Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Утро их выходного они провели в своих квартирах, разделённые километрами города, но связанные одинаковым, сладким и трепетным ожиданием. В его воздухе витало обещание чего-то нового, хрупкого и невероятно важного. Никита проснулся не от будильника, а от того, что тихое, спокойное предвкушение само разлилось по комнате, наполненной мягким светом зимнего утра. Он потянулся, и его глаза сразу же наткнулись на забавную игрушечную собаку, нелепо торчащую на тумбочке. Подарок Уила, купленный «просто за смешную морду». Тогда это казалось милой шуткой. Сейчас — трогательным символом чего-то настоящего. Его взгляд скользнул дальше, к дверце шкафа. Там, на вешалке, висел чёрный костюм, тщательно выбранный и отглаженный с вечера. Костюм, который он собирался надеть на их... вечер. Нейтральное, безопасное слово. Но с каждым часом, с каждой минутой, в мыслях всё настойчивее и громче проскальзывало другое, волнующее и прямое — свидание. Их первый настоящий вечер открытых чувств, куда его пригласил Джордан. Сам. Не «завалился после игры», не «заскочил на пятнадцать минут», а именно пригласил. Чётко, ясно, смотря в глаза. Никита улыбнулся, поймав себя на том, что просто лежит и смотрит на тот костюм, словно подросток. Он представил, как Уил будет нервничать, поправлять галстук (если, конечно, наберётся смелости его надеть), как его глаза будут искать Никиту в толпе, зажигаясь знакомым огоньком. Эта картина грела изнутри лучше любого чая. Пиджак висел на вешалке, словно воплощение самого вечера — элегантный, тёмный, с тайной. Его атласные лацканы мягко сияли в приглушённом свете ночника, переливаясь при каждом движении воздуха из-под приоткрытого окна. Еще один подарок Джордана. Тот самый, про который он выразился с той своей развязной ухмылкой, что быстро сменялась искренностью, что «его также приятно надевать, как и снимать». Щеки Гусева запылали, когда он вспомнил про это. Он снова почувствовал на своей коже прикосновения тех пальцев — уверенных, немного шершавых от клюшки, — которые торопились расстегнуть пуговицы другого такого пиджака в их первую по-настоящему общую ночь. Тогда это было стремительно, смешно и немножко неловко. Теперь же в этом воспоминании было что-то новое — не просто страсть, а… предвкушение. Знание, что вечер закончится точно так же — шепотом, смехом и грудой одежды на полу. Никита сбросил одеяло и подошёл к шкафу. Он провёл пальцами по мягкой ткани пиджака, ощущая подушечками её тонкую фактуру. «Только для особых случаев, Никки» — сказал тогда Джордан, застенчиво потупившись, и этот контраст между его обычной эксцентричностью и этой минутной робостью сводил Гусева с ума. «Особый случай» — тихо повторил он про себя сейчас, и губы сами растянулись в улыбке. Никита аккуратно снял пиджак с вешалки и подошёл к зеркалу, примеряя. Сидел он безупречно, подчёркивая линию плеч. Никита поймал своё отражение — взволнованное, счастливое, с алым румянцем на щеках— и покачал головой. Джордан, сам того не ведая, подарил ему не просто вещь. Он подарил ему целый ритуал. Одежду для свидания, на которое они, наконец, официально идут вместе. Он бережно повесил пиджак обратно, поймав себя на мысли, что уже представляет, как Уил будет снимать его с него сегодня вечером. Медленно, не торопясь, наслаждаясь каждым мгновением. Возможно, даже оставив эту самую «приятную» часть на потом. Повернувшись к окну, Никита увидел, как первые снежинки лениво кружатся в сером небе. «Снег» — подумал он с внезапной нежностью. Всё складывалось слишком идеально. Как в самом лучшем, самом правдивом кино. «Завтрак» — промелькнуло в голове Никиты, когда живот предательски заурчал, настойчиво напоминая о себе. С улыбкой, всё ещё не сходившей с губ после утренних грёз, Гусев лениво накинул первую попавшуюся футболку и старые тренировочные штаны, украдкой бросив рассеянный взгляд в сторону зеркала, чтобы поправить растрёпанные волосы. Но внезапно он замер, рука с занесённой в волосы расчёской застыла на полпути. Он медленно повернулся к своему отражению и вглядывался пристальнее, будто видя себя впервые. Не себя — хоккеиста «Динамо», не себя — сына Андрея Николаевича, а другое — вот этого человека, стоящего в солнечных лучах выходного утра с глупой улыбкой и сердцем, полным тихого безумия. «Неужели...» — пронеслась тихая, почти безропотная мысль. Он видел своё отражение — глаза, широко распахнутые, но без привычной собранности перед матчем. В них не горел знакомый терпкий огонь спортивной злости или азарта. В них светилось что-то иное. Что-то более глубокое, спокойное и... нежное. В этих глазах плавала улыбка, которую он не пытался контролировать. Щёки горели не от тепла комнаты, а от внутреннего жара. Он выглядел... проснувшимся. По-настоящему. Не только ото сна, а от какого-то долгого внутреннего сна. И тогда пришла вторая мысль, обрушившись на него с такой ясностью, что он физически почувствовал лёгкое головокружение. Она прозвучала не громко, но с абсолютной, неоспоримой точностью, от которой перехватило дыхание: «Влюбился. Влюбился по-настоящему. Не в образ, не в идею, не в мимолётную страсть. А в него. Во всего. Со всеми его шутками, страхами, этой дурацкой привычкой ходить без тапок по квартире и этой оглушительной, всепоглощающей искренностью, которая пробивала все его защиты». Он не отвёл взгляда от своего отражения, как бы проверяя, не исчезнет ли это осознание. Но оно лишь укоренилось глубже, наполнив каждую клеточку тёплым, пульсирующим светом. Это не было страшно. Это было... неизбежно. Как смена сезонов. Как снег в декабре за окном. Никита медленно опустил расчёску, и его рука сама потянулась к груди, к тому месту, где под тканью бешено колотилось сердце. Он не пытался его унять. Он просто стоял и дышал, принимая это. Принимая себя — влюблённого, счастливого, немного растерянного человека в мятой футболке, который ждёт не дождётся своего первого свидания. Улыбка на его лице стала ещё шире, ещё беззащитнее. «Завтрак... точно...» — вспомнил он и, так и не поправив волосы, пошёл на кухню, ощущая себя самым богатым человеком на свете. На кухне Никита заглянул в холодильник, лениво прикидывая, что бы такого быстрого и вкусного можно было приготовить на завтрак. Взгляд его скользнул по полкам, привычно выхватывая знакомые продукты, и почти сразу же остановился. На самой видной полке, в прозрачном пакете, аккуратными зелёными бугорками лежали яблоки. Тот самый сорт, кислый и твёрдый, что так обожает Джордан. Тот самый, от которого самого Никиту передёргивало — он всегда предпочитал сладкие, медовые красные, чтобы сахар буквально тек по пальцам. Но также, как в квартире Уила на самой видной полке всегда стоял его, Никиты, любимый «Шпаттен», о котором канадец в сердцах говорил «на вкус как ржаной хлеб, растворённый в лаке для волос», так и в холодильнике Гусева отныне будет место этим зелёным, невзрачным на вид яблокам. Он взял одно в руку, ощутив прохладу гладкой кожицы и твёрдость плода. Уголок его рта дрогнул в улыбке. Это было больше, чем просто еда. Это был молчаливый знак, привычка, ритуал. Это было физическое доказательство того, что его пространство — его крепость, его личная территория — теперь добровольно и радостно пустила на порог другого человека. Со всеми его странными вкусами, привычками и кислыми яблоками. Он положил фрукт обратно, поймав себя на мысли, что даже не рассматривал вариант его съесть. Он был куплен для него. Для их вечеров. Для того, чтобы Джордан, заглянув к нему за чем-нибудь перекусить, нашёл тут кусочек своего дома. Поколебавшись секунду, Никита достал продукты. Яичница с сыром и зеленью. Просто и быстро. Готовка для него всегда была медитативным занятием. Необходимостью замедлиться, сосредоточиться на простых, понятных действиях, пока мир за стенами кухни нёсся с бешеной скоростью. Он достал холодное яйцо, почувствовав его идеально обтекаемую, слегка шершавую скорлупу. Чёткий, отточенный удар о край миски — и скорлупа с тихим хрустом расступилась. Две половинки разъехались в руках, и густой, солнечный желток, окружённый прозрачным белком, бесшумно вылился в чашу. Повтор. Ещё одно яйцо. Тот же самый, доведённый до автоматизма ритуал. Ловко, почти не глядя, он отправил скорлупу в ведро, взболтал вилкой содержимое миски, добавив щепотку соли и молотого перца, от которого в воздухе зависли крошечные едкие крупинки. Сковорода уже шипела на огне, на её раскалённой поверхности таял кусочек сливочного масла, распространяя по кухне тот самый уютный, домашний аромат, что пахнет детством и безопасностью. Он вылил яичную смесь, и она тут же зашипела громче, побежали пузырьки, края начали мгновенно схватываться, образуя кружевную золотистую корочку. И вот он стоял, наблюдая, как простой завтрак обретает форму, и его мысли наконец-то утихли, подчинившись монотонному процессу. В этот момент тишины, под размеренное шипение яичницы, до него донесся другой звук — настойчивый, резкий и совершенно посторонний. Звонок в дверь. Он врезался в уютную атмосферу кухни, как шайба в борт, и грубо вырвал Никиту из его утренней медитации. Нахмурившись, он убавил огонь под сковородой и пошёл открывать, вытирая руки о полотенце. Кто мог прийти в такую рань?.. Мысль о том, что это мог быть Джордан, который решил устроить сюрприз, мелькнула и погасла — у него был ключ от квартиры. Никита открыл дверь и увидел на пороге своего друга. Высокую, чуть ссутулившуюся фигуру в простой спортивной куртке, с лицом, на котором попытка улыбки выглядела скорее гримасой напряженности. «Пыля? Привет, проходи» — Гусев отступил, пропуская гостя внутрь, но внутри у него всё насторожилось. Он не ожидал увидеть на пороге своей квартиры защитника в выходной, да ещё и с таким потерянным видом. «Привет, Гусь» — выдавил из себя улыбку Даня, переступая порог. Он нервно провёл рукой по своим длинным волосам, его взгляд скользнул по квартире, избегая встречаться с глазами Никиты. Даня стоял в прихожей, неловкий и какой-то слишком большой для этого уютного пространства, пахнущего яичницей и чаем. «Извини, что вломился так рано» — Пыленков наконец посмотрел на него, и в его глазах читалась неподдельная грусть — «Мне нужно с кем-то поговорить. Только не смейся, ладно?». Никита нахмурился. В суровом, жёстком мире хоккея, где лед холоден, а силовые приёмы жёстки, всех воспитывают примерно похожим образом — быть стойкими, не показывать слабость, глотать слёзы вместе с кровью от выбитых зубов. И эта фраза — «только не смейся, ладно» — на мгновение вернула Гусева в те далёкие молодежные времена, в душные раздевалки после проигранных матчей, когда слова тренеров и отцов «мужчины не плачут» совсем не вязались с детскими обидами, физической болью от жёстких столкновений со льдом и горьким вкусом первого крупного поражения. Он видел это же сдавленное выражение лица у десятков пацанов, включая самого себя. Видел, как сжимаются кулаки, чтобы скрыть дрожь, и как взгляд упирается в пол, лишь бы не выдать влаги на глазах. «Я никогда не смеюсь над таким, Дань» — тихо, но твёрдо сказал Никита, его голос потерял все следы утренней расслабленности, став таким, каким он бывал в раздевалке перед важной игрой — ободряющим и непоколебимым — «Иди на кухню. Я как раз чай завариваю. И яичницу делить будем, как в старые добрые». Он похлопал Пыленкова по плечу, коротким, уверенным жестом, и пропустил его вперёд себя, давая другу время собраться с мыслями и не видя его лица. Это тоже было частью их неписаного кодекса — не пялиться, не давить, просто быть рядом. Как у скамейки во время драки на льду — не лезть с советами, но быть готовым подставить плечо. На кухне уже витал густой, уютный дуэт ароматов: душистого чёрного чая с бергамотом и яичницы, пожаренной если не с особым мастерством, то с искренней любовью к процессу. Даня сидел за столом, меланхолично помешивая уже растаявший сахар в кружке, пока Никита накрывал на стол. Гусев беспокойно расставлял тарелки с ещё дымящейся яичницей, украдкой посматривая на сникшего защитника, на его согнутую спину и опущенную голову. Налив себе чая, Никита устроился напротив и молча ждал, давая другу время собраться с мыслями. Он не подгонял, просто сидел, создавая тихое, безопасное пространство для разговора. «Крис звонила» — всё так же размешивая сахар в кружке, словно гипнотизируя себя этим монотонным движением, вдруг произнес Пыленков. Его голос был глухим, плоским. Никита в миг напрягся, как перед выходом на решающий буллит. Ложка в его руке замерла на полпути к сахарнице. Все худшие сценарии пронеслись в голове молниеносной вереницей — осложнения, новая операция, отказ ноги... «Что с ней?!» — вырвалось у него, голос на полтона выше от внезапно сжавшего горло спазма. Он боялся услышать следующее. Боялся услышать то, чего они все так хотели избежать. Даня наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было паники. Там была какая-то другая, странная смесь — облегчения, усталости и щемящей боли. «Всё... Всё нормально. С ней всё в порядке, физически» — поспешно добавил он, видя, как побелело лицо Никиты. Он глубоко вздохнул, с силой поставив кружку на стол - «Она... она просто плакала. Сильно. Из-за меня. Из-за того, что я... я сказал, что не могу сосредоточиться на игре, потому что она там, а я здесь». Он снова опустил глаза, сгорбившись, будто признаваясь в каком-то страшном проступке: «И я... я испортил ей всё настроение этим своим нытьём. А она и так там одна, в четырёх стенах... А я ещё и груз на неё взвалил». Его голос дрогнул, и он замолчал, сжав кулаки на коленях. Тишина повисла на кухне, нарушаемая лишь тиканьем часов. Никита медленно выдохнул, отпуская страх за здоровье подруги. Перед ним была другая боль — боль двух любящих людей, разорванных обстоятельствами и собственной неуверенностью. Никита медленно поставил свою чашку. Пар от чая поднимался тонкой струйкой, растворяясь в напряжённой атмосфере кухни. «Дань» — начал он тихо, тщательно подбирая слова — «Ты не нытьё на неё взвалил. Ты... ты доверился ей. Как она доверяет тебе». Пыленков мрачно хмыкнул, всё ещё не поднимая глаз: «Отличное доверие. Разрыдалась