закрытыми веками и то ли целенаправленные движения, то ли непроизвольные подрагивания конечностей, слышал какое-то кряхтение из его рта, и думал, что он очнётся. Но после всё снова затихало, обрушиваясь вместе с его надеждой. Мелло находился в подобном состоянии четверо суток, будто в протест всем произведённым над ним усилиям. Он не был однозначно жив. Ну или мёртв. Он разлёгся поперёк двух миров, и никак не мог выбрать, к какому ему склониться, пока Мэтт суетился вокруг и пытался перетянуть его на свою сторону. Это утомляло. Мигрень лупила Мэтта по вискам, как ремень, в воспитательных целях: Плохой Мэтт, плохой, глупый! Ляг, проспись. Но Мэтт не слушался. Он просто не мог улечься в свою кровать: он боялся упустить момент, когда Мелло наконец перестанет дышать. Потому что, чёрт возьми, лечь спать и проснуться рядом с мертвецом было бы действительно отстойно! — куда отстойнее, чем не лечь вообще. После вечерних манипуляций, Мэтту казалось, оно грядëт, сегодня уже ближе, чем вчера, наступает на пятки: Мелло умрёт. И ему придётся иметь с этим дело. Вот так просто, в двух словах. Мэтт тупо сидел и ожидал, не зная, что ещё мог предложить со своей стороны. Конечно, это пугало его, но сегодня, под конец четвëртого дня, пропитанный своей усталостью и нервозностью, он уже не знал, чего боялся больше: того, что этот умирающий всё-таки наконец доживёт свою недолгую жизнь перед ним, или того, что это никогда не закончится, и ему так и придётся сидеть возле изголовья, не позволяя себе спать, мыться, и ходя в туалет в режиме спидран. Лабораторная крыса, запертая внутри жутчайшего эксперимента, — вот кем он был в эти дни. Отчего-то к ночи, когда самая тяжёлая часть дня с перевязками и прочим уже была закончена, это чувство становилось даже отчëтливее, чем днём. Мэтт знал, о чём ещё, кроме сна, просил его организм и как можно было слегка подбодрить себя. Пальцы нащупали знакомые картонные изгибы в кармане, нырнули в них. На ощупь в пачке было ещё штук шесть или семь — то есть, одна спокойная ночь. А после... Мэтт спешно пихнул сигарету в рот. Зажигалка щёлкнула — заискрилась, поймала бумажный кончик. Он вдохнул, крепко хватая её губами: Оставаться на плаву, потому что ты сильный

Чтобы потом выкурить и остальные пять, тоже.

В эти дни Мэтт курил многовато даже для себя, потому что раньше по ночам он всё-таки частенько спал. Перед глазами стояла кровать из его старой квартиры: небольшая и скрипучая, но манящая. Мэтт скучал по ней. Он скучал по всему нормальному, что пришлось оставить. «Блядский страдалец, мало ли, что он просил? Ну помучался бы, ну поплакал… А теперь он умрёт. Теперь это ещё и я его убил, получается». В приступах отчаяния, случавшихся довольно периодично, и всё чаще в последние пять часов, он снова порывался отвезти Мелло в больницу, хватался за сумку и ключи. Но не ехал. Мэтт спрашивал себя: «Если я покончу с этим, отвезя его туда, и он попадёт под суд, будет ли это лучше, чем если я дам ему умереть здесь?» И каждый раз именно этот вопрос останавливал его. Мелло ни за что не выбрал бы первое. Это же содержится в самом факте звонка Мэтту, ведь так? Он не знал, насколько тяжело был ранен той ночью, и всё равно позвонил ему, готовый на любой риск. Комната холодно посинела, расставшись с тёплыми лучами. Мэтт со скрипом поднял больную голову и выдохнул дым в потолок. Тот постелился на него, как чистая белая простынь, а потом исчез. Мэтт стал разглядывать молнии трещин на потолке, показавшиеся в свете луны, — зигзагообразные, ломаные. Луна была круглой, яркой и большой, как лампа над хирургическом столом. Каждый вечер под этой лампой Мэтт находился в организованном собственными руками морге. Он думал о том, что дальше, о разных вариантах, о самых худших из них. И сегодня он пытался смоделировать в голове ситуацию так, чтобы она казалась максимально реалистичной, потому что он не хотел растеряться, когда придётся проживать её по-настоящему. Сначала