Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Джордан поднялся с кровати, стараясь не потревожить сон Никиты, но тот уже бодрствовал. Уил встал перед большим зеркалом в спальне, его отражение было бледным, с тёмными кругами под глазами, будто он не отдыхал, а провёл ночь в изнурительном матче. В его голове, ещё вязкой от недавнего сна и остатков вчерашнего вина, метались самые разные, обрывочные мысли, складываясь в тревожную мозаику: «Сикьюра… В Москве. Не просто в городе — в одной команде. В одной раздевалке. На одном льду. Втроём». Это слово отдавалось особенно горьким эхом. Он неосознанно провёл рукой по лицу, как бы пытаясь стереть с него следы усталости и беспокойства. Его взгляд упал на Никиту, который не торопился подниматься с кровати, удобно устроившись на подушках. Свет от экрана телефона освещал его сосредоточенное лицо. Он активно переписывался с кем-то, его пальцы быстро порхали над клавиатурой, а на губах играла лёгкая, отстранённая улыбка. Возможно, с Даней или Крис, обсуждая вчерашний вечер или новости. И Уил замер. Контраст между его внутренней бурей и этим мирным, утренним спокойствием Никиты был таким разительным, что перехватило дыхание. И тогда воспоминания вчерашнего вечера калейдоскопом пронеслись в его памяти, смывая тревогу на мгновение: «Нежность прикосновений. Власть в руках Никиты. Его тихий, но твёрдый голос: «Позволь мне вести». Полная, абсолютная уязвимость, на которую он сам согласился. И та бездонная глубина доверия в глазах Никиты, когда тот смотрел на него». Он сжал край тумбочки, костяшки пальцев побелели. Как теперь совместить это хрупкое, только что родившееся доверие с грубой реальностью в лице Дилана Сикьюры? Сказать Никите? Но что сказать? «О, кстати, этот парень, который теперь наш партнёр по команде, пару дней назад намекал мне на возобновление нашего «общения»?» - это прозвучало бы как паранойя или, что хуже, как намёк на его собственную неверность. Сикьюра… Имя отозвалось в памяти не просто буквами. Оно пахло раскалённым песком Дубая, сладковатым дымом кальяна и терпким вкусом дорогого виски. Оно звучало гулкой музыкой из ночного клуба, лазурью бассейна и ярким солнцем, где всё началось с нечаянного столкновения у бара и последующей улыбки — дерзкой, многообещающей и абсолютно развязной. Джордан резко провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эти навязчивые картинки. Подушечки пальцев ощутили легкую щетину и влажную прохладу кожи. Этот парень… этот Дилан, с которым он познакомился в тот отпуск, когда пытался убежать от самого себя, от ревности, от всех картин, рисующих Никиту в доме его бывшего, этого Капризова. А затем, уже в Москве, в попытках заглушить нарождающийся, но уже пугающий своей силой страх перед чувствами к Гусеву, он продолжил этот нелепый, поверхностный флирт. Несколько сообщений, встреча в нейтральных местах — ничего серьёзного. Просто игра. Попытка убедить себя, что он всё ещё тот самый Джордан Уил, лёгкий и ни к кому не привязанный. Но теперь всё изменилось. Карточка была разыграна, и Дилан Сикьюра оказался не мимолётным знакомым, а новым игроком «Динамо». Сегодня они встретятся вновь. Лицом к лицу. Не в тёмном баре, а под ярким светом раздевалки, под оценивающими взглядами товарищей по команде. Под спокойным, ничего не подозревающим взглядом Никиты. И почему-то Уила пугала и одновременно будоражила эта встреча. Страх был холодным и липким: а что, если Дилан что-то ляпнет? Сделает намёк? Бросит многозначительный