бедная девчонка из-за моих глупостей». «Она не из-за твоих «глупостей» плакала» — мягко, но настойчиво парировал Никита — «Она плакала, потому что почувствовала ту же боль, что и ты. Потому что вы скучаете друг по другу одинаково сильно. И это... это не плохо. Это значит, что всё по-настоящему». Он сделал паузу, позволяя словам достичь сознания друга. «Я не могу без неё, Никит...» — тихо, сдавленно признался Пыленков, и в этих словах была вся боль его разрывающегося сердца. «И я... Я решил, что полечу к ней на неделю. Хотя бы на неделю» — уже громче, с внезапной, отчаянной решимостью произнёс он, поднимая на друга взгляд, в котором читался вызов. Он ждал поддержки, одобрения, братского «молодец!». Но Никита тяжко вздохнул, отставив свою чашку. Звук керамики о стол прозвучал неожиданно громко. Вот и вылезло на поверхность то, чего он с первых слов интуитивно боялся услышать — красивый, стремительный, но безрассудный юношеский порыв, который шёл вразрез с суровой правдой реальности. «Дань...» — начал он осторожно, выбирая слова, которые не ранят, но дойдут — «Ты же понимаешь, что это значит? Пропустить неделю тренировок и матчей? А если две? Ты только-только закрепился в основе, более того в первой бригаде большинства. Тренер... Жига... они этого не простят. Конкуренция слишком высока». Он посмотрел на друга не с осуждением, а с горьким пониманием. Гусев и сам бы, наверное, лет пять назад рванул бы, не раздумывая. Но сейчас он видел чуточку наперед. «Ты прилетишь к ней. На неделю. И что потом?» — голос Никиты был тихим, но каждое слово падало с весом свинцовой шайбы — «Ты вернёшься обратно. А она останется там. И тебе снова придётся уезжать. И этот отъезд... он будет в тысячу раз больнее, чем эта разлука сейчас. Ты подаришь ей неделю счастья, а потом оставишь её одну с ещё большей пустотой, чем была. Ты уверен, что это будет правильным поступком? Для неё?». Он замолчал, давая страшной правде своих слов осесть в сознании друга. Иногда самая большая любовь — это не рваться на другой континент, а остаться дома и делать свою работу. Чтобы было, к чему возвращаться. Чтобы было будущее, ради которого стоит терпеть сейчас. Никита наблюдал, как его слова достигают цели. Лицо Дани вытянулось, в глазах мелькнуло разочарование, почти обида. Он ждал одобрения, а получил холодный душ реальности. «Ты не понимаешь» — начал он натянуто, почти сквозь зубы, отводя взгляд в сторону. В его голосе зазвучала та самая глупая, детская обида, что взыграла в защитнике, заглушая голос разума — «Конечно, Джордан рядом, вы видитесь не только дома, но и на работе, на льду... Ты не чувствовал того, что испытываю я сейчас. Не можешь понять». Тишина повисла на мгновение, густая и наэлектризованная. Никита не стал спорить, не стал оправдываться. Он просто смотрел на друга, и в его глазах плескалась не жалость, а какая-то старая, знакомая боль. «Ошибаешься» — спокойно, почти тихо парировал Никита. Его пальцы медленно обводили край кружки. «Когда я был вместе с...» — он слегка споткнулся на имени, сделал крошечную паузу, чтобы перевести дух — «...с Кириллом, то почти все наши отношения мы провели на расстоянии. Он — в Москве, защищал цвета ЦСКА, а я в Питере — но уже в другом армейском клубе». Он посмотил в окно, словно пытаясь разглядеть в зимнем небе очертания тех лет: «Мы встречались урывками, между играми и сборами. Пересекались только на матчах друг против друга, и это была... пытка. Видеть его на другом конце льда, знать, что после финальной сирены он уйдет в свой автобус, а я — в свою машину. Мы ночами сидели в скайпе, пытаясь не заснуть, хотя на утро у обоих тренировка в шесть часов. Я помню, как он приезжал ко мне на два дня, и мы просто валялись в обнимку, потому что на большее не было сил. А потом — снова вокзал, снова слёзы в купе поезда и пустота в квартире, которая пахла им ещё неделю». Никита перевёл взгляд на Данино изумлённое лицо. Его собственный голос был ровным, но в каждом слове чувствовалась застарелая, давно зарубцевавшаяся, но всё ещё ноющая рана. «Так что да, Даня. Я понимаю. Я понимаю каждую твою секунду. Это чувство, когда телефон становится самым важным предметом в жизни. Когда каждая смс — это глоток воздуха. Когда ненавидишь весь мир за то, что он такой большой. И да» — он горько усмехнулся — «Я тоже тогда хотел всё бросить и сорваться в Москву. Слава богу, у меня хватило сил этого не сделать. И знаешь что? Это спасло мою карьеру. И, как ни странно, наши с ним отношения на тот момент. Потому что мы научились ценить каждую секунду. И мы боролись. Не романтичными жестами, а работой. Чтобы когда-нибудь оказаться в одной команде. В одном городе. И у нас... почти получилось». Никита спокойно пил чай, наблюдая, как осознание накрывает Пыленкова с головой. «Извини» - выдохнул защитник - «Я не хотел тебя обидеть. Тем более задеть тебя за живое». Гусев покачал головой: «Просто думай немного наперед. Все мы считаем, что нашу боль никто не поймет, что одни испытываем такую горечь. Но люди понимают... И принимают. Иногда становится легче, если поделишься с ними». Даня смиренно кивнул, крепко задумавшись. «Но все же... Крис... Она там одна, пока я сижу тот сложа руки. Я должен что-то сделать!» - снова повышая тон, начинает Пыленков. «Ты и делаешь» — спокойно парировал Никита — «Ты звонишь ей каждый день. Ты только что устроил ей целое шоу с детьми. Ты поддерживаешь её, даже издалека. И это — тоже дело. Не менее важное, чем быть физически рядом». Он отодвинул тарелку с остывающей яичницей и облокотился на стол, сокращая дистанцию между ними: «Слушай, я понимаю. Ощущать себя беспомощным — это самое дерьмовое чувство на свете. Хочется рвать и метать, бросить всё и мчаться на белом коне спасать принцессу. Но иногда... иногда принцессе нужен не рыцарь на неделю, а надёжный тыл на всю жизнь». Даня сжал кулаки, но уже не в гневе, а в отчаянии: «А что, если... что если она подумает, что мне всё равно? Что я её бросил?». «Она не подумает» — твёрдо сказал Никита. «Потому что ты будешь с ней каждую свободную минуту. По видеосвязи. Будешь смотреть с ней эти её дурацкие сериалы, которые я терпеть не могу, а вы оба обожаете. Будешь слушать, как она ругается на костыли. Будешь показывать ей свои тренировки. Ты будешь присутствовать, даже на расстоянии. А когда она вернётся...» — Гусев позволил себе лёгкую ухмылку — «...тогда ты и покажешь ей, что такое настоящая рыцарская осада. С цветами, прогулками и полным отсутствием разговоров о хоккее хотя бы на первые сутки». Молчание повисло снова, но на этот раз оно было не тяжёлым, а задумчивым. Даня медленно выдохнул, разжал пальцы и потянулся к своей остывшей кружке. «Чёрт, Гусь» — он сдавленно рассмеялся, и в звуке этом было облегчение — «Когда ты стал таким мудрым?». «С тех пор, как сам наступил на все эти грабли» — улыбнулся Никита — «Теперь ешь. А то остыло уже». Пыленков с новым, пусть и несколько усталым, но уже более спокойным рвением принялся усердно жевать остывшую, но от этого не менее вкусную яичницу, параллельно беседуя с другом. Разговор потек уже в другом, более мирном русле. Они говорили о мелочах — о предстоящем матче с Минском, о новой тренировке по ОФП, которая замучила всех «планками», о том, как Макс на днях устроил разнос из-за небольшой шалости на тренировке. Никита подлил ему ещё чаю, и теперь пар от кружек поднимался в такт их неспешной беседе, смешиваясь с тёплой атмосферой примирения и понимания. Груз, давивший на Данины плечи, казалось, стал легче. Он не нашёл лёгкого решения, но он нашёл что-то гораздо более ценное — понимание и поддержку того, кто прошёл через те же огонь и воду. Пока Даня с новым энтузиазмом, уже более спокойно, подробнее рассказывал о том, как им с малышами удалось устроить этот сюрприз для Крис, как они репетировали тайком от нового тренера, телефон Никиты тихо вибрировал на столе. Гусев извиняющимся жестом поднял палец и взглянул на экран. Сообщение от Джордана. Уголки его губ непроизвольно поползли вверх, и он полностью выпал из рассказа друга. «Доброе утро, Никки. Надеюсь, ты смог выспаться, ведь вечер нас ждет довольно продолжительный» — Уил проснулся и явно был в духе. Никита мысленно поблагодарил его за то, что он не стал звонить и срывать их с Даней важный разговор. Следующее сообщение заставило его фыркнуть и прикусить губу, чтобы не рассмеяться вслух: «И все таки, я не буду надевать этот свитер. Он ужасен». К сообщению было прикреплено фото. На снимке Джордан стоял перед зеркалом в ванной. На нём был тот самый, «ужасный» свитер с огромными аляповатыми оленями. Его лицо было искажено самым комичным, преувеличенно недовольным выражением — надутые губы, сведённые брови, взгляд, полный страданий. Настоящий актёрский этюд. Никита уже стучал по экрану в ответ, его пальцы летали над клавиатурой. «Доброе утро. Выспался, да. Готов к любому продолжению и его длительности» — он отправил это с намёком, прежде чем перейти к главному. «Что ты имеешь против этого свитера?! Это же будущая классика! Ты в нынешнем виде выглядишь как обиженный эльф. Мне нравится» - Гусев тихо рассмеялся, когда в ответ ему пришёл обиженный смайлик. Он отправил сообщение и отложил телефон, поймав на себе любопытный взгляд Дани. «Что?» — спросил Никита, всё ещё улыбаясь. «Я же говорил, что ты мне ещё спасибо скажешь» — хитро ухмыльнувшись, произнёс Пыленков, скрестив руки на груди с видом человека, который только что выиграл джекпот — «Вот прямо сейчас, по-моему, самый подходящий момент». «О чём ты?» — нахмурил брови нападающий, хотя у него уже начало закрадываться смутное подозрение. Даня довольно откинулся на стуле, закинув руки за голову. Он явно наслаждался моментом. «Ну как же?» — протянул защитник, играя с Никитой, как кот с мышкой — «Пальмы. Тёплый ночной воздух. Тот самый дурацкий конкурс в баре, на который я тебя чуть ли не силой затащил, пока ты ныл, что лучше бы остался в номере. И...». Он сделал драматическую паузу — «...Джордан. Его горящий взгляд, когда он тебя увидел. Помнишь? Ты тогда ещё сказал, что убьешь меня, если он выложит видео с твоим танцем в сеть». Никита замер. Картинки из того самого отпуска, который казался таким далёким, всплыли в памяти с поразительной чёткостью. Жара. Шум прибоя. И правда — настойчивый Даня, тащивший его на какую-то «тусовку». И он... улыбчивый канадец с дерзким взглядом, который с первой же секунды начал его заигрывающе разглядывать. Они были знакомы с Джорданом, конечно. Как однокомандники — уважающие друг друга профессионалы, общающиеся в раздевалке и на льду. Но там... всё было иначе. «Постой...» — медленно проговорил Никита, глаза его расширились — «Это ты тогда... ты ему что-то сказал?». «Я?» — Пыленков сделал невинное лицо, но чёртики в глазах выдавали его с головой — «Я всего лишь, будучи образцовым другом, заметив, что он потерял тебя из виду после твоего весьма неплохого танца, любезно указал направление. И бросил в след, что мол, ищешь Гуся — он там-то, без пива. Ну, может быть, ещё обмолвился, какое пиво является твоим любимым. Мелочь!». Никита слегка ухмыльнулся, покачав головой. Пазл в голове сложился мгновенно. «Значит, это ты косвенно виноват в том, что он постоянно таскает мою одежду и оккупировал мою кухню?» - рассмеялся он. «Но ведь это делает тебя счастливым» - легко отмахнулся Пыленков. Вдруг он хитро прищурился: «Иначе ты бы не сидел здесь с такой довольной и влюблённой мордой». Никита открыл рот, чтобы парировать, но... не нашлось слов. Только тепло разлилось по груди и предательский румянец выступил на скулах. Он попытался нахмуриться, сделать серьёзное лицо, но это было бесполезно. Улыбка выдавала его с головой. «Заткнись» — фыркнул он беззлобно, отводя взгляд на свою остывшую кружку и стирая невидимую соринку со стола — «Просто... чай сегодня хороший получился. И яичница. Вполне себе». Даня громко рассмеялся, довольный тем, что попал в точку. «Конечно, конечно, дело в яичнице» — он поднялся, потянулся. «Ладно, мне пора. Крис скоро проснётся, будем созваниваться. А ты...» — он указал на Никиту пальцем — «...готовься к своему свиданию». Гусев совсем растерялся, чувствуя, как кровь снова приливает к лицу. Он сделал вид, что поправляет ворот футболки, избегая прямого взгляда.«С чего ты взял, что я собираюсь на свидание?» — он попытался изобразить максимальное недоумение, но голос выдал его, прозвучав чуть выше обычного. Даня фыркнул, засунув руки в карманы. Он смотрел на Никиту с видом опытного следователя, который только что раскрыл очевидное дело. «Ну да, конечно. А то, что ты в восемь утра в выходной уже побрился так, будто тебя ждёт фотосессия для GQ?» — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. «И то, что от тебя пахнет не вчерашним потом, а тем твоим навороченным гелем после бритья, который ты обычно приберегаешь «для особых случаев»?» — ещё одна пауза, во время которой Никита машинально потрогал свою идеально гладкую щёку. «И, наконец, тот факт, что ты уже три раза за последние пять минут украдкой посмотрел на телефон с этой своей...» — Даня сделал многозначительную паузу — «...глупой улыбкой. От кого, спрашивается, ты ждёшь сообщения в восемь утра в выходной, если не от своего Джордана, с которым у вас сегодня внезапно намечается «просто вечер»?». Никита открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли. Он был пойман с поличным, и выражение его лица — смесь смущения и попытки сохранить остатки достоинства — было красноречивее любых оправданий. «Это...» — он сдался и рассмеялся, потирая затылок — «Это просто... совпадение. Я... жду важное сообщение от отца насчёт рецепта штруделя». «Конечно, ждёшь» — Пыленков уже направлялся в коридор, чтобы уйти, его плечи тряслись от смеха — «Ладно, не буду мешать твоим... «кулинарным обсуждениям». Удачи на «не-свидании», Гусь! Надеюсь, вы «случайно» прекрасно проведёте время!». Дверь закрылась, оставив Никиту одного в прихожей. Он вздохнул, вернулся на кухню и посмотрел на свое отражение в стекле духовки — с идеально гладкими щеками и глупой улыбкой — и не смог сдержать новый смешок. Чёрт возьми, а Даня был куда более внимательным, чем казался.