мыслить в таком ключе было странно: кто-то лежит перед тобой, и он жив, а потом раз — и в следующий миг ты уже прикидываешь замеры на земле... Но потом Мелло умер в его голове очень много раз. Много раз он его похоронил. Много раз приехал домой, лёг спать и обо всём забыл, жил счастливо после. Что ещё ему было делать? Мэтт не умел представлять ситуации правдоподобно, но он старался. Он глубоко зевнул и посчитал, что уже смирился. А потом посмотрел на это знакомое, слишком узнаваемое даже после всего, что случилось, слишком прежнее лицо… Может, дружба и ушла с их подростковыми годами, оставив после себя след чего-то более взрослого, в лучшем случае — в виде прохладной доброжелательности по отношению друг к другу, но он всё равно не хотел, чтобы Мелло умирал после взрыва; и не хотел, чтобы он выбирал смерть вместо больницы с тюрьмой сейчас. Он приехал за ним в ту ночь как раз поэтому. Смерть просто не была одной из тех вещей, с которыми Мэтт был в простых отношениях. Он мог даже не пытаться соврать себе по этому поводу: его лицо становилось печальным, как у Бассет-хаунда, и выдавало его, когда он думал о таком. Будильник завыл, пытаясь вырвать его из мыслей, в которых он был, и спасти. Но он даже не посмотрел в его сторону, механиччески роняя руку на кнопку отключения. Незачем было тут звонить, он не спал, он чертовски отвратительно бодрствовал — весь этот кошмар был настоящим и его. Мэтту непосчастливилось узнать о сути смерти в пять, и это было красочным воспоминанием из детства, засевшим глубже, чем что-либо ещё из того возраста. Иногда, в самые нелёгкие моменты его жизни, вроде таких, как первая неделя без наркотиков, или когда кто-то находится в сраной коме в твоей квартире, подобное напоминало ему о себе. Мэтт не знал, почему, оно просто находило самый удачный момент, чтобы всплыть в голове и прикончить его. Раздавить, как муху. Черты лица Мэтта были совсем несчастными, а мухобойка его воспоминаний — тяжёлой. Он прикрыл глаза. Они с бабушкой читали всё подряд: энциклопедии про космос и динозавров, сказки и рассказы, даже стихи, «Золушку». Мэтт, наверное, мог цитировать «Золушку» и сейчас, спустя целую эпоху с тех пор: вряд ли когда-то в своей жизни он читал ещё что-то так, как они читали её. Бабушка любила перечитывать эту сказку от и до, чëрт знает почему, десятки раз, — Мэтт и сейчас не мог точно назвать причины. Он смотрел её и на кассете, помимо прочего старого Диснея. Может, она хотела привить ему трудолюбие и веру в чудо, а может быть, это его мать любила читать эту херню, когда была младше, — до того, как сбежала со своим принцем из их скромного ящика с золой, — бабушка всегда была сентиментальна до вещей, касавшихся этой женщины. Но тогда Мэтт был уверен: это потому, что книга про неё. Бабушка и есть Золушка! После чтения она всегда уходила от него убираться и пропадала за слоями какой-то призрачной, даже не успевавшей оседать так быстро, пыли. Кружила по дому с тряпками, швабрами и сковородками, гремя. Вот только мышей и прочей живности в их доме не было: бабушка с ними не дружила. Она дружила хлором и антисептиком, и дочиста натирала каждый угол, — так, чтобы всё сияло, словно они жили во дворце, а не маленьком бунгало в Мемфисе. Их пристройка с кухней имела выход во двор, в сторону огородов, и бабушка умудрялась готовить ужин и работать на грядках одновременно. Она стояла и полоскалась у раковины по несколько часов в день; бегала от огорода к кастрюлям. А Мэтт ну, он просто играл. Днём, когда он пробегал на улицу через кухню, там вечно пахло капустой или тыквой, кабачками или картофельным пюре, — всем, с чем было суждено бороться грядущим вечером, но сначала бабушка гладила его по щеке и давала печенье. Её руки всегда были шершавыми и сухими, с кучей маленьких ранок на сгибах пальцев и между ними несмотря на то, что она мазала их всякими кремами с мерзким травяным запахом. Мэтт удивлялся, что бабушкины руки