взгляд? Никита был проницателен, он чувствовал малейшие изменения в его настроении. А что, если эта история разрушит хрупкое доверие, которое они с таким трудом выстроили? Но под слоем страха клокотало что-то иное — тлеющий уголёк азарта. Встреча с Сикьюрой была вызовом. Вызовом его новой роли, его новому «я». Сможет ли он быть тем, кем стал рядом с Никитой, когда прошлое в лице улыбчивого и настойчивого нападающего стучится в дверь? Или старый Джордан, легкомысленный и бегущий от ответственности, всё ещё жив где-то внутри? «Уил, соберись!» — мысленно кричит он своему отражению. Да, сегодня он снова встретится с Диланом. И Никита познакомится с ним. Всё это — часть работы. Сикьюра — лишь ещё один новый игрок, член их маленькой «легионерской» тусовки, хоккеист команды «Динамо». Все. Точка. Но почему-то мозг намеренно исправляет её на запятую… «…хоккеист команды «Динамо», с которым ты провёл тот вечер в баре в Дубае, когда смеялся до слёз над его дурацкими историями. Чей взгляд ты ловил на себе через стол и чувствовал лёгкий, пьянящий укол чего-то запретного. И который пару недель назад, уже здесь, в Москве, сказал тебе на прощание о том, что мечтает встретиться с тобой на льду, и не только». Запятая превращалась в многоточие, тягучее и дразнящее. Джордан резко встряхнул головой. Ничего не было! Никаких поцелуев в тумане алкогольного вечера, никаких признаний. Только намёки. Только это незримое напряжение, которое витает в воздухе между двумя людьми, которые могли бы… но не стали. Обычный флирт. Та самая игра, правила которой он знал наизусть и которой предавался годами, не задумываясь. Но теперь всё было иначе. И эти несостоявшиеся «что если» вдруг показались не безобидными, а опасными. Как неразорвавшаяся бомба, затерявшаяся на поле его прошлого. Он боялся не правды — боялся намёков. Боялся, что Дилан посмотрит как-то не так. Или посмотрит на него с той самой улыбкой, полной общего секрета, которого на самом деле не существовало, но который можно легко придумать. Он должен был выстроить стену. Не просто забыть, а обесценить эти воспоминания, сделать их плоскими и незначительными. Он был тем, кем стал рядом с Никитой. Это был не костюм, который можно снять. Это была его кожа. Его дыхание. Джордан схватил графин на тумбе, наливая себе воды в стакан. Он пил большими глотками, чувствуя, как холодная влага растекается по телу, но не может погасить внутреннее беспокойство. Уил представил себе сегодняшний день, как видеозапись. Кадр за кадром. Сначала раздевалка. Он заходит. Видит Дилана. Их взгляды встречаются. Он кивает, сухо, по-деловому: «Добро пожаловать в команду». Отводит взгляд к своему шкафчику. Лёд. Тренировка. Дилан будет стараться блистать — он такой, всегда играет на публику. Джордан должен быть сосредоточен на своей работе. На передачах Никиты. После тренировки – самое опасное. Дилан обязательно подойдёт. С улыбкой. Спросит: «Ну что, Джордан, покажешь мне город?». И тут он должен будет отреагировать. Идеально. Без паузы: «У нас тут отличная команда, все помогут». Это был план. Но планы рушились, стоило Дилану посмотреть на него тем своим взглядом — смесью дружелюбия и намёка, который поймёт только он один. Он поставил пустой бокал, взял расческу и начал приводить в порядок вихрь на голове. Джордан тяжело вздохнул. Он не позволит призраку того, что могло бы быть, отравить то, что есть. Он будет сражаться. Даже если единственным полем боя станет его собственная память и умение хранить невозмутимость.