***

Джордан свои сборы проводил в полном одиночестве, но под не менее громкие, чем у Никиты, мысли. Горячие струи душа били ему в спину, смывая остатки пены, а вода стекала по напряжённым мышцам, оставляя на загорелой коже красные следы от своего жара. Он стоял, уперевшись ладонями в кафельную стену, и позволил себе эту редкую минуту полной уязвимости. За закрытыми веками стояло лицо Никиты — не то, что он видел каждый день на льду, сосредоточенное и острое, а то, утреннее, сонное, с мягкими прядями волос на лбу и следами подушки на щеке. Тот самый образ, ради которого хотелось просыпаться раньше будильника. Свидание. Слово отдавалось эхом где-то глубоко в груди, заставляя сердце биться чаще. Это было глупо, нелепо и по-детски волнительно. Он, Джордан Уил, мастер мимолётных встреч и ни к чему не обязывающих флиртов, нервничал из-за запланированного ужина, как подросток перед выпускным. Он мысленно перебирал варианты, что надеть, и снова мысленно же всё отвергал. Слишком напыщенно. Слишком просто. Слишком... не то. «Он того стоит». Слова Капризова, неожиданные и выстраданные, врезались в сознание с новой силой. Они были не упрёком, а напоминанием. Напоминанием о том, что некоторые вещи в жизни — редки и хрупки. И что его собственная броня из сарказма и показной небрежности, годами выстраиваемая для защиты, здесь, в этой ванной комнате, казалась ненужной и нелепой. Он выключил воду. Резкая тишина оглушила его. В зеркале на него смотрел знакомый парень с мокрыми тёмными волосами и слишком серьёзными глазами. Он провёл рукой по лицу, смахивая капли воды. «Так, Уил, соберись» — пробормотал он своему отражению — «Ты же не на эшафот идешь. Ты идешь на ужин. С ним. С Никки. Просто... не облажайся». Он глубоко вдохнул, и на его лице медленно появилась улыбка — не та привычная, вызывающая ухмылка, а другая, более мягкая и настоящая. Да, он нервничал. Но это был хорошо. Предвкушение чего-то по-настоящему важного. Он вышел из душа, завернулся в мягкое махровое полотенце и потянулся к телефону. На экране горело уведомление от Никиты. Сообщение было коротким, но от него по телу разлилось тёплое, спокойное чувство: «Примерил тот пиджак. Он сел великолепно. Надеюсь, что тебе тоже понравится». Уил прочитал его, и вдруг прикрыл глаза, позволяя себе погрузиться в фантазию. Он представил эту картину с поразительной яркостью, будто это происходило прямо перед ним: Тёмная черная твидовая ткань, идеально облегающая его плечи, подчёркивая их ширину. Атласные лацканы, отбрасывающие мягкие блики при свете вечерних ламп. Он видит, как пальцы Никиты поправляют манжеты, этот уверенный, точный жест. Видит, как ткань натягивается на его спине, когда он двигается... Джордан глубоко вздохнул, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Он представил, как будет снимать этот пиджак с него позже. Медленно, задерживаясь на каждой пуговице, ощущая под пальцами приятную ткань и тепло тела сквозь неё. Его собственное дыхание стало чуть глубже. Он открыл глаза и быстро набрал ответ, его пальцы едва касались экрана: «Уверен, что пиджак — не единственная вещь, что будет сидеть на тебе великолепно сегодня вечером». Отправив это, он позволил себе ухмыльнуться. Пусть немного нагло, но они уже давно миновали стадию робких намёков. Эта лёгкая, игривая дерзость была частью их языка. Телефон завибрировал почти мгновенно: «Джо… Ты невыносим! Но… мне все равно нравится». Джордан рассмеялся тихо, счастливо. Он снова посмотрел на сообщение про пиджак. «Надеюсь, что тебе тоже понравится». «Обязательно понравится» — прошептал он в тишине ванной комнаты, и его голос прозвучал как обещание. Время неумолимо двигалось вперед, когда Уил стоял перед открытым шкафом в одном полотенце. Самый дурацкий, но при этом не менее важный вопрос повис в воздухе – «что надеть?». Взгляд скользнул по полкам, задерживаясь на том самом, ужасном свитере с оленями. Он обещал. Он дал слово. Но рука не поднималась его взять. Не сегодня. Не в их первый настоящий вечер. Щемящее желание выглядеть безупречно — для него — перевешивало чувство долга перед шуткой. Он уже было потянулся к строгому тёмному свитеру, но взгляд упал на что-то другое. Простую, мягкую белую футболку с небольшим кармашком. На кармашке была аккуратная, почти незаметная вышивка — золотистый ретривер, выглядывающий из него. Подарок сестры на прошлый день рождения. «Чтобы помнил о доме» — сказала она тогда. Джордан нахмурился. Это было... не то. Слишком просто. Слишком обыденно. Но рука уже тянулась к ней сама. Он натянул футболку, ощутив мягкий, знакомый хлопок на коже. Собачка смотрела на него с грустными добрыми глазами. И тут его взгляд упал на тот самый пиджак, висевший в глубине шкафа. Тёмный, элегантный, безупречный. Безмолвное предложение. Безотчётным движением он надел и его. Ткань легла идеально на плечи. Он повернулся к зеркалу... и его дыхание застряло в легких. Он выглядел... собранным. Стильным. Таким, каким хотел себя видеть. Но его глаза упёрлись в едва заметный вышитый контур под лацканом пиджака. Часть собачки всё же выглядывала. Джордан замер в нерешительности. Палец потянулся было к пуговице, чтобы прикрыть узор окончательно... но остановился. Нет. Пусть останется. Маленький секрет. Частичка его самого, спрятанная, но не полностью. Чтобы, если Никита подойдёт достаточно близко, он мог её заметить. Пока он разглядывал себя в зеркале, пытаясь примирить внутреннего перфекциониста с тем парнем, который готов был надеть пиджак поверх футболки с собачкой, в прихожей раздался неожиданный звук. Не звонок, а резкий, знакомый хлопок открывающейся двери. Затем — тяжёлый, неуверенный шаг, глухой удар костыля о пол, и снова шаг. Сердце Джордана на мгновение замерло. Только один человек мог вот так вломиться к нему без предупреждения. Бреннан. Спустился к нему, видимо, уже после утренних процедур в больнице. Мелли. Его якорь. Его голос разума, который сейчас видел его в пиджаке перед свиданием. Джордан застыл на месте, словно школьник, пойманный на недозволенном действии. Рука инстинктивно потянулась к пуговицам пиджака, чтобы застегнуть его, спрятать этот немой намёк на предстоящий вечер, но было уже поздно. Из-за угла показалась знакомая фигура, опирающаяся на костыль. Бреннан остановился на пороге спальни, его критический взгляд скользнул по Джордану — с ног до головы, задержавшись на тёмной ткани пиджака, на идеально уложенных волосах, на всей этой непривычной элегантности. «Неужели ты решился куда-то его позвать? А я думал, что не доживу до этого момента» — Менелл ворчливо, но с явной долей гордости в голосе прошёл к кровати, с лёгким стоном удобно устроился на ней и аккуратно положил больную ногу на подушку. Уил мгновенно стушевался. Вся его уверенность, всё это тщательно выстроенное «неотразимое» обаяние испарилось под пристальным, слишком знающим взглядом лучшего друга. Он почувствовал себя подростком, пойманным на попытке стащить папину машину на свидание. «Я... э-э...» — он беспомощно повёл рукой, указывая на свой наряд, словно пытаясь найти логичное объяснение — «Это не... то есть не совсем...». Бреннан не стал его мучить. Он просто смотрел, и его ухмылка становилась всё шире и мягче одновременно. В его глазах читалась не насмешка, а то самое редкое, тёплое одобрение. «Расслабься, Джо. Дыши» — он сделал глубокий вздох, будто обучая его азам медитации. «Я же не слепой. И не идиот. Ты стоишь здесь, намытый до блеска, в этом своём...» — он оценивающе кивнул в сторону пиджака — «...очень даже ничего пиджаке, и пахнешь, как парфюмерный отдел «ЦУМа». Ты либо на свидание собрался, либо решил карьеру модельера начать. И я никогда не видел, чтобы ты шил что-то сложнее, чем дырки в носке, остаётся вариант номер один». Он помолчал, давая словам дойти. «И раз это не какой-то рандомный парень с твоих вечеринок, перед которым не нужно так напрягаться...» — его взгляд стал серьёзнее — «...то остаётся только один человек. И я реально рад, Джо. Правда». Джордан выдохнул, будто с его плеч свалилась тонна груза. Он сел на край кровати рядом с другом, не обращая внимания на то, что мнёт пиджак. «Я просто... Боюсь облажаться, Мелли» — признался он тихо, глядя на свои руки — «Всё это... Это же так не свойственно мне. Свидания, пиджаки...». «Эй» — Бреннан мягко толкнул его локтем — «Слушай сюда. Ты — Джордан Уил. Ты забиваешь голы с невероятных углов под давлением тысяч людей. Ты можешь выдержать взгляд самого злого тренера лиги. И ты сейчас боишься просто хорошо провести вечер с парнем, который на тебя смотрит, как на свою личную суперзвезду?». Он фыркнул — «Да ладно тебе. Просто будь собой. Ну, почти собой. Можешь придержать свои самые дурацкие шутки на первые десять минут». Джордан рассмеялся, и на этот раз это был настоящий, лёгкий смех: «Десять минут? Это щедро с твоей стороны». «Для начала — более чем» — ухмыльнулся Бреннан. Менелл рассказывал о своих утренних, изматывающих процедурах в клинике, пока Уил продолжал собираться, начищать ботинки и поправлять воротник. Но слова друга доносились до него как бы сквозь лёгкий туман — всё внимание Джордана было приковано к отражению в зеркале и к трепетному ожиданию вечера. Бреннан же наблюдал за этой суетой со своего поста на кровати, и на его лице застыло выражение неподдельного, глубокого удовольствия. Он был так искренне рад за своего лучшего друга, своего брата, который, казалось, наконец-то обрёл что-то по-настоящему своё. Да ещё какое своё. Защитник давно, ещё когда Гусев только появился в команде, яркой и шумной звездой, приметил его. Приметил не только его игру — точную, умную, красивую — но и его самого. Спокойную уверенность, которая не кричала о себе, а исходила изнутри. Тот самый внутренний стержень, которого так не хватало вечно сомневающемуся Уилу. Бреннан даже допускал мысль подойти, пофлиртовать... но дело не дошло даже до банальной симпатии. Никакого ответного интереса, ни малейшего намёка на возможность он от Гусева не почувствовал — лишь вежливую, непробиваемую профессиональную стену. А потому отступил, без обид, приняв это как факт. И теперь, видя, как тот самый недосягаемый Гусев смог разглядеть за броней его лучшего друга что-то настоящее, Бреннан испытывал странное чувство — лёгкую, светлую зависть, смешанную с громадным облегчением и гордостью. Не каждый мог разглядеть золото под слоем грязи и защитных колючек. «Слушай, а он ведь знает, что ты ворочаешься во сне, как бегемот в лихорадке?» — внезапно спросил Бреннан, ломая повествование о физиотерапевте — «И что ты сначала заливаешь кипяток в чашку, а потом кладёшь чайный пакетик? Это же вообще против всех правил цивилизации». Джордан обернулся, готовый огрызнуться, но увидел на лице друга не насмешку, а ту самую, редкую, почти братскую нежность. «Заткнись, Мелли» — буркнул он, но углы его губ поползли вверх — «И да... знает. Про бегемота. Говорит, это мило». Бреннан фыркнул, качая головой: «Тогда я начинаю сомневаться в его адекватности. Я думал, что более разборчив в людях». Уил внезапно повернулся к нему, оторвавшись от завязывания шнурков. Он прищурился, и его взгляд, всегда такой стремительный на льду, стал медленным, изучающим. Он вглядывался в лицо Бреннана, который лишь недоумённо поднял брови в ответ, делая вид, что не понимает, к чему это. Но Джордан уже что-то почуял. Какую-то ноту в голосе, которую раньше не улавливал. Лёгкую тень... не то чтобы сожаления, а скорее тихого, давно похороненного удивления. «Погоди-ка…» — медленно протянул Уил, и на его лице стала расползаться хитрая, предвкушающая улыбка. Он сделал шаг вперёд, словно окружая противника на льду — «Так он... тебе нравился?». Бреннан замер на секунду. Совсем крошечную. Но Джордан поймал это — лёгкое замешательство в глазах, почти незаметное движение зрачков. Защитник попытался отмахнуться, сделать вид, что это абсурд: «Что? Нет, о чём ты? Я просто...». «Не ври мне, Мелли» — Уил уже сиял во весь рот, указывая на него пальцем. «Я же тебя знаю. Ты всегда так делаешь. Начинаешь шутить про кого-то чуть больше обычного. Прикрываешься сарказмом. Так он тебе нравился?» — он повторил вопрос, уже не сомневаясь в ответе. Бреннан тяжко вздохнул, сдаваясь. Он откинулся на подушки, проводя рукой по лицу. «Ладно, ладно, сыщик хренов» — проворчал он, но в его голосе не было злости. «Нравился — это громко сказано. Он...» — он поискал слова — «...