никогда не проходили, но печенье, которое она ими готовила, было таким, что он помнил его до сих пор. Быстро взвесив «за» и «против», маленький Мэтт стал использовать кухонный выход из дома чаще всех других, хотя бежать от него до качелей и было дольше всего. К вечеру, наигравшись в одиночестве, Мэтт начинал скучать по компании и дожидался возвращения бабушки после мытья полов, но, к его досаде, читали и веселились после уборки они уже не так бодро. Она кряхтела, охала, жаловалась на боль и усталость. Чуть что, говорила, какая она уже старая и немощная; просила Мэтта не обижаться, что ей за ним не поспеть. На самом деле он никогда не обижался на неё. Он любил её. И он жалел её. Поэтому начал помогать по дому там, где умел. Сразу стал «ой каким помощником» и «молодцом», когда впервые поелозил губкой по своей тарелке. Золушкинские гены прорастали и в нём тогда. Он и сам не знает, отчего с годами они завяли и отвалились. Когда бабушка показывала ему, как нужно подметать крыльцо, поливать цветы и совершать другие подвиги для их дома, Мэтт в основном и сам чувствовал гордость за своё поведение: за то, какой он взрослый, за то, что приносит пользу. Он хотел поскорее вырасти, чтобы помогать ещё больше, и чтобы его бабушке не пришлось делать больше ничего, кроме как радоваться и отдыхать, тогда она смогла бы веселиться весь день. Он так старался быть хорошим и небесполезным, что когда бабушка начала плохо себя чувствовать, Мэтт даже не сомневался в том, что с его лечением она скоро поправится: он носил ей лекарства со стаканом воды, который наливал сам, совсем как большой, говорил, какие цифры были на грëбаном аппарате для измерения давления, потому что бабушка плохо их видела, а он уже выучил все цифры. Сам он всегда быстро выздоравливал, когда его лечили, и в его крохотной башке это было самым логичным исходом любого недуга. «Как ужасно болеть, когда никто тебя не лечит, — думал Мэтт. — От этого, наверное, и умирают». Но он оказался бесполезным, а смерть была не тем, что он думал; а ещё смерть была хуже даже самого долгого в истории перерыва на уборку несуществующей пыли: она была навсегда.

══════════════════════════

Мелло ощутил своё тело в пространстве, и пространство, то есть кровать, в которой он лежал, было неустойчиво и водянисто, как плавательный матрас в открытом море. Спина взмокла, пропитав ткань майки до каждого шва, и та прилипла к коже намертво. Скомканная простынь, ранее укрывавшая его до подбородка, лежала кое-как натянувшись ему на ноги. Она казалась Мелло нагретым свинцовым пластом на лодыжках; и он лежал, не одарённый роскошью пошевелиться. Беспомощный, как трава для гербария, захлопнутая в книге. Он уже знал, что лежит. Знал, что на нём была майка. Что его укрывали простынью. Знал это всë уже давно, хотя и не мог сказать точно, сколько. Он вообще ничего не мог сказать. Тело было тяжёлым и слабым, хотелось просто скинуть его, как ненужный груз, и выпорхнуть куда-то ввысь, но разум стремился сосредотачиваться и бороться. Глаза открылись и впервые за долгое время сделали это не в мутную пустоту. Они увидели что-то перед собой. Мелло заморгал, пытаясь понять, что именно. Расфокусированное зрение охватывало меньшее пространство, чем обычно, и пока не улавливало ни одного объекта отчётливо. Он чувствовал запах дыма. Задымлённой комнаты. Себя в ней. Мелло понимал, что с ним произошло что-то плохое, и что сейчас он не просто живёт, он выжил, но сказать наверняка, что случилось, пока было трудно. В памяти рассыпался паззл, порезанные кое-как куски не состыковывались. Мелло выцедил из их месива цвета: чёрный, белый, тёмно-серый, рыжий, пламенно-желтый и снова чёрный. В эти цвета был окрашен последний день, о котором он что-то помнил и хотел бы вспомнить больше. Он принуждал свой мозг работать. Огонь, мрачный салон авто, очертания человека, и его штормящий во все стороны, нервный голос... — Мэтт, — позвал он, как только понял, кто