***

Пока Джордан возле зеркала боролся со своими внутренними демонами, Никита, абсолютно ничего не подозревая, был полностью поглощен диалогом с Крис. Лежа в постели, под мягким светом экрана, он улыбался, читая её сообщения. Девушка писала о невероятном прогрессе в лечении, о положительной динамике, которой гордился даже лечащий врач. Радость за подругу разливалась по телу тёплой волной. «Кстати, Кирилл каждый день во время перерыва забегает ко мне, чтобы поболтать. Ну, по крайней мере, он так говорит. Но я-то знаю, что Каприз ненавязчиво пытается помочь мне начать ходить… Знаешь, у него неплохо получается. Он… наверно он стал мне другом» - пишет Соколова. Никита перечитал эти строки, и на его лице появилась не улыбка, а скорее задумчивое, тёплое понимание. Это было странное, новое чувство — видеть, как два важных человека из его жизни, бывшие когда-то на противоположных берегах реки под названием «Его Прошлое», наводят мосты. Он прекрасно помнил, как Крис, тогда ещё хмурая и подавленная, шипела на любое упоминание имени Капризова после их расставания. Для неё Кирилл был не просто тем, кто причинил боль её лучшему другу; он был олицетворением того выбора — карьера вместо любви, — который она, спортсменка, понимала слишком хорошо и потому ненавидела ещё сильнее. А теперь… «Он стал мне другом». «Это же здорово, Хвостик!» — быстро набрал он в ответ — «И… спасибо ему за это. И тебе. Я знаю, как тебе было непросто даже видеть его. Для меня это много значит — видеть, что вы можете вот так, по-взрослому». Он сделал паузу, его пальцы замерли над экраном. Мысль о том, что Кирилл, всегда такой ревнивый и взрывной, тратит своё время и силы на помощь Крис, вызывала в груди сложную смесь благодарности и лёгкой грусти. Грусти по тому простому времени, когда такие вещи были бы невозможны. Но сейчас это было знаком чего-то большего — настоящего взросления, исцеления не только физического, но и душевного для всех них. «Он изменился, Наставник» — почти сразу пришёл ответ от Крис, будто она уловила его колебания — «Стал… тише. И как-то внимательнее к другим. Не таким сфокусированным только на себе. И да, я всё ещё считаю, что он тогда поступил как последний эгоист, но… Видимо, люди и правда могут меняться. Для Дани, кстати, это вообще не проблема — он только рад, что у меня есть «личный тренер-мотиватор», как он его называет». Никита тихо рассмеялся. Даня с его простым и ясным взглядом на вещи был идеальным противовесом для всех их сложных историй. Эта картина — Кирилл, помогающий Крис, а Даня, поддерживающий её и принимающий эту странную дружбу, — была на удивление гармоничной. Она закрывала какой-то старый, едва заметный гештальт в его собственной душе. «Передай Кириллу, что он молодец. И что я это ценю. А тебе, Хвостик, самое главное — не перенапрягаться. Слушайся своего нового друга-надзирателя» — отправил он, и на душе стало светло и спокойно. Никита украдкой взглянул на Джордана, который подозрительно долго пытался что-то отыскать в своем отражении в зеркале. «Наверно, следы вчерашнего вечера» - усмехнулся Гусев. Он бы и дальше откровенно пялился на него, если бы его снова не прервало уведомление от Крис. «Я… черт, я стараюсь, Никит. Так сильно стараюсь… Чтобы на Новый год… Быть рядом с вами» - читает Гусев. Он представил её. Не ту улыбающуюся Крис из прошлого сообщения, а ту, что сейчас, наверное, сидит в кресле или лежит на кушетке после изматывающей процедуры, сжав кулаки от боли и бессилия. Он видел, как её гордое упрямство на секунду сломалось, выпустив наружу этот сдавленный шёпот отчаяния. «Быть рядом с вами…». Эти слова жгли. Потому что за ними стояло не просто желание встретить праздник, а отчаянная, физическая потребность вернуться в свою жизнь, в их общую стаю. Его пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы написать что-то ободряющее, стандартное: «Ты справишься! Мы в тебя верим!». Но он остановился. Это была бы ложь. Красивая, но пустая. Она и так старалась из последних сил. Ей