произвёл впечатление. Когда только перешёл. Уверенный такой, знающий себе цену, но без понтов. Редкое сочетание. Я подумывал... куда-то пригласить его. Кофе там, или что-то такое». Он пожал плечами, стараясь выглядеть небрежно. «Но он был холоден. Вежлив, профессионален, но абсолютно непробиваем. Ни намёка на интерес. Так что я отступил. Не моя история. А теперь» — он снова фыркнул, но на этот раз с теплотой — «...она твоя. И, чёрт возьми, я за тебя рад. Серьёзно». Джордан смотрел на друга, и его улыбка из хитрой стала мягкой, почти нежной. «Знаешь что, Мелли?» — сказал он тихо — «Спасибо. Что отступил. И что... что рассказал». «Да ладно» — Бреннан смущённо отмахнулся, делая вид, что поправляет костыль – «Забудь. Древняя история». Но глаза Уила уже снова блеснули озорным огоньком. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, и затем произнёс с абсолютной невинностью: «К тому же, ты подал нам отличную тему для разговора на сегодняшний вечер. Спасибо за это!». Лицо Бреннана вытянулось. Он замер, как будто его ударили током. «Что?!» — вскрикнул он, и его голос сорвался на визгливую ноту от чистого ужаса. Он даже приподнялся на кровати, забыв про больную ногу: «Нет! Ты не посмеешь! Уил, я тебя умоляю! Я всё про тебя расскажу! Про плюшевого мишку, про то, как ты...». «Слишком поздно!» — Джордан уже отступал к выходу, сияя как ребёнок, который только что подложил кнопку на учительский стул — «Представляю, как он удивится! «Знаешь, Никки, а ведь мой лучший друг, тот самый Бреннан Менелл, был в тебя тихо влюблён!» Это же сломает все его представления о реальности!». «ДЖОРДАН!» — завопил Бреннан, пытаясь схватить костыль, чтобы швырнуть его в друга, но тот был уже у двери — «Я ТЕБЯ УБЬЮ! Я ВЫПИШУСЬ ИЗ БОЛЬНИЦЫ И УБЬЮ ТЕБЯ! МЫ С ТОБОЙ В ОДИНОЧКУ СЫГРАЕМ, И Я ТЕБЯ ЗАКАТАЮ В ЛЁД, Я ТЕБЕ КЛЮШКУ...». Но Уил уже выскальзывал за дверь, его смех эхом разносился по квартире. «Люблю тебя, Мелли!» — крикнул он уже из прихожей — «Не скучай без меня! И готовься, я всё ему расскажу! В красках!». Дверь в квартиру захлопнулась, оставив Бреннана одного в комнате. Он сидел на кровати, с открытым ртом, с костылём в руке, готовый к броску. Через секунду его лицо исказила гримаса ярости, но потом... потом он медленно опустил костыль и глухо рассмеялся. Самому себе. Всей этой абсурдной ситуации. «Вот же кретин» — прошептал он в пустую квартиру, качая головой. Но злости уже не было. Было лишь странное облегчение — «Ладно... Пусть рассказывает. Может, хоть посмеётся над моим дурацким вкусом». И он представил, как Никита Гусев, всегда такой сдержанный и правильный, узнаёт об этом. И мысль об этом была не такой уж и страшной. Куда грустнее становилось от осознания, что он остался один. В тихой, пустой квартире, где единственным звуком был гул холодильника. Менелл грустно вздохнул и с лёгким стоном поднялся с кровати Джордана, опираясь на костыль. Изначально он шёл к другу, чтобы весело, по-братски провести время вместе. Посмеяться над больничными историями, посмотреть какой-нибудь дурацкий боевик, поспорить о хоккее. Чтобы отвлечься от собственных мыслей, от четырёх стен больничной палаты и от того тяжёлого одиночества, которое накатывало в тишине между визитами врачей. Но у нападающего были свои планы. Свидание… Свидание с тем, кто заставлял его глаза светиться так, как Бреннан не видел очень давно. Он подошёл к окну и увидел, как внизу Джордан выходит из подъезда, поправляя ворот теплой куртки, и уверенной походкой направляется к такси. Он выглядел таким… лёгким. Таким счастливым. Бреннан отвернулся от окна. Он уже так давно не был на свиданиях. Так давно не чувствовал этого щемящего предвкушения, не наряжался и не прихорашивался перед зеркалом с мыслью о конкретном человеке, не нервничал от одного только звука сообщения. Его мир уже который месяц сузился до размеров собственной квартиры, а с недавнего времени еще и до расписания процедур и борьбы с болью. Он медленно развернулся, доковылял обратно в гостиную. Его взгляд упал на оставшуюся на столе кружку Джордана. Он взял её в руки, ощутив остатки тепла. «Ну что ж» — тихо проговорил он сам себе — «Хорошо хоть один из нас сегодня будет счастлив». Он поставил кружку в раковину и, тяжело опираясь на костыль, направился к выходу. Ему нужно было возвращаться к себе. Обратно к своим четырём стенам. Но почему-то сейчас они казались ему ещё более одинокими и тихими, чем обычно.

***

Джордан сидел за столиком в полумраке ресторана, тихо съедая себя сомнениями и тревожными мыслями, которые кружились в голове с навязчивой назойливостью. Никита опаздывал. Уже на пятнадцать минут. И с каждой проходящей секундой Уил чувствовал, как по его спине ползёт холодный, липкий страх. «Может, надо было купить ему цветы?» — паниковал он про себя, нервно теребя край дорогой скатерти — «А какие именно он любит? Если любит их вообще… Чёрт, я даже не знаю… Может, он ненавидит цветы? Может, у него аллергия?». Он сжал кулаки под столом, чувствуя, как ладони становятся влажными. Его взгляд беспокойно скользил по залу, не видя его великолепия. А ресторан и правда был великолепен. «Лесная обитель» — место, о котором Никита как-то обмолвился в разговоре, что мечтает туда сходить. И Джордан запомнил. Высокие сводчатые потолки, стилизованные под старинный замок, были погружены в мягкий, интимный полумрак. Свет исходил только от массивных кованых люстр с имитацией свечей и от маленьких ламп на каждом столике, чей свет отражался в хрустальных бокалах, отбрасывая на стены таинственные блики. Между столиками, задрапированными тяжёлым тёмно-зелёным бархатом, стояли настоящие, живые деревца в кадках, их листья шелестели от лёгких потоков воздуха из почти незаметной системы вентиляции. В воздухе пахло деревом, дымом от камина в дальнем углу зала и едва уловимыми нотами дорогого парфюма и изысканной еды. Со стен смотрели стилизованные под старину гобелены с изображениями охотничьих сцен, а тихая, ненавязчивая музыка — что-то классическое, струнное — создавала атмосферу уединённости и покоя, которая сейчас лишь сильнее подчёркивала тревогу Джордана. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Его тёмный пиджак, который казался таким уместным дома, здесь, среди этой сдержанной, безупречной роскоши, вдруг показался ему вычурным и кричащим. Он сделал глоток воды, но комок в горле не проходил. «Он передумал. Он посмотрел на меня и передумал. Или его родителям я не понравился… Или он просто забыл. Занялся чем-то более важным…» - мысли неслись лавиной, каждая страшнее предыдущей. Он уже почти решил, что это была огромная ошибка — вся эта затея со свиданием, когда официант с безупречными манерами склонился к его столику. «Принести Вам ещё воды? Или, может быть, Вы хотели бы пока ознакомиться с винной картой?» — его голос был тихим, почти шёпотом, чтобы не нарушать уютную атмосферу зала. «Нет» — Джордан заставил себя улыбнуться, надеясь, что это выглядит уверенно — «Я… подожду. Жду компаньона». Официант кивнул с понимающим видом и удалился так же бесшумно, как и появился. Джордан снова остался один со своими мыслями. Он посмотрел на входную дверь, в которую впускали новых посетителей, и почувствовал, как сердце сжимается от тяжёлого предчувствия. Возможно, Никита уже не придёт.

***

Никита бежал изо всех сил, чувствуя, как тяжёлые капли растаявшего снега (или пота? он уже не различал) стекают по вискам. Он опаздывал уже на полчаса. Целых тридцать минут! В его голове стучала одна-единственная мысль, сливаясь с ритмом его шагов по заснеженному асфальту: «Он уйдёт. Он точно уже ушёл». Гусев проклинал себя, это чёртово такси, которое заглохло посреди моста, не вовремя разрядившийся телефон, из-за которого он не мог ни позвонить, ни даже заказать новую машину. Каждая неудача казалась злым роком, будто сама вселенная встала на пути к этому вечеру. «Что, если он меня уже не ждёт?» — тихий, холодный ужас окутывал его плотнее, чем мокрое от снега пальто — «Что, если он решил, что я непунктуальный, ненадёжный, что всё это несерьёзно для меня?». С каждым метром, с каждым поворотом, за которым он надеялся увидеть огни того самого ресторана, мысли лишь сильнее пугали его, раздувая из мухи слона. Он представил себе картину: Джордан, сидящий один за столиком, с каждым взглядом на часы всё больше разочаровываясь, всё больше убеждаясь, что Никита — это ошибка. Что его страхи и броня были оправданы. Он почти не видел дороги, его сознание было полностью поглощено этим нарастающим чувством вины и паники. Он так боялся его потерять, что, казалось, уже собственными руками приближал этот момент своим опозданием. И вот он. Тот самый переулок. Тот самый фасад, освещённый мягким, тёплым светом. «Лесная обитель». Никита резко замедлил шаг, пытаясь отдышаться, привести себя в порядок. Он провёл рукой по мокрым волосам, поправил воротник пальто, которое теперь казалось ему тяжёлым и неуклюжим. Его рука дрожала, когда он потянулся к массивной двери. Он боялся заглянуть внутрь. Боялся увидеть пустой столик. Или, что ещё хуже, увидеть его всё ещё сидящим там — но с замкнутым, обиженным лицом, со взглядом, полным разочарования. Он сделал глубокий, прерывистый вдох и толкнул дверь.