этот человек из автомобиля, но звука не произошло: только рот открылся в тишине. Тишина мерзко пахла табаком и потом. Досада поползла по потной спине до самых пят. Мелло понял, что он не мог даже этого. Смысла находиться в сознании в таком случае было маловато, но ему не хотелось снова выбирать лечь спать. Его глаза что-то увидели сегодня, а рот открылся, и это был прогресс. Он мог лишь надеяться, что Мэтт был в этой комнате, и что если он соберёт имевшиеся силы, то сможет привлечь его внимание. Мелло пытался сказать что-то ещё. «Эй», — такое простое слово, несчастные два звука. Они точно должны вылетать при первом же импульсе в мозг с желанием их произнести, всегда так и случалось! А в этот раз не получилось. Рот — на беззвучном режиме. Мелло напряг конечности. Он ощутил свои пальцы шевелящимися на матрасе, когда захотел, чтобы они пошевелились, и это было хорошо, он не был парализован. Это даже не было больно. — Эй, — Мелло, жадно глотая воздух, резко подался вперёд. Но тут же почувствовав сковавшую тело боль, начал падать обратно на подушку. Во рту зудело, и у Мелло в голове всплыла картинка с потрескавшейся землёй пустыни из рекламы капель для носа, символизировавшей сухие слизистые. — Боже, блять! — послышалось по левую руку. Он появился перед глазами чем-то вроде светлого пятна, пролитого на воздух отбеливателя, но вскоре глаза привыкли, и на одежде у пятна вырисовалась чёрные горизонтальные полосы, а на его лице — мягкие, слегка подёрнутые обеспокоенностью на первый взгляд, черты. Оно заговорило своим новообретённым ртом: — Охх, чувак, я знатно пересрался! — Мэтт, воды, — больше сказать пока не получалось. — Я сейчас. Не садись, лежи. — Трещал его голос. На несколько мгновений пятно исчезло из поля зрения, а затем снова появилось и приложило чашку к сухим губам, аккуратно наклонив. Мелло чувствовал, что пятно — Мэтт — держал его затылок рукой. — Господи, нет, принеси мне выпить холодногo! — Из холодного только пиво. — Ответил Мэтт, почёсывая щетинистый подбородок. — Тебе его нельзя: нельзя мешать с лекарствами. Мелло никогда не видел на его лице щетины, это было чем-то таким до ужаса странным... — С какими лекарствами? — Ты на Промедоле. Анальгетик. — Блять. Мелло сразу пожалел о своей отменно сохранившейся способности чувствовать запахи, потому что сейчас запах собственного пота бил в ноздри тараном и непрерывно вертел в голове мысли о походе в душ, вопреки всему: вопреки своему неподвижному положению и бинтам, которые он наконец заметил на себе. Он не знал, сколько пролежал в таком положении и принимал ли вообще ванну. Мэтт тоже чувствовал эту головокружительную потную вонь? Мыл ли он его? — Нет, я сейчас сдохну от жажды. Не могу пить тёплое. Принеси пива. Мэтт вздохнул, но принёс. Спасительная морозность замельтешила перед лицом. — Слушай: я дам, но ты пьёшь чуть-чуть, ясно? — пальцы впиявились в жестяный язычок и откупорили банку с характерным щелчком; из отверстия, как из колодезного люка, взвился пар. — Нельзя мешать. — Повторил Мэтт настойчиво. Мелло кивнул. Он припал к желязяке губами. Она была холодной. Он не чувствовал вкус, но начал втягивать пиво большими глотками, как изголодавшийся москит, налетевший на кожу. — Эй, достаточно, — твёрдо сказал Мэтт, но он не мог остановиться. Банка царапала ему губы, но Мелло было всё равно. Он хотел ещё, и ещё, и ещё одну такую же. Мэтт отдёрнул руку, и он хрипло закашлялся, разбрызгивая пиво по постели. Липко. Гадко. Мелло изо всех сил поморщился, не ожидая такой болезненности в левой стороне лица: до этого та, казалось, задеревенела, а теперь боль начала разрастаться. — Ебать. Всё так... мх. — Понимаю, чувак. Прости, я уже поставил охлаждаться твою воду. Приподняв голову, Мелло чувствовал, как пот щекотно стекал по обратной стороне его шеи. Жутко хотелось чесаться. Он глубоко и часто дышал, пытаясь смиряться с дискомфортом и держать себя в руках, ощущая своё тело скорее