нужна была не мотивация, а… понимание. Он стёр начатый текст и написал заново, тщательно подбирая слова, чтобы они были твёрдыми, как сталь, и тёплыми, как объятие. Но не успел Никита дописать послание, как экран озарился новым сообщением. И его тон совершенно отличался от всех предыдущих. «ДА-А-А-А-А!!!!! Доктор Кэллоуэй только что пришел, чтобы сообщить радостную новость. Наставник, я прилечу на Новый год! Дальнейший восстановительный процесс можно продолжить в Москве! Никита, я так рада!» - Гусев расхохотался, тихим, счастливым смехом, который заставил Джордана насторожиться у зеркала. Он представил лицо Пыленкова, когда тот увидит её в дверях — это будет шекспировская драма в трёх актах, полная возгласов, объятий и, возможно, даже пары скупых мужских слёз. Его пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы написать что-то восторженное и немедленное: «Это грандиозно!». Но он остановился. Радость была оглушительной, но где-то в глубине души, под ней, шевельнулась знакомая тень заботы. Он знал Крис — она могла бы пойти на любые жертвы, лишь бы сделать этот сюрприз, даже ценой собственного переутомления. Никита набрал новое сообщение: «Я знаю, как ты этого хотела. И я знаю, каких усилий тебе это стоило. Ты — невероятная. Но слушай меня внимательно: никаких геройств. Если для этого «да» ты должна была пойти на риск — мы вернём тебя обратно в клинику первым же рейсом. Даня подождёт. Согласна?». Он отправил его и тут же добавил, смягчая ультиматум: «И да. Это самый лучший новогодний подарок из всех возможных, Хвостик. Даня будет плакать, клянусь. Я ничего ему не скажу. Только позволишь встретить тебя в аэропорту? Я хочу первым обнять свой любимый Хвостик». Получив от Крис заверения, что с её здоровьем всё в порядке и врач настоял на этом как на части терапии, Никита откинулся на подушки, чувствуя, как радость наконец накрывает его с головой. Они все будут вместе. Настоящей, пусть и немного потрёпанной, но не сломленной командой. И вдруг, снова сообщение: «Только берегись, Наставник. Боюсь, что раньше тебя меня подхватит в объятия один такой маленький канадский ураган. Джордан ведь отметит праздник с нами?». Сердце Никиты на секунду дало сбой. Они опять не обсуждали это. Всё шло своим чередом — совместные ужины, ночи в одной постели, их первое свидание — что он просто предполагал, как нечто само собой разумеющееся. Конечно, Джордан будет с ними. Где же ещё ему быть? Вот только… А что, если у него уже есть планы? «Хвостик, не знаю, мы еще не обсуждали с ним это» - сомкнув губы, отвечает Гусев, чувствуя легкий укол беспокойства. На что моментально приходит ответ: «Конечно, он будет с нами. Иначе он просто не выдержит от нетерпения увидеть твою реакцию на его подарок». Сообщение Крис повисло в воздухе, растворяя его сомнения, но оставляя после себя новый, странный осадок. Никита повернулся на бок, лицом к Джордану, опираясь на локоть. Уил стоял в пол-оборота к нему, откладывая расческу и натягивая на себя футболку. Он задержался на талии, поправляя ткань, и это движение — ладонь, скользящая по правому боку, — всколыхнуло в памяти Никиты воспоминание. Точнее, вопрос, который он хотел задать давно, но не решался. «Джо» - мягко позвал он, совершенно не замечая того напряжения, в котором пребывал нападающий. Уил поймал в отражении зеркала его взгляд, подмигнув: «Да?». Никита слегка замялся, расправляя складки на одеяле: «Я давно хотел спросить… На играх, когда ты встаешь на вбрасывание… ты всегда, всегда, перед тем как занять позицию, проводишь рукой по правому боку и заправляешь джерси. Зачем? Это ведь не случайно». Джордан замер на секунду, и его отражение в зеркале стало серьезным. Затем он медленно повернулся, и его лицо озарила не привычная ухмылка, а какая-то тихая, сокровенная улыбка. «А, ты заметил» — сказал он тихо. Он сел на край кровати напротив Никиты: «Это… мой маленький ритуал. Глупый, наверное». «Расскажи» — попросил Никита, и его голос звучал так же тихо, поддерживающе. Джордан