***

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с тихим скрипом, впуская его в царство тепла, тихой музыки и запаха старого дерева. Никита замер на пороге, его глаза, привыкшие к темноте улицы, слепил мягкий свет. Он зажмурился на секунду, пытаясь освоиться, и его взгляд лихорадочно забегал по залу, выискивая знакомую фигуру. И тогда он увидел его. Джордан сидел всё там же, у дальнего столика, прислонившись к стене. Он не смотрел на вход. Он сидел, сгорбившись, уставившись в свой почти пустой бокал с водой. Его поза, обычно такая развязная и уверенная, выражала такую глубокую, безнадёжную усталость и разочарование, что у Никиты сердце упало куда-то в ботинки. Он выглядел... побеждённым. И это было в тысячу раз хуже, чем любая злость. Никита сделал шаг вперёд, потом ещё один, подошвы его ботинок почти не издавали звука на тёмном полу. Он видел, как официант что-то тихо говорит Джордану, вероятно, предлагая ему уже заказать или освободить столик, и как Уил лишь молча, не глядя, качает головой. «Джо...» — имя сорвалось с губ Никиты само собой, тихим, сдавленным шёпотом, который едва ли можно было услышать в зале. Но Джордан услышал. Или почувствовал. Его плечи дёрнулись, он резко поднял голову. Его глаза, светлые и огромные от непрожитых эмоций, уставились на Никиту, стоящего в проходе, мокрого, растрёпанного и запыхавшегося. В них не было ни гнева, ни упрёка. Там было что-то другое. Шок. Неверие. И такая бездонная, щемящая надежда, что Никите стало физически больно. Они замерли, смотря друг на друга через полумрак зала. Музыка, запах еды, шепот других гостей — всё это исчезло, растворилось. Остались только они двое и эта тяжёлая, звенящая пауза, которую нужно было чем-то заполнить. Никита наскоро стянул с себя промокшее пальто, почти не глядя отдал его в гардероб и быстрыми шагами приблизился к их столику, не сводя глаз с Джордана. Каждый его шаг отдавался в тишине, казавшейся ему оглушительной, несмотря на тихую музыку. Уил всё ещё сидел, застыв, и неверующе смотрел на него, будто боясь, что это лишь галлюцинация, которая вот-вот растворится. Его пальцы всё так же сжимали край стола, костяшки побелели. В его широко раскрытых глазах читалась целая буря — отчаяние, сменившееся шоком, а теперь — хрупкая, нерешительная надежда, которую он боялся выпустить на волю. «Никки...» — наконец выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно, словно он долго молчал. «Джо, прости, я...» — начал было Гусев, опускаясь на стул напротив и сгребая влажные волосы с висков. Он искал слова, подходящие оправдания, но всё звучало глупо и неубедительно: «Такси сломалось, телефон сел, я бежал как сумасшедший...». Он замолк, видя, что Джордан его не слушает. Тот просто смотрел. Смотрел на его раскрасневшееся от бега лицо, на мокрые от снега (или пота?) виски, на растрёпанные волосы. Смотрел, как будто видел его впервые. Или в последний раз. Внезапно Джордан медленно, почти боязливо, протянул руку через стол. Его пальцы дрожали. Он коснулся тыльной стороны ладони Никиты, лежавшей на столе, — лёгкое, проверочное прикосновение, холодное от стакана. «Ты... здесь» — прошептал он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, от которого перехватывало дыхание — «Я уже думал...». Он не договорил, просто сжал его ладонь в своей — крепко, почти до боли, — словно всё ещё боясь, что тот исчезнет. В этом жесте было столько облегчения, столько немой, накопленной за полчаса тоски, что Никита почувствовал ком в горле. «Я здесь» — тихо сказал он, поворачивая свою руку и сжимая его пальцы в ответ — «Я никуда не делся. Прости, что заставил ждать». Джордан глубоко вздохнул, и всё его тело, бывшее до этого напряжённой струной, наконец расслабилось. Он кивнул, всё ещё не отпуская его руку: «Главное, что ты здесь». Официант с безупречно-нейтральным выражением лица принёс им меню, тяжёлые кожаные папки, и Никита мгновенно укрылся за ним, как за щитом. Ему было мучительно стыдно. Не просто неловко — а горело всё внутри. За всё. За то, что заставил ждать. За то, что сидит сейчас перед ним в таком растрёпанном, промокшем виде, весь мокрый не только от снега, в то время как Джордан в своём идеальном пиджаке выглядел так, будто сошёл со страниц глянца. За… За те переживания, что успел испытать Джордан, пока он бежал в этот чёртов ресторан. За эти страшные, украденные у него полчаса жизни, которые тот провёл в тихом аду сомнений и отвержения. Он уткнулся взглядом в список закусок, но буквы расплывались перед глазами в цветное пятно. Никита неосознанно, почти судорожно, поправлял свои мокрые волосы, пытаясь пальцами придать хоть какое-то подобие былой укладки, но пряди непослушно выскальзывали и снова падали на виски. Каждое движение давалось ему с усилием, будто он разыгрывал какую-то жалкую пародию на собранность. «Никит» — тихо произнёс Джордан. Его голос был мягким, без намёка на упрёк. Гусев сделал вид, что не услышал, ещё ниже склонившись над меню, стараясь дышать ровно, чтобы не выдать комка, стоящего в горле. «Никки» — повторил Уил, на этот раз ещё тише, но настойчивее — «Эй. Посмотри на меня». Рука Джордана осторожно легла на край меню, мягко опуская его. Никита нехотя поднял взгляд, ожидая увидеть разочарование, досаду, осуждение. Но увидел только… понимание. И лёгкую, почти невесомую улыбку в уголках его губ. «Перестань» — сказал Джордан. Его пальцы всё ещё лежали на меню, прикасаясь к Никитиным: «Всё в порядке. Правда». «Но я…» — начал было Никита, его голос дрогнул. «Ты прибежал» — перебил его Джордан, и его улыбка стала чуть шире, теплее — «В буквальном смысле. Это… это круче, чем любые цветы». «Хотя…» — он сделал вид, что задумался — «…цветы бы тоже не помешали. Но это уже на следующий раз». Его шутка, немного неуклюжая, но искренняя, повисла в воздухе. Никита почувствовал, как камень на душе начинает понемногу таять. Он выдохнул, и его плечи наконец расслабились. «Я чувствую себя идиотом» — признался он тихо, уже не прячась. «Очень зря» — усмехнулся Уил, и его взгляд, тёплый и смягчённый, скользнул по Никите, задерживаясь на лице, на мокрых прядях волос, на линии плеч — «Ты выглядишь замечательно. По-настоящему». Он сделал небольшую паузу, позволяя словам достичь цели, увидев, как лёгкий румянец проступает на щеках Никиты под его внимательным взглядом. «И этот пиджак, Никки…» — голос Джордана стал тише, почти интимным, предназначенным только для них двоих, несмотря на окружающую обстановку. Он медленно провел пальцем по краю своего собственного бокала, но смотрел только на него: «Чёрт, он правда очень тебе идёт. Ещё идеальнее, чем я себе представлял». Никита опустил глаза, неуверенно поправив лацкан пиджака, словно впервые ощущая ткань под пальцами. Стыд и неловкость начали отступать, сменяясь другим чувством — тёплым и щемящим. Он посмотрел на Джордана, действительно посмотрел — и увидел не насмешку, не снисхождение, а чистое, неподдельное восхищение. Тот самый «горящий взгляд», который он когда-то бросил ему в шумном баре далеких Гавайев. «Правда?» — выдохнул он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти детская неуверенность, которую он обычно тщательно скрывал — «А я думал… после всего этого бега и снега…». «Особенно после всего этого бега и снега» — твёрдо перебил Джордан, и его улыбка стала шире, более открытой. «Выглядишь… живым. Настоящим. А не как манекен из журнала. Это…» — он будто искал нужное слово — «...гораздо лучше». В этот момент официант снова появился у их стола, на этот раз с бутылкой вина в руке — той самой, что Джордан, видимо, заказал, пока ждал. «Простите за вмешательство» — вежливо произнёс он — «… но позвольте предложить вам начать с этого. Каберне-совиньон, выдержанное, как вы и просили». Джордан кивнул, и его взгляд на секунду встретился со взглядом Никиты — полным облегчения, благодарности и зарождающейся нежности. Лёд был сломан. Свидание началось. Пусть и с опозданием, но оно началось. Напряжение первых минут постепенно растворялось в тёплом свете и тихой музыке, уступая место лёгкости и взаимному интересу. Никита, наконец полностью расслабившись, сделал глоток вина и робко, с небольшой улыбкой, завёл диалог. «Знаешь, пока я пытался привести себя в порядок перед тем, как выбежать к тебе, ко мне в квартиру буквально вломился один наглый тип» — начал он, и в его глазах играли весёлые искорки. Джордан поднял бровь, с интересом откладывая вилку: «Да ну? Воры в Москве такие наглые? Или фанаты?». «Хуже» — с притворной серьёзностью покачал головой Никита — «Хоккеист. Причём свой, динамовский. Пыля. Явился без предупреждения с самым несчастным видом, устроился на кухне и начал... пить мой чай. Говорил о Крис, о том, как сильно он по ней скучает и как боится всё испортить своей тоской». Уил притих, его игривое выражение лица сменилось на более серьёзное. Он понимающе кивнул: «Ему тяжело. Они и правда редко видятся». «И я ему сказал...» — Никита сделал паузу, его пальцы замерли на ножке бокала. Он смотрел куда-то мимо Джордана, вспоминая тот утренний разговор — «...что иногда самая большая любовь — это не рваться на другой континент, а остаться дома и делать свою работу. Чтобы было, к чему возвращаться. Чтобы было будущее, ради которого стоит терпеть сейчас». Он перевёл взгляд на Джордана, и в его глазах читалась какая-то новая, незнакомая Уилу глубина: «И знаешь, пока я говорил это ему... я понял, что говорю и самому себе». Джордан замер, бокал в его руке застыл на полпути. Он смотрел на Никиту, и в его собственном взгляде что-то щёлкнуло, перестроилось. «Это...» — он попытался шутить, но голос подвёл его, став тише и серьёзнее — «...очень мудро. И немного пугающе. Особенно от человека, который только что влетел сюда, как ураган». Никита смущённо улыбнулся. «Да. Ирония не ускользнула от меня. Учить другого стабильности, пока сам опаздываю на наш вечер... Но это правда. Я хочу...» — он запнулся, подбирая слова — «...хочу этого будущего. Ради которого стоит терпеть разлуку, плохие дни и... и моё ужасное невезение». Он произнёс это так просто и искренне, что у Джордана перехватило дыхание. Вся его обычная ирония, всё защитное саркастичное поведение растворились без следа. Он видел перед собой не идеального «Гуся», а человека. Настоящего. Уязвимого. И такого красивого в этой уязвимости, что сердце сжалось. Джордан не удержался, и на его губах появилась озорная ухмылка. Он наклонился через стол, понизив голос до конспиративного шёпота: «Знаешь, теперь я понимаю, откуда у Мелли взялась эта странная привычка пристально разглядывать тебя в раздевалке». Никита замер с бокалом в руке, его глаза округлились от изумления. Он даже поперхнулся вином. «Что?!» — вырвалось у него громче, чем планировал. Несколько человек за соседними столиками обернулись. Никита смущённо опустил голос: «Ты о чём?». Джордан сиял, как кот, съевший сметану. Он наслаждался эффектом: «Ага! Не знал? Наш суровый Бреннан Менелл, оказывается, питал к тебе нежные чувства. Ну, как нежные... Хотел пригласить тебя на кофе. Пока я не появился и не занял твоё внимание своими дурацкими шутками». Никита продолжал смотреть на него с абсолютно недоумённым лицом, как будто Джордан только что сообщил ему, что тренер переводит его в фигурное катание. «Менелл?» — переспросил он, как будто проверяя, не ослышался ли — «Бреннан? Тот, который всегда ворчит на тренировках и называет меня «Гусь-зануда»? Тот самый?». «Тот самый!» — Джордан весело кивнул, подпирая подбородок рукой — «Оказывается, под этой маской ворчуна скрывается тонкая романтическая натура. Ну, или скрывалась. Пока не появился я — яркий, блестящий и совершенно невыносимый». Никита покачал головой, но углы его губ предательски подрагивали. Он пытался сохранить серьёзность: «Ты всё выдумываешь. Он ко мне никогда... Я даже не...». «Ага, конечно, не замечал» — поддел его Джордан — «А он скромно вздыхал в сторонке, любуясь твоей идеальной стойкой и... чем ты там ещё идеально владеешь». «Джордан!» — Никита фальшиво возмутился, но рассмеялся — «Прекрати! Теперь я не смогу смотреть ему в глаза! Каждый раз буду думать...». «Думай!» — Уил сиял от счастья — «Представляй, как он где-то в углу рыдает над твоими фотографиями из Instagram». Никита закатил глаза, но смеялся: «Ты невыносим. И я тебе не верю. Ты это всё придумал, чтобы смутить меня». «Может быть» — загадочно подмигнул Джордан — «А может, и нет. Проверишь в понедельник на тренировке. Посмотришь, не краснеют ли у него уши, когда ты будешь рядом проходить. О, кстати! Можешь попросить его помочь тебе с силовым приёмом. Скажешь: «Бреннан, покажи мне ещё разок, как надо правильно прижимать к борту». И наблюдай за реакцией!». Никита фыркнул, откинувшись на спинку стула: «Нет уж, спасибо. Я тогда лучше сам у борта постою. Подальше от всей этой... драмы». Но он уже не мог не улыбаться. Лёгкое, игривое подтрунивание Джордана сняло последние остатки напряжения. Их свидание окончательно превратилось в то, чем и должно было быть — в лёгкий, весёлый и немного безумный вечер, полный смеха и понимания. «Черт, я даже не думал, что нравлюсь ему» — задумчиво произнёс Никита, всё ещё переваривая информацию. Он отхлебнул вина, размышляя: «Интересно, что именно он во мне на...». «А он тебе?» — словно невзначай, перебил его Уил. Он упорно рассматривал блики света на своем бокале, делая вид, что вопрос не стоит и выеденного яйца. Но напряжение в его плечах и то, как он избегал взгляда Никиты, выдавало его с головой. Гусев замер, бокал застыл на полпути ко рту. Он медленно поставил его на стол, и на его лице расплылась медленная, понимающая улыбка. Он уловил нотку в голосе Джордана — ту самую, лёгкую, тщательно скрываемую нервозность. «Ох» — протянул он, и в его голосе зазвучала лёгкая, игривая издевка — «Кажется, я почувствовал лёгкий ветерок ревности. Или это сквозняк из кухни?». Джордан фыркнул, наконец подняв на него глаза. В них читалось и смущение, и попытка сохранить маску безразличия. «Да с чего бы? Просто любопытно. Чисто теоретически. Вдруг у вас там была бы любовь на века, а я вот так грубо вломился со своими...» — он мотнул головой в сторону своего наряда — «... со всем этим». Никита смягчился. Он протянул руку через стол и положил свою ладонь поверх его. «Джо. Единственный мужчина, который заставлял мое сердце биться чаще в той раздевалке, — это ты. Со своими дурацкими шутками, воровством шоколада из моей сумки и...» — он сжал его пальцы — «...