подожённым муравейником, чем действительно своим телом. — Жарко. — Есть кондиционер. Сейчас. Критичнее была боль. Она давала о себе знать постепенно, накатываясь жгучими волнами, устанавливая господство над каждой клеткой организма и наслаивалась. — Мэтт. — Да? — Скажи, что со всеми моими конечностями всё нормально. Скажи, что я не инвалид. — Всё хорошо. У меня есть сомнения по поводу функционирования твоего глаза, но он по крайней мере уцелел. — Боже. А что со мной? — Нуу... есть ожоги. Честно говоря, я не знаю, но выглядят они нормально. Типо, мне кажется, они хорошо заживают. Мелло кивнул, но его интересовало не это. — Я был в коме? — спросил он тихо. Мэтт замялся, и лицо его больше не выглядело утешительно. Мелло нахмурился, на всякий случай. — В общем, я не очень хороший врач, знаешь… Ты позвонил именно мне, и я не знаю, почему ты... — Мэтт. Ответь на вопрос. — Ты был без сознания несколько дней из-за меня. Мелло посмотрел ему прямо в глаза. Он постарался, чтобы его голос не звучал слишком уж враждебно: — Что ты сделал? — У тебя случилась передозировка обезболивающим. Нечаянно. — Мэтт покачал головой. — Прости. У него был побитый вид. Мелло испугало это признание, но умом он понимал, что Мэтта нельзя в этом винить. Он молча кивнул, стараясь держать внешнее спокойствие, и Мэтт грустно смотрел в ответ. — Сейчас больно? — спросил он виновато. — Да. — Честно ответил Мелло. — Не садись так больше. Я колол тебе три с половиной часа назад, оно уже начинает отходить. Через час можно будет сделать ещё один. Эта боль, казалось Мелло, была настолько велика, что он весь состоял из сплошной неё, ничего, кроме боли, от него не осталось, поэтому если он выпьет обезболивающее — должно быть, совсем исчезнет. Он ухватился пальцами за краешек бинта, намотанного на лице: — Хорошо. Что там? — Не так плохо. Сначала выглядело жутко, но теперь вот подсохло, и я замотал. Думаю, заживëт. — Без шрама? — О-оу, это нет. Шрам будет. Но только на одной половине! — Как это на половине? На целой половине? — Ну… да. — М-м. — Да ты не волнуйся, там рано пока судить, каким он получится. Может, не сильно заметным. — С такой наивной простотой сказал Мэтт, что, должно быть, совсем искренне не считал это причиной для волнения. Мелло сглотнул. От этой интонации было ещё стыднее признать, что лежать тут и даже не знать, как это выглядит, было страшно. Он испуганно водил пальцами по шершавым бинтам на щеке. — Я и не волнуюсь. Что его лицо значило в такой момент, когда были проблемы посерьёзнее, о которых стоило подумать... он потерял Тетрадь. Мелло опомнился, будто пришёл в сознание, теперь уже совсем ясное, во второй раз за ночь: — Мэтт! Что с Ниа?! — наконец догрузившийся в голову недостающий файл. — С кем… Ниа — типо Ниа из Вамми? Твой детский враг номер один? — спросил Мэтт, акцентировав ударение на последнем слове. Это был неприятный акцент, и пальцы Мелло вжались в матрас. Он быстро ответил: — Ты знаешь других Ниа? — Э-э, я не слышал о нём с тех пор, чувак. «Неудивительно. Он умудрился и о Кире слышать только по ТВ» — Но ты слышал об СПК, так? — Ээ-э… что-то там, «Поймать Киру»? — Почти. Союз против Киры. Организация. Лучшие агенты ФБР и ЦРУ, при поддержке президента, сформированные весной, пять месяцев назад, для возобновления расследования по делу Киры. В передачах, которые ты смотрел, об этом говорили? — А... да. Было что-то такое. — В США дело было холодным почти пять лет, Мэтт. В Японии — только создавалась видимость какого-то шевеления. Повсюду давно наступил Новый мир. Ты знаешь, с чего бы президенту формировать специальный отряд по этому поводу спустя пять лет, м? — Нет. — Хорошо. Ты знаешь, кому исполняется восемнадцать в 2009-ом? Мэтт смотрел так, будто не знал даже свой возраст и пытался посчитать. Мелло решил его не мучать: — Ниа выпустился из Вамми весной. Он получил попечительство Хупа и свою маленькую компашку. СПК возглавляет Ниа. Теперь ты понимаешь?