вздохнул, глядя куда-то в пространство между ними, словно перебирая старые фотографии в памяти. «Мой дед. По маминой линии. Он был тем, кто научил меня стоять на коньках. Настоящий old-school, жёсткий, как гранит. Но перед каждой нашей детской игрой, когда я выходил на вбрасывание, он стучал себя кулаком в грудь, а потом указывал пальцем на меня. Прямо вот так» - Джордан продемонстрировал жест — несильный удар костяшками над сердцем, а затем уверенный взмах указательным пальцем вперёд. «Он никогда не кричал «удачи» или «забей». Он просто делал это. Это означало… «Я здесь. Я с тобой. Соберись и сделай это» - Уил помолчал, его пальцы снова непроизвольно провели по правому боку, когда он снова подошёл к зеркалу. «А потом… его не стало. Как раз перед моим первым серьёзным матчем в юниорской лиге. Я стоял на вбрасывании, и мне было так одиноко и страшно, что я чуть не расплакался. И вот я стою, и моя рука сама потянулась… но не к груди. А сюда» - он снова коснулся своего бока - «Потому что однажды, когда я был маленьким и ревел после падения, он не стал меня жалеть. Он просто ткнул меня пальцем прямо сюда, в бок, и сказал: «Вот тут, Джорджи, у тебя стальной стержень. Он никогда не ломается. Просто иногда о нём забывают. Найди его». Джордан посмотрел прямо на Никиту, и в его глазах светилась та самая уязвимость, которую он так редко показывал: «И вот с тех пор… я его нахожу. Каждый раз. Проверяю, на месте ли. Перед тем как вступить в бой. Это мой способ сказать ему… «Я помню. Я нашёл его. Я готов». В комнате повисла тишина, наполненная нежностью и пониманием. Никита смотрел на него, и все остальные мысли — о Крис, о Сикьюре, о празднике — растворились, уступив место этому моменту. «Это не глупо» — тихо, но очень твёрдо сказал Никита - «Это прекрасно». Джордан смущённо хмыкнул и потупился: «Да ну, старичок со своими дурацкими суевериями…». «Нет» — перебил его Никита. Он подошёл к нему и положил свою руку поверх его руки, всё ещё лежавшей на боку. Ладонь легла точно на то место, где, по легенде, прятался стальной стержень: «Он был прав. Он здесь. И он — не ломается». Он почувствовал, как под своей ладонью дрогнули мышцы Джордана. Тот поднял на него взгляд, и в этот момент в его голубых глазах не было ни тревоги, ни паники — только чистая, беззащитная благодарность. Уил смотрел на их общее отражение в зеркале, позабыв об утренних размышлениях. Никита вплотную прижался к его спине, рука все также оставалась поверх его, на боку. Он опустил свою голову подбородком ему на плечо, вдыхая этот момент. В зеркале они были идеальным пазлом — его спина, повторяющая изгибы торса Никиты, его рука, прикрытая его ладонью. Давление было твёрдым и надёжным, словно Никита не просто касался его, а вправлял на место какую-то важную, но почти забытую часть его души. «Спасибо» — выдохнул Джордан, и это было больше, чем благодарность за понимание. Это было спасибо за то, что увидел его — не того клоуна с дурацкими шутками, не того напористого снайпера на льду, а того самого мальчишку, который до сих пор ищет одобрения своего деда. Никита ничего не ответил. Он лишь повернул голову и губами коснулся его плеча через тонкую ткань футболки. Это было красноречивее любых слов. В тишине комнаты их дыхание синхронизировалось, выравниваясь в спокойный, ровный ритм. И в этом молчаливом единении Джордан вдруг с поразительной ясностью осознал: его стальной стержень, который он все эти годы искал в себе самом перед каждым вбрасыванием, оказался не внутри. Он был здесь. В твёрдом, но нежном прикосновении на его боку. В тёплом весе рук, обвивших его талию. В спокойном дыхании за его спиной. Никита полностью обвил его талию руками. «Крис написала» - шепчет он, и эти слова запускают мурашки по шее Уила. Голос Никиты, такой тихий и близкий, смешался с теплом его дыхания на коже. «Да? Как она?» — спрашивает Джордан, продолжая растворяться в этом объятии, в его руках. Он чувствовал, как каждое слово Никиты отзывается легкой вибрацией у него в