способностью являться в самый неподходящий момент и переворачивать всё с ног на голову». Он помолчал, глядя ему прямо в глаза: «Бреннан... он замечательный парень. И великолепный защитник. Но он... не ты. Никогда не был и не будет. Так что можешь убрать эту свою ревнивую гримасу. Она тебе не идет». Джордан наконец расслабился, и его губы тронула смущённая, но счастливая улыбка. «Да уж» — проворчал он, но уже беззлобно — «Ладно, признаю, было чуть-чуть неприятно. Микроскопически». «Я сохраню это в памяти» — пообещал Никита, его глаза весело блестели — «И при случае обязательно напомню. А теперь давай сменим тему, пока ты не начал выспрашивать, нравится ли мне ещё кто-нибудь из команды». Заметив, как уже раскрывается рот Уила, чтобы задать ему именно этот вопрос, Никита перебил его: «Сразу скажу – нет». Джордан громко рассмеялся, и напряжение окончательно развеялось. Лёгкость постепенно вернулась в их разговор, но после недолгой паузы, заполненной вкусом вина и горячих блюд, лицо Джордана стало задумчивым. «Знаешь» — начал он, медленно вращая бокал — «Я ведь видел тебя раньше. До «Динамо». До всех этих... свитеров и украденных сладостей». Никита поднял бровь, с любопытством ожидая продолжения. «Пекин. Двадцать второй. Олимпиада» — произнёс Уил, и его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то далеко, в прошлое — «Я играл за Канаду. Ты — за Россию. Мы были по разные стороны баррикад. В буквальном смысле». Он сделал глоток вина, собираясь с мыслями: «Я помню, как мы анализировали вашу сборную. Смотрели записи. И там постоянно мелькало одно и то же имя — Гусев. Но это был не ты, каким я тебя знаю сейчас. Ты был... другим. Собранным. Жёстким. Но в твоих глазах, даже через экран, было столько боли. Как будто ты играл через силу». Никита слушал, не прерывая, его лицо стало серьёзным. Он редко вспоминал те дни. «А потом я увидел тебя вживую» — продолжил Джордан, его голос стал тише — «После одной из игр в общей столовой. Ты сидел один за столом, все остальные видимо ушли. И смотрел в стену. С таким... опустошённым видом. Будто тебе было вообще всё равно, выиграли вы или проиграли. Я тогда подумал — вот парень, который прошёл через что-то очень тяжёлое. И я даже представить не мог, что это что-то... или кто-то... связан с прошлым». Он посмотрел на Никиту, и в его глазах читалось не любопытство, а понимание: «Это ведь было про него, да? Про Капризова. Вы тогда только...». «Расстались» — тихо закончил за него Никита, опуская глаза. Он повертел свою вилку, прежде чем заговорить снова. «Да. Это было... самое ху... самое сложное время. Мы выиграли золото в Пхёнчхане вместе. А в Пекине были уже чужими людьми. Он — где-то там, в другой команде, с другими людьми, а я...» — он горько усмехнулся — «...я пытался забыть всё это на льду. И не очень получалось». Он помолчал, глядя на пламя свечи между ними. «Странно» — выдохнул он наконец — «Тогда ты был для меня просто ещё одним канадским нападающим. Шумным, быстрым, немного надменным. А теперь мы вспоминаем это вместе… теперь именно твой голос выводит меня из самых плохих мыслей». Джордан не стал ничего говорить. Он просто переплел свои пальцы с Никитиными, и его большой палец медленно провёл по его костяшкам — твёрдый, тёплый, живой. «А я не помню тот момент. В столовой» — тихо, почти с извиняющейся интонацией признался Гусев, вглядываясь в прошлое и ничего не находя. Джордан откинулся на спинку стула с таким драматическим видом, будто ему только что нанесли смертельную обиду. Он приложил руку к сердцу. «Никки, это ранит меня в самое сердце! Ведь наши взгляды пересеклись тогда!» — воскликнул он с преувеличенной страстью. «Помню, что я даже отпустил какую-то шутку про одинокого русского парня, которого оставила вся команда. Думал, хоть улыбнёшься в ответ, а ты...» — он сделал паузу для большего эффекта — «...ты просто посмотрел на меня, как на ядовитую поганку, и отвернулся. Моё самолюбие было растоптано! Я до сих пор борюсь с последствиями этой травмы!». Никита смотрел на его представление, и по его лицу медленно расползалась смущённая улыбка. Он качал головой, чувствуя себя немного виноватым. «Прости» — рассмеялся он. «Должно быть, я был слишком поглощён... ну, знаешь. Собственным драмой. Но» — он прищурился, в его глазах загорелся озорной огонёк — «… если бы я тогда знал, что этот «странный канадец» будет через несколько лет воровать мой шоколад и устраивать истерики из-за свитеров с оленями... может я бы всё-таки улыбнулся». «О!» — Джордан снова приложил руку к сердцу, но на этот раз с выражением счастья — «Так значит, я был замечен! Всё-таки оставил след в твоей памяти! Пусть и как «странный канадец»! Это уже прогресс!». «След?» — Никита поднял бровь, делая вид, что задумался — «Скорее лёгкое недоумение. Но да, ладно, пусть будет «след». Он протянул ногу под столом и легонько толкнул его ботинком. «Главное, что теперь ты оставляешь следы по всей моей квартире. И на моей жизни. И...» — его голос стал мягче — «...это самые лучшие следы из возможных». Джордан перестал клоунадничать. Его улыбка стала мягкой, настоящей. Он наклонился вперёд: «Значит, я всё-таки проник в твою крепость. Даже если и через дыру в заборе под названием «украденный шоколад»». «Проник» — подтвердил Никита, его взгляд был тёплым и уверенным. Лёгкая пауза повисла между ними, наполненная тихим пониманием и теплом от выпитого вина. Внезапно Джордан отодвинул свой стул и встал. Его движение было немного нервным, но решительным. Никита с удивлением посмотрел на него, ожидая очередной шутки. Но выражение лица Джордана было непривычно серьёзным. «Знаешь» — начал он, и его голос звучал немного глубже обычного. «Я много чего украл у тебя. Тапочки. Шоколадки из тумбочки. Место на твоей кровати...» — он сделал небольшой шаг в сторону, к небольшому свободному пространству между столиками, где мягкий свет падал особенно удачно — «Но один танец я у тебя так и не украл». Он вытянул руку в изящном, почти старомодном жесте. В его глазах читалась смесь надежды и лёгкой неуверенности. «Никита Гусев» — произнёс он, и его губы тронула лёгкая улыбка. «Не удостоите ли вы меня чести? Пока играет эта...» — он прислушался к тихой мелодии — «...эта божественная музыка?». Никита замер на мгновение, совершенно ошеломлённый. Он огляделся вокруг — несколько пар действительно тихо кружились в лучах мягкого света. Но это был не тот ресторан, где принято танцевать. Это было... интимно. Смело. «Джо...» — он смущённо кивнул на окружающих — «Здесь же все смотрят...». «Пусть смотрят» — парировал Джордан, его рука всё ещё была протянута. Его взгляд стал мягче: «Пусть видят, кому ты обещал этот танец ещё на той Олимпиаде. Только не говори, что опять не помнишь». Это рассмешило Никиту. Он покачал головой, но уже поднимался с места. «Шантажист» — вздохнул он с преувеличенной досадой, но его глаза сияли — «Ладно. Только если пообещаешь не наступать мне на ноги. У нас завтра тренировка». «Обещаю стараться» — торжественно заверил его Джордан, принимая его руку — «Но полной гарантии не дам. Мои таланты лежат в другой плоскости». Никита легко рассмеялся: «Ага, в горизонтальной». Уил лишь ухмыльнулся на этот выпад: «Я рад, что ты сам это признаешь». Гусев лишь покачал головой, пока они продвигались к танцующим парам. Джордан осторожно положил руку Никите на талию, чувствуя под пальцами тонкую ткань пиджака и твёрдые мышцы под ней. Гусев положил руку ему на плечо. И они закружились. Медленно, немного неуклюже, совершенно не попадая в ритм негромкой музыки. Но это было неважно. Важно было то, как Джордан притянул его чуть ближе, как Никита расслабился в его объятиях, как их взгляды встретились и больше не отрывались. «Знаешь» — тихо проговорил Джордан, чуть приблизившись, его губы почти касались уха Никиты — «Я до сих пор помню, как ты танцевал хулу на том дурацком конкурсе. На том самом, куда тебя затащил Пыленков». Никита замер на мгновение в его объятиях, и по его спине пробежали мурашки — смесь смущения и ностальгии. «Ты был... неотразим» — продолжил Джордан, его голос стал глубже, с лёгкой хрипотцой. «Совершенно серьёзный, сосредоточенный, с идеальными движениями... в самом дурацком венке из цветов на голове, который я когда-либо видел. Все смотрели на тебя. Но ты...» — он отклонился назад, чтобы посмотреть ему в глаза — «...ты смотрел куда-то вдаль, будто пытался убежать даже тогда. А я смотрел только на тебя». Никита опустил глаза, его пальцы непроизвольно сжали ткань пиджака на плече Джордана. Он помнил тот вечер. Помнил горячий, пристальный взгляд канадца с другого конца бара. «Я привлёк твоё внимание?» — тихо спросил он, уже зная ответ — «Я думал, ты просто смеялся надо мной». «Сначала — да» — честно признался Джордан — «А потом... потом я увидел что-то в твоих глазах. И захотел это разгадать. Любой ценой. И...». Он сделал паузу, его рука на талии Никиты слегка сжала его — «...у меня получилось. На одну ночь». Наступило молчание, напряжённое и густое. Они оба помнили, чем закончился тот вечер. Их первой совместной ночью. Страстной, отчаянной, полной немых вопросов и таких же немых ответов. И как на утро Никита... сбежал. Тихо ушёл, пока Джордан спал. «Я не сбежал» — тихо, но твёрдо сказал Никита, наконец поднимая на него глаза. В них читалась уязвимость, но уже не такая острая: «Я... испугался. Тебя. Себя. Того, насколько сильно я тебя хотел. Боялся, что для тебя это было просто... развлечением. Очередной ночью. А для меня...». Он не договорил, но его взгляд сказал всё. Джордан медленно кивнул, его пальцы мягко провели по его спине: «Я знаю. Теперь знаю. А тогда... тогда я думал, что сделал что-то не так. Что был просто... ошибкой». «Нет» — Никита качнул головой, и его губы тронула печальная улыбка. «Ты был... первым, кто заставил меня почувствовать так много за долгое время. И это испугало меня. Но я рад» — его голос окреп — «… что ты не сдался. Что ты... снова появился в моей жизни. Уже здесь». Джордан притянул его в объятия, уже не для танца, а просто чтобы держать. Их танец окончательно прекратился, превратившись в тихие, покачивающиеся на месте объятия посреди зала. «Пойдем к столику» - тихо прошептал он – «Кажется, наш десерт принесли». Никита лишь легко, почти незаметно кивнул ему, сжав его ладонь в своей, и направился за ним. На столе их и правда уже ожидал десерт — изящный шоколадный фондан, с тающим внутри тёмным шоколадом, и две миниатюрные веточки свежей мяты. Но ни один из них даже не взглянул на него. Джордан остановился у стола, но не сел. Его пальцы всё ещё были переплетены с Никитиными. «Знаешь» — начал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, хитрая, соблазняющая нота — «… у меня появилась идея получше этого десерта». Никита поднял на него глаза, на его губах играла лёгкая, понимающая улыбка: «Да? И какая же?». «А что, если...» — Джордан притянул его чуть ближе, его взгляд скользнул по губам Никиты, а затем снова встретился с его глазами — «...мы прихватим это вино с собой? И найдём ему... более достойное применение. В месте, где нас никто не будет видеть». Он сделал паузу, позволяя намёку повиснуть в воздухе. «Например... у тебя. Где ты наконец снимешь этот божественный пиджак. А я...» — он наклонился вперёд, чтобы прошептать ему прямо в ухо — «...покажу тебе, как на самом деле нужно танцевать хулу. Без венка. И без лишней одежды». Никита задержал дыхание, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Он посмотрел на нетронутый десерт, на почти полную бутылку вина, а затем — на горящие глаза Джордана. «Ты невыносим» — выдохнул он, но в его голосе не было и тени протеста — «И... чертовски убедителен». Он повернулся к официанту, который уже направлялся к их столику, и сделал ему едва заметный знак — просящий и немного смущённый: «Счёт, пожалуйста. И... мы заберём вино с собой». Официант едва заметно улыбнулся и кивнул с понимающим видом. Джордан не мог сдержать торжествующей ухмылки. Он поднял со стола бутылку, как трофей. «Отличный выбор, капитан. А теперь...» — он снова взял Никиту за руку, его пальцы уверенно сомкнулись вокруг его запястья — «...выезжаем. Я уже вызываю такси». В гардеробе им выдали их одежду. Гусев досадливо вздохнул – его пальто так и не высохло. «Не надевай» - заметив это, Уил положил свою руку поверх его – «Такси уже подъехало, запрыгнем в машину – там тепло». Гусев согласно кивнул, когда Джордан наклонился к его уху, чтобы прошептать: «Ну или я тебя согрею». И сразу отстранился, будто ничего не произошло. Мягкий, почти неслышный гул двигателя дорогого автомобиля заполнял салон, отсекая внешний мир за тонированными стёклами. Они молча сидели на заднем сиденье из мягчайшей бежевой кожи, разделённые лишь широким подлокотником со встроенным холодильником, где стояла нетронутая бутылка дорогого вина. Но расстояние между ними ощущалось куда более значительным — оно было заряжено напряжением, густым и сладким, как забродивший мёд. Никита прислонился головой к прохладному стеклу, наблюдая, как огни ночной Москвы расплываются в золотых полосах за окном. Но он не видел ни мостов, ни величественных фасадов. Его взгляд был обращён внутрь, туда, где пульсировало одно-единственное желание. Он чувствовал на себе тяжёлый, обжигающий взгляд Джордана, ощущал его как физическое прикосновение. Его собственные пальцы нервно барабанили по гладкой поверхности подлокотника, выбивая неслышный, лихорадочный ритм. Каждая клетка его тела была натянута как струна, и единственным звуком, громче рокота мотора, был бешеный стук собственного сердца в ушах. Джордан не сводил с него глаз. Он откинулся на спинку сиденья, развалившись с показной небрежностью, которую ему не удавалось ощутить внутри. Его взгляд скользил по профилю Никиты, по знакомой линии скулы, по губам, которые он уже почти чувствовал на своей коже. Он видел, как нервно пульсирует жилка на шее Гусева, как его грудная клетка поднимается и опускается в чуть ускоренном ритме. Он сам чувствовал, как по его собственным жилам разливается горячее, нетерпеливое волнение. Каждый поворот, каждое замедление у светофора заставляло его стискивать зубы от досады. Ему хотелось приказать водителю гнать быстрее, но он лишь глубже вжимался в кожу сиденья, сжимая в кармане ключи от его квартиры — ненужный сейчас трофей. Они проезжали мимо недавно отреставрированного здания театра, и его освещённый фасад на мгновение залил салон призрачным светом. В этом свете Джордан увидел, как Никита повернул к нему голову. Их взгляды встретились — зеленый, полный немого вопроса, и синий, горящий решимостью и нетерпением. Ни слова не было произнесено, но в тишине салона прозвучал целый диалог. Дрогнули углы губ Никиты, и Джордан ответил ему медленной, уверенной ухмылкой. Его рука легла поверх Никитиной на подлокотник, прекращая её нервную дрожь. Пальцы сплелись в единый, тёплый, влажный от напряжения комок. Машина, наконец, плавно затормозила у знакомого подъезда элитного ЖК. Шофёр, непроницаемый как скала, вышел, чтобы открыть дверь. Холодный ночной воздух ворвался в салон, но не смог остудить пылающую между ними атмосферу. Они вышли, и Джордан, не отпуская руки Никиты, кивком отпустил водителя. Дверь закрылась, и они остались одни под звёздным небом, у подъезда, где их ждала кабина лифта, обещающая унести их от всего мира. Они быстро добрались до квартиры, замирая у тёмной дубовой двери. Воздух в подъезде был прохладным и неподвижным, контрастируя с жаром, исходящим от их тел. Никита, сбив дыхание, начал лихорадочно ощупывать карманы своего пальто в поисках ключей, его пальцы слегка дрожали от нетерпения и предвкушения. Внезапно, уверенная, тёплая рука Джордана накрыла его ладонь, мягко останавливая суетливые движения. «Позволь мне» — тихо произнёс он, и в его голосе звучала такая твёрдая нежность, что Никита замер, подняв на него недоумённый взгляд. Он без слов отступил на шаг в сторону, прислонившись к косяку двери, и наблюдал, затаив дыхание. Джордан не спеша достал из кармана своих джинсов тот самый ключ — брелок, который Никита лично вручил ему всего несколько недель назад, как символ доверия, который тогда казался таким пугающим и преждевременным. Уил вставил ключ в замочную скважину с почти ритуальной медлительностью. Металл мягко щёлкнул о металл. Он проворачивал его неспешно, будто отсчитывая каждый градус поворота, наслаждаясь моментом и тем, как за его спиной чувствуется напряжённое, горячее внимание Никиты. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, но его движения были уверенными и властными. Характерный глухой щелчок замка прозвучал в тишине подъезда как выстрел. Джордан толкнул тяжёлую дверь, и она бесшумно отворилась, пропуская их в тёплую, знакомую атмосферу дома. Пахло свежезаваренным чаем, которым Никита баловался утром, и едва уловимым ароматом его парфюма, впитавшегося в ткани дивана и штор. Они переступили порог, и дверь закрылась позади них, окончательно отсекая внешний мир. Тишина квартиры, нарушаемая лишь их неровным дыханием, казалась вдруг оглушительной. Они стояли в прихожей, всё ещё не касаясь друг друга, но пространство между ними трепетало от невысказанного желания и того мощного, невидимого тока, что тянул их друг к другу с непреодолимой силой. Ключ, всё ещё зажатый в пальцах Джордана, был теперь не просто куском металла, а физическим доказательством того, что он здесь — по праву, по желанию, по взаимному согласию. Первым двинулся Никита. С почти ритуальной медлительностью он расправил пальто, его пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, слегка дрожали. Он повесил его на вешалку в гардеробе, аккуратно расправив плечики. Его движения были точными, выверенными — знакомый бытовой ритуал, который сейчас казался невероятно интимным и значимым. Джордан, не сводя с него глаз, проделал то же самое, снимая свою куртку. Он сделал это медленнее, его взгляд скользил по Никите, по линии его спины, по тому, как ткань пиджака обтягивает плечи. Потом они почти синхронно наклонились к полке с обувью. Никита протянул Джордану пару мягких, тёмных тапок — тех самых, огромных, которые Уил презрительно называл «бабушкиными», но исправно носил. Их плечи соприкоснулись на мгновение, и от этого лёгкого касания по спине Никиты пробежали мурашки. Они молча надели тапки, и этот простой, домашний жест словно стёр последние границы между «гостем» и «хозяином». Джордан первым направился к ванной комнате, Никита — следом. Они стояли у раковины, плечом к плечу, и звук льющейся воды, аромат мыла — всё это было до боли привычным и в то же время абсолютно новым. Они ловили отражения друг друга в зеркале, их взгляды встречались в стекле — зеленые, полные немого вопроса, и голубые, почти синие, полные уверенного ожидания. Они вытерли руки одним полотенцем, и пальцы Джордана на мгновение задержались на Никитиных. Гусев кивнул в сторону спальни. «Иди… я… сейчас» - его голос прозвучал немного хрипло. Он направился на кухню, захватив из коридора ту бутылку вина. Его движения были резкими и быстрыми. Он достал два высоких бокала, не глядя, уверенной рукой налил в них вина — тёмно-рубиновые струйки заиграли в свете кухонной подсветки. Он взял бокалы в одну руку, бутылку — в другую и понёс это всё в спальню, сердце колотилось где-то в горле. Дверь в спальню была приоткрыта. Он вошёл внутрь. Джордан уже ждал его там. Он стоял у большого окна, спиной к ночному городу, освещённый только мягким светом торшера. Он снял уже и тапки, и носки, и стоял босой на прохладном паркете, его взгляд был тяжёлым и тёплым, полным такого нетерпения, что у Никиты перехватило дыхание. Он был здесь. Дома. И он ждал. Никита замер на пороге, завороженный картиной. Свет от торшера выхватывал из полумрака знакомые очертания — широкие плечи, расслабленную, но готовую к движению позу. Джордан не делал ни шага навстречу. Он просто ждал, позволяя Никите смотреть, дышать, привыкать к этой новой реальности, где он был не гостем, а желанным и ожидаемым. Медленно, почти неосознанно, Никита переступил порог. Он сделал несколько шагов, сокращая расстояние, которое отделяло его от Джордана, стоящего у окна. Каждый шаг отдавался в тишине комнаты глухим, но громким стуком его собственного сердца в ушах. Он остановился в шаге от него, протянув один из бокалов. Рубиновая жидкость колыхнулась, поймав отблеск городских огней за окном. Его пальцы слегка дрожали, и он надеялся, что Джордан не заметит этого. Не отрывая взгляда от его глаз, он отставил бутылку на прикроватную тумбочку с тихим, звенящим стуком. Джордан принял бокал. Его пальцы на мгновение сомкнулись вокруг Никитиных, тёплые и уверенные. Он медленно, не отводя взгляда, поднёс бокал к губам и сделал один небольшой глоток. Его глаза при этом сузились, будто он пробовал на вкус не вино, а сам момент, сам воздух между ними. Никита повторил за ним движение, его собственный глоток оказался больше, спасительным. Он чувствовал, как в горле действительно пересохло от нервного ожидания, а прохладная, терпкая жидкость немного ослабила это напряжение. Но оно тут же вернулось, когда он опустил бокал и увидел, как взгляд Джордана падает на его губы, на которых, должно быть, остались капли вина. Они стояли так несколько секунд, с бокалами в руках, как два дуэлянта перед выстрелом. Вино было лишь формальностью, отсрочкой, маленькой паузой перед тем, что должно было случиться. Джордан первым нарушил ритуал. Он медленно, не спеша, поставил свой полупустой бокал рядом с бутылкой на тумбочку. Звук стекла о дерево прозвучал как приговор. Его глаза снова поднялись на Никиту, и в них уже не было вопроса — только твёрдое, безоговорочное решение. «Мой ход» — тихо прошептал он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Никита замер, всё ещё сжимая в пальцах свой бокал. Он видел, как взгляд Джордана меняется — из тёплого и ожидающего он становится тёмным, интенсивным, полным животной уверенности. Это был тот самый взгляд, который он бросал на льду перед тем, как пойти на решающий прорыв. Только сейчас его целью был он. Джордан сделал шаг вперёд. Ещё один. Он не спешил, наслаждаясь моментом, растягивая удовольствие. Его рука медленно поднялась, и пальцы легли на бокал в руке Никиты. Он не отбирал его, а просто накрыл своей ладонью его пальцы, всё ещё сжимающие хрустальную ножку. Осторожно, не отрывая взгляда от его глаз, Джордан мягко высвободил бокал из его ослабевших пальцев и отставил его в сторону. Звук стекла, касающегося дерева, прозвучал оглушительно громко. Теперь между ними ничего не было. Они стояли так близко, что Никита чувствовал тепло, исходящее от тела Джордана, слышал его ровное, чуть учащённое дыхание. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Рука Джордана снова поднялась, но на этот раз её цель была иной. Его пальцы медленно, почти невесомо коснулись виска Никиты. Прикосновение было таким нежным, таким контрастным по отношению к горящему взгляду, что у Никиты перехватило дыхание. «Всё ещё боишься? Как в ту первую ночь?» — прошептал Джордан, его губы были так близко, что слова ощущались скорее как тёплое дуновение на коже, чем как звук. Никита смог лишь покачать головой, не в силах вымолвить ни слова. Страх куда-то испарился, растворился в том море уверенности и желания, что исходило от человека перед ним. И тогда Джордан сократил последние сантиметры между ними. Это был не стремительный, жадный поцелуй, как в их первую ночь. Это было медленное, бесконечно нежное соединение. Его губы мягко коснулись Никитиных, словно давая тому время привыкнуть, вспомнить, принять. Это было обещание. Обещание чего-то нового, чего-то постоянного, чего-то настоящего. Никита ответил ему с той же нежностью, его руки сами поднялись и сомкнулись на шее Джордана, втягивая его глубже в поцелуй. Бокалы, вино, весь остальной мир — всё это перестало существовать. Остались только они двое и тихий, прерывистый стон облегчения, который вырвался из груди Никиты, когда Джордан, наконец, притянул его к себе в объятия. Они стояли так, слившись воедино, пока поцелуй не исчерпал себя, сменившись необходимостью сделать глоток воздуха. Они отстранились, но лишь на несколько сантиметров, их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось — горячее, прерывистое, общее. «Теперь...» — прошептал Джордан, его голос был низким, хриплым от желания — «...теперь я сниму с тебя этот пиджак. Медленно. Как и обещал». Его пальцы скользнули к лацканам, нашли первую пуговицу. Металл мягко звякнул, освобождаясь из петли. Никита зажмурился, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки. Каждое прикосновение, каждый щелчок пуговицы отзывался в нём гулким эхом. Это было не просто раздевание. Это был ритуал. Разрушение последних барьеров. Пиджак мягко соскользнул с его плеч и упал на пол бесшумной тёмной грудой. Джордан не спешил. Его руки скользнули под тонкую ткань свитера, ладони легли на горячую кожу спины Никиты, ощущая под пальцами напряжение мышц, легкую дрожь. «Ты такой... красивый» — выдохнул Джордан, и в его голосе не было ни намёка на привычную иронию, только чистое, неподдельное восхищение. Никита не нашёл слов. Он лишь притянул его снова к себе, вновь поймав его губы в поцелуе, на этот раз более настойчивом, более требовательном. Его собственные пальцы потянулись к поясу Джордана, дрожа от нетерпения. Но сначала он снял с него пиджак, и тёмная ткань бесшумно упала на пол рядом с его собственным. И вдруг он замер. Его взгляд упал на простую белую футболку. И на маленькую вышивку на груди — золотистого ретривера, выглядывающего из кармашка. Никита медленно выпрямился, его губы тронула мягкая, понимающая улыбка. Он кончиком пальца осторожно провёл по контуру вышитой собачки, ощущая подушечкой мелкие стежки. «Почему спрятал её за пиджаком?» — тихо спросил он, его голос был тёплым, без намёка на насмешку. Джордан слегка смутился, что было для него крайне нехарактерно. Он отвел взгляд, потом снова встретился глазами с Никитой. «Не знаю. Показалось... слишком глупо. Слишком...» — он искал слово — «... уязвимо. Для нашего вечера». «Мне нравится» — немедленно ответил Никита, его палец всё так же лежал на тёплой ткани над сердцем Джордана — «Она... настоящая. Как и ты, когда не пытаешься казаться тем крутым парнем с обложки». Уил не сказал ничего, лишь снова притянул его в поцелуе, мягко толкая его в сторону кровати. Скидывая с себя футболку, он удобно устроился на постели, приподнимаясь на локтях, его взгляд уже затуманился от желания. Но Гусев вдруг стал вести себя странно. Та лёгкость, что была у него во время танца и разговора, куда-то испарилась. Нервозность проскальзывала в каждом его движении, когда он навис над ним. Мягкий тонкий свитер слетел с него, давая Джордану больше пространства для маневра. Уил, уловив его напряжение, попытался мягко поменять их местами, привычным движением направляя его на спину — его обычный способ взять контроль, чтобы партнёр мог расслабиться. Но внезапно Никита воспротивился этому, упругость вернулась в его мышцы, и он остался сверху, не сдавая позиций. «Джо…» — тихо, почти срывающимся голосом позвал Никита, прерывая поцелуй. «Да?» — отозвался он, его руки замерли на его боках, чувствуя под пальцами учащённое, нервное биение сердца. «Позволишь… Позволь мне вести» — попросил Гусев, и в его голосе слышалась не просьба, а скорее мольба, смешанная с решимостью. И Джордан замер. Это было… неожиданно. Никита никогда не проявлял такой инициативы, всегда полностью вверяя себя в его руки, позволяя тому задавать темп и характер их близости. Его первым порывом было мягко пошутить, снять напряжение, перевернуть всё обратно. Но он посмотрел в его глаза — зеленые, серьёзные, полные какой-то новой, незнакомой глубины и уязвимости — и понял, что это не каприз и не игра. Это было что-то важное. Он медленно, очень осознанно разжал пальцы на его боках, позволяя своим рукам опуститься на простыню по обе стороны от себя. Он лёг плашмя, полностью открываясь его взгляду, и кивнул, не сводя с него глаз. «Конечно» — его голос прозвучал тихо, но твёрдо — «Веди. Я готов». Простая фраза, полная доверия, казалось, сняла с Никиты тонны напряжения. Его плечи опустились, а дыхание выровнялось. Он не заставил себя ждать. Его пальцы, чуть дрожавшие секунду назад, теперь уверенно легли на грудь Джордана, ощущая под ладонью тёплую кожу и учащённый ритм сердца. Его поцелуй, когда он снова наклонился, был уже другим — не нежным исследованием, а властным, уверенным заявлением. Это был не тот Никита, которого знал Джордан. Это был кто-то новый. И это завораживало. Джордан позволил себе расслабиться, откинув голову на подушку и закрыв глаза, полностью вверяя себя этому новому, незнакомому Никите. Он чувствовал каждое прикосновение — твёрдое, целеустремлённое, но не лишённое той самой трепетной нежности, что всегда была ему свойственна. Пальцы Никиты скользили по его телу, как будто заново открывая его для себя, изучая каждую мышцу, каждый шрам, каждую реакцию. «Всё в порядке?» — тихо спросил Никита, его губы коснулись ключицы Джордана, и тот вздрогнул от внезапного прилива чувств. «Более чем» — выдохнул Джордан, его голос звучал приглушённо, почти сдавленно от нахлынувших эмоций — «Просто... я не знал, что ты можешь быть таким». «Я много чего не показывал» — признался Никита, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая улыбка. Он медленно, почти невесомо провёл губами по линии его челюсти, заставляя Джордана снова содрогнуться: «Боялся напугать тебя». «Ты? Напугать меня?» — Джордан фыркнул, но звук получился больше похожим на прерывистый вздох, когда пальцы Никиты нашли особо чувствительное место на его животе — «Сейчас скорее я боюсь, что не выдержу и умру от наслаждения». «Не умрёшь» — пообещал Никита, и его тон стал твёрже, властным. Его руки уверенно легли на бёдра Джордана, прижимая его к матрасу: «Я не позволю. Я только начал». И Джордан понял, что это была правда. Это было только начало. Никита, почувствовав его окончательную капитуляцию, будто сбросил последние оковы. Его движения стали ещё увереннее, плавными и властными одновременно. Он не просто ласкал — он исследовал. Его губы и язык чертили карту тела Джордана с методичной точностью, находили каждую точку, заставлявшую его вздрагивать, каждый мускул, напрягавшийся под его прикосновением. Он словно собирал паззл, складывая новое понимание человека под собой из стонов, вздохов и учащённого пульса. Джордан, обычно такой шумный и требовательный, лежал непривычно тихо. Его глаза были закрыты, веки подрагивали. Он дышал ртом, губы были приоткрыты. Вся его вселенная сузилась до прикосновений Никиты. Он не пытался торопить, не пытался взять инициативу обратно. Он просто чувствовал. И это было пьяняще. «Никки...» — его имя сорвалось с губ Джордана хриплым шёпотом, больше похожим на мольбу, когда пальцы Гусева нашли особо чувствительное место на внутренней стороне его бедра. «Я здесь» — послышался спокойный, глубокий голос над ним. Никита приподнялся, чтобы посмотреть ему в лицо. Его собственные щёки пылали, глаза горели тёмным огнём, но в них читалась полная концентрация: «Я не уйду. Расслабься». И Джордан расслабился. Окончательно и бесповоротно. Он позволил волне ощущений накрыть себя с головой. Его собственные руки, до этого беспомощно лежавшие на простыне, поднялись и вцепились в плечи Никиты, не чтобы руководить, а чтобы просто держаться, ища опору в этом головокружительном свободном падении. Никита ответил на это лёгким, одобрительным гулом где-то в области его груди, и этот звук, вибрирующий через кожу, заставил Джордана выгнуться. Он чувствовал, как теряет контроль с каждой секундой, и это было самым освобождающим чувством в его жизни. И когда Никита, наконец, вошёл в него, это было не стремительное захватничество, а медленное, невероятно бережное погружение, дающее время привыкнуть к каждому миллиметру, к каждой новой грани этой близости. Его глаза были прикованы к лицу Джордана, ловя каждую микроскопическую реакцию, каждую эмоцию. Джордан зажмурился, его пальцы впились в спину Никиты. «Смотри на меня» — тихо, но твёрдо попросил Никита — «Джо, пожалуйста. Посмотри на меня». Джордан с трудом разлепил веки. Его взгляд был затуманенный, полный неконтролируемого удовольствия. И то, что он увидел в глазах Никиты — не просто страсть, а полную, абсолютную поглощённость им, своим Джо, — заставило его сердце сделать сальто где-то в районе горла. И тогда он понял. Понял, почему Никита просил вести. Это было не про власть. Это было про дар. Дар полного, безоговорочного доверия. Дар возможности показать всю глубину своих чувств не словами, а телом. Дар новой формы близости, где он мог быть не просто принимающей стороной, а активным, осознанным участником. И когда волна наконец накрыла его, смывая все мысли, это было не стремительное падение в пропасть, а медленное, бесконечное парение. Его стон был тихим, сорвавшимся в поцелуй, который Никита поймал своими губами, не прекращая медленных, глубоких движений, продлевая его наслаждение до тех пор, пока его собственное тело не напряглось в тихом, сокрушительном освобождении. Они замерли, сплетённые воедино, дрожащие, покрытые испариной, дышащие в унисон. Тишину нарушал только стук их сердец — быстрый, лихорадочный, постепенно замедляющийся. Никита осторожно опустился на него, пряча своё лицо на его шее. Его дыхание было горячим и прерывистым. «Вот видишь» — он прошептал прямо в его кожу — «А ты боялся». Джордан, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, лишь слабо хмыкнул и обвил его руками, прижимая к себе. Страха не было. Была только благодарность и ленивое, разлитое по всему телу тепло. И понимание, что их отношения в эту ночь перешли на совершенно новый, невероятно глубокий уровень. Позже, когда лунный свет уже сменился предрассветной серой дымкой за шторами, а оба были погружены в глубокий, истощённый сон, на прикроватных тумбочках почти синхронно моргнули два телефона. На экране Никиты всплыло стандартное уведомление от пресс-службы «Динамо»: «Состав команды пополняет новый нападающий. Добро пожаловать, Дилан Сикьюра!». Сонный и уставший, он машинально смахнул уведомление, даже не осознав его, и перевернулся на другой бок, его рука инстинктивно потянулась к тёплому телу Джордана. Телефон же Уила вздрогнул дважды. Первая вибрация принесла то же самое официальное уведомление, которое он проигнорировал так же легко, как и Никита. Но вторая заставала его в фазе быстрого сна, и сообщение пришло не из группового чата, а в личные сообщения. Утром, когда первый луч солнца упадёт ему на лицо, он откроет глаза и, потянувшись за телефоном, чтобы проверить время, увидит это. Его сонная улыбка мгновенно исчезнет, сменившись лёгким напряжением в уголках губ. Он нервно вздохнёт, проводя рукой по лицу. Сообщение было от того самого номера, что он не сохранял, но отлично знал: «Ну что, Джордан? Кажется, это новый уровень нашей игры. Увидимся на льду. И не только. D.S.». В это же время Никита, уже разбуженный светом, будет лениво скроллить ленту новостей, и его взгляд зацепится за заголовок на спортивном портале: ««Динамо» усиливается: в Москву летит Дилан Сикьюра». Он с лёгким удивлением поднимет бровь — Сикьюра был сильным игроком, неожиданным приобретением. Он обернётся к Джордану, чтобы поделиться новостью, и увидит его застывшее лицо с телефоном в руках. «Джо? Всё в порядке?» — спросит Никита, его голос будет ещё хриплым от сна. И Джордану придётся заставить себя улыбнуться, спрятать телефон и сделать вид, что ничего не произошло. «Всё отлично» — скажет он, натянуто — «Просто... неожиданные новости с утра». И он потянется к нему, чтобы поцеловать, пытаясь заглушить лёгкий укол тревоги, который уже поселился глубоко внутри. Игра действительно выходила на новый уровень. И правила только что изменились.