══════════════════════════

Мэтт кивнул значительно и капитально: теперь он всё понимал. Ниа всегда был пронырливым говнюком. Он был умным, как Мелло, и, как должны были быть все умники из Вамми, целеустремлённым, — это не было удивительно — видеть его на таком посту... да хоть на месте самого Хупа, к тому же когда старик двинул коней! Какая разница? Удивительным было разве что то, что он выпустился из школы сейчас. Живя под пальмами солнечной Калифорнии, Мэтт был в шоке, что в Англии из неё ещё кто-то выпускался. Не просто кто-то, а тот, с кем он учился. Мэтт успел забыть 85% пройденной в Вамми программы, а кто-то сидел на уроках ещё полгода назад... И ведь он тоже мог быть в их числе. «Вот это чëрт возьми» — Ты правда никогда не сопоставлял эти вещи у себя в голове? — спросил его Мелло. Мэтт вздохнул, свёл брови к переносице. — Да не до этого, чува-ак. — Кивнул в сторону на его бинты, сделав вид, что они говорили о последних пяти днях. А так он просто пытался жить свою маленькую жизнь все эти пять лет, и бла-бла. Он вовсе не нуждался в этих сведениях, даже если Мелло отчего-то решил, что уж в 2009-ом все в мире точно разделяли его рвения! — Никогда бы не догадался, даже что вы с ним до сих пор держите связь. — Поделился Мэтт очень честно, и несерьёзно поджал губы. Просто крохотная толика детской обиды, закравшаяся на ум: типо... Ниа и палец о палец не ударил во все те годы, что Мэтт прыгал вокруг, как космическая мартышка, и старался. И где они с Мелло были теперь? — Что?! — встрепенулся Мелло, кажется, вложив в это слово больше усилий, чем ему было положено сейчас. — Какая, блять, связь? Мэтт пожал плечами. Какая-то, которая давала ему знать, чем Ниа занимался с президентом, и когда был его выпускной. Может, совместные походы на воскресную службу, или... — Думай, что ты говоришь. Ты прекрасно знаешь, как я к нему отношусь, Мэтт. — Да-а? — Мэтт широко раскрыл глаза. — Всё ещё? — живо усмехнулся. Он знал когда-то. Мелло был вне себя, сканируя каждый его успешный шаг; смотрел на цифры рядом с его именем в общем балльно-рейтинговом листе раньше, чем на свои собственные. Если Ниа был на пару единиц впереди всех, воздух в классной комнате накалялся в тишине, хватало нескольких секунд... Мелло хм-кнул, — жёсткий звук на мягких подушках, — и оставил эту часть без ответа. — Я наблюдал его организацию наравне с другими государственными структурами, имеющими непосредственное отношение ко мне, L или делу Киры. — Рассудил он, как будто бы очень гордый за свою деятельность. — А-а. — Подал голос Мэтт. Что ж, если их соперничество прошло через года неизменным, это было разве что чуть-чуть менее странно, чем если бы они общались и делились новостями, как старые друзья, теперь. Прошло пять, мать их, лет. Они больше не были детьми. — И мне надо выяснить, чем он занят сейчас. — Сказал Мелло, и в знак подтверждения принялся медленно поднимать свой корпус. Было видно, что подобное давалось ему с трудом. — Посиди в покое хотя бы несколько дней, мать твою, будь другом! — разразился Мэтт. — Это, конечно, не моё дело, и я не доктор, но похоже, что грёбаное восстановление грёбаных сил — это то, чем занимаются люди, нет? Мелло выдохнул, сполз обратно в капитуляции. — Наверное. Я ещё плохо ориентируюсь... — он потёр веко ладонью. — Ты устал, Мэтт? Мэтт скосил глаза на неожиданную смену темы: — Что? Мелло