груди. «Отлично. Она… возвращается домой» — Гусев улыбается, и Джордан ощущает эту улыбку — как мягкие лучи солнца на затылке, как тепло, разливающееся по всему телу. Затем — легкое прикосновение губ у линии роста волос, нежное, как обещание. «Хочет отметить Новый год здесь, со всеми…» — аккуратно добавляет он. В объятиях Никиты что-то на секунду замерло. Лёгкое, почти незаметное напряжение пробежало по мышцам Джордана. Он не отстранился, но его дыхание стало чуть глубже. Все его потаенные страхи, все эмоции, которые, он думал, уже позади, вдруг выстрелили с новой силой. Молчание затягивалось, Никита явно ждал ответа, реакции, хоть чего-нибудь от него. «О, чёрт…» — тихо выдохнул Уил, и в его голосе послышалась неподдельная досада — «Это же так здорово для неё! Но…». Он мягко развернулся в его объятиях, чтобы посмотреть ему в глаза. На его лице была лёгкая, смущённая гримаса. «Я сейчас чувствую себя полным идиотом, но я уже дал слово кое-кому… У нас ведь сложилась небольшая традиция среди легионеров. Мы всегда отмечаем Новый год вместе. К тому же сейчас, когда Мелли уезжает на лечение, Оди уже одной ногой в другой команде, да и новенькие… Мы привыкли через праздники помогать им с адаптацией. Получается дурацкая накладка» - Джордан застыл, глядя прямо в глаза нападающему, ожидая услышать вердикт. Никита слушал, не перебивая, и его взгляд оставался спокойным и тёплым. Когда Джордан замолчал, он лишь мягко сжал его плечи. «Джо» — произнёс он тихо — «Это же замечательно. Я и не знал, что у вас есть такая традиция». В его голосе не было ни капли упрёка или разочарования — только искреннее понимание. «Ты делаешь важное дело. Особенно сейчас, когда команда в перестройке» — Гусев улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок — «Крис всё прекрасно поймёт. Мы с ней как-нибудь по-своему отметим. А ты…». Он слегка подтолкнул его к зеркалу» — «… ты будешь нашим дипломатическим послом среди новобранцев. К тому же, ты же знаком с ним, с Сикьюрой. Ему будет легче через своего друга подружиться с остальными». Слова повисли в воздухе, и Джордан почувствовал, как почва уходит из-под ног. Всё его тело напряглось, будто перед жёстким силовым приёмом у борта. Уил застыл, уставившись в их общее отражение, не в силах отвести взгляд от спокойного лица Никиты. Он знает. Мысль пронеслась раскалённой иглой по нервам. Он знает, и это ловушка. Он проверяет меня. Но когда его взгляд встретился с Никитиным в зеркале, он не увидел там ни подозрения, ни скрытого умысла — только тёплую, открытую поддержку. Эта непоколебимая вера была в тысячу раз хуже любого допроса. «Да…» — голос Джордана прозвучал хрипло, и он прочистил горло — «Мы… виделись пару раз. В Дубае». Он чувствовал, как предательский румянец заливает его шею и щёки. Каждое слово было гвоздём в крышку его собственного гроба. «Вот и отлично» — Никита легко похлопал его по плечу, словно не замечая его паники — «Значит, у вас уже есть контакт. Используй это на благо команды». Он отпустил его и направился к шкафу, доставая свою одежду. Джордан продолжал стоять перед зеркалом, парализованный. Лёгкость, с которой Никита произнёс это, была оглушительной. Он либо был святым, либо совершенно слепым. И Джордан отчаянно надеялся на второе, ненавидя себя за эту надежду. «Ага…» — наконец выдавил он, поворачиваясь — «Конечно. Использую». Никита кивнул, натягивая футболку: «Тогда я пойду готовить завтрак. Иди собирайся, господин посол». Когда дверь в спальню закрылась, Джордан уронил голову на руки, стоя у зеркала. Его отражение было искажено страхом и стыдом. Он только что получил карт-бланш, благословение на общение с человеком, из-за которого его сердце колотилось в панике. Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся. Он поднял голову и поймал свой взгляд в зеркале — тот самый взгляд, который он всегда старательно скрывал. В глубине голубых глаз жила тень, и эта тень улыбалась ему в ответ, обещая, что вечеринка легионеров будет куда интереснее, чем он предполагал.