разглядывал его одним глазом, должно быть, довольно жадно после стольких часов в кромешной темноте, и от этого стало немного не по себе. — У тебя синяки… и голос. — Сказал он, водя взглядом по лицу. — Ты не побрился. — А, это. Немного. — Ответил Мэтт смущëнно. Мелло кивнул, и хотя под бинтами его лицо было нечитаемым, Мэтт интерпретировал на нём сочувствие. Он подобрал с пола оставленную банку пива и прислонил её к губам. После нескольких глотков любопытно взглянул на этикетку, не узнав в нём вкуса своей Corona Extra, которой в последнее время был забит холодильник. — Эй, Мэтт. — М-м? — Спасибо, что я выжил. Мне было это нужно. Мэтт улыбнулся. Некрепко шутливо пожал ему здоровую руку, как вице-президент жал их каждому уже несколько недель, вступив в должность после смерти Хупа, и вместе со своей банкой вышел на кухню. Темнота трапезничала здесь в такой час, и, хотя за ней не крылось ничего особенного, только мебель, Мэтт стоял, не зажигая света, и смотрел на неё, будто не узнавая. Ни о чём толком не думая. «Я посплю, и это закончится», — вот и все мысли. Он открыл дверцу холодильника, и вода за ней оказалась такой же тёплой, как несколько минут назад. Пива почти не осталось, да и ничего другого толкового тоже. Указательным пальцем он подтянул к себе коробку с наггетсами из Макдональдса, чтобы посмотреть на степень их разложения, и брезгливо отдëрнул руку. Он выкинет их потом, может, завтра. С закрытием холодильника тишина обрушилась на него со всех сторон. Всё уснуло, ни единого постороннего звука. Каким-то образом, это смущало.  Мэтт немного повернул синий вентиль рядом с раковиной, и из крана закапала вода. Холодная.  Кап, кап, кап, — маленькая коллекция на дне раковины.  Сердце стучало молотком где-то между рëбрами и дверным проëмом, производило монтажные работы. Мэтт почувствовал вязкий снежный ком, щекочуще ползущий вверх по горлу. Он не захотел принимать его, хотел, чтобы тот исчез! Губы вздрогнули, как будто бы в испуге. Мэтт дëрнул вентиль с силой, и кран изверг мощный громкий поток. Водопад побежал, должно быть, меняя цифры на счётчиках, тараня железное дно, давая проглотить себя сливу.  Мэтт стоял точно в тропическом лесу, вдалеке от цивилизации, и водопад заглушал все его «ни о чём толком» мысли, а темнота прятала всë «ничего интересного» вокруг. Он наклонился и крепко упёрся обеими ладонями в столешницу, еле слышно всхлипнул, зажмурился. Мэтт понял, что такое.  Ком растаял: какой-то совсем не снежный, где-то совсем не в том горле. Сжатые веки намокли от него, почти горячие. Он раскрыл их — из-под оранжевых стёкол по щеке успели сбежать две тонкие влажные дорожки, прежде чем он дал гогглам повиснуть на шее.  Грубым движением кисти Мэтт вытер глаза и запрокинул голову кверху, пытаясь залить содержимое обратно. Но оно капало всё равно: к ноздрям, к губам, куда-то по всем изогнутым линиям лица.  «Ну вот блин», — долгожданное облегчение защекотало в носу и раздражило слёзные железы. Это были крайне тяжёлые пять дней.  Кап-кап-кап Мэтт одновременно надеялся и не надеялся справиться. Кап-кап-кап Надо было успокоиться до того, как через пару минут он вернëтся в комнату, но он так и стоял, закапав столешницу крупными солёными каплями, неподвижно. Сам не зная отчего, Мэтт рассмеялся; его мокрое лицо — всё искупалось в веселье. Но шум воды заглушил его хохот. И ещё несколько всхлипов — тоже.