***

Никита не спеша готовил им завтрак. Вкусная молочная каша с кусочками фруктов самое то для начала такого дня. Он помешивал ее в кастрюле, пока его мысли были далеки от этой кухни. Они были рядом с ним. Уил принимал душ, пока Гусев думал. Новый год они проведут не вместе. Эта традиция легионеров – такая милая, но отдает легкой тоской на сердце самого Никиты. Он представил шумную компанию иностранцев, смех, может, даже немного ностальгии по дому. И Джордана в центре всего этого — улыбающегося, счастливого, своего в этой среде. Туда ему, Никите, дороги нет. Он — местный. Свой среди своих, но чужой для того мира, частью которого был Джордан. Ложка мерно шоркала по дну кастрюли. Он не ревновал. Нет. Это было что-то другое — тихая грусть от осознания, что даже в самых близких отношениях остаются островки, куда тебя не пригласят. Не потому, что не хотят, а потому, что ты там будешь белой вороной. Нарушишь хрупкую атмосферу «своих». От пара запотело окно на кухне. Никита вздохнул и убавил огонь. Он понимал разумом: это правильно. Это важно для Джордана, для команды. Но в глубине души маленький мальчик, ждавший праздника с самым главным человеком, немного загрустил. Он достал две глубокие тарелки, поставил их на стол. Потом вдруг развернулся, подошёл к холодильнику и достал банку сгущёнки. Джордан обожал её с кашей. Он поставил банку на стол рядом с тарелкой Уила. Маленькая уступка. Маленькая попытка сделать его утро чуть слаще, чтобы компенсировать ту крохотную пустоту, что поселилась под рёбрами. Из ванной донёсся звук воды и невнятное напевание. Никита прислушался и невольно улыбнулся. Ладно. Пусть будет так. Главное, что у них есть это утро. Этот завтрак. К чему страдать по одному дню, когда у них впереди еще так много всего. Он снова принялся мешать кашу, уже твёрже, решительнее. Тоска — тоской, а каша не должна подгореть. А там, глядишь, и Новый год найдёт способ их соединить, пусть и на расстоянии. Гусев разлил густую душистую кашу по тарелкам, щедро полил порцию Джордана сгущёнкой и поставил на стол чайник. В этот момент из ванной, окутанный паром и запахом геля для душа, вышел Уил. Его волосы были мокрыми и взъерошенными, а на лице сияла та самая беззаботная улыбка, которая, казалось, начисто смыла все утренние тревоги. «Пахнет божественно» — провозгласил он, подходя к столу и с ходу зачерпнув ложку каши — «О, а это что? Сгущёнка! Ты читаешь мои мысли, Никки!». Он сел и с таким удовольствием принялся за еду, что Никита не удержал улыбки. Грусть всё ещё копошилась где-то на дне души, но она отступила, оттеснённая этой простой, тёплой картиной. Вот он, его человек, с мокрыми волосами и счастливыми глазами, уплетает кашу за их общим столом. Разве это не чудо? «Я рад, что тебе нравится» — сказал Никита, наливая ему чай — «Эта новогодняя традиция легионеров… сколько ей уже?». Джордан, набив рот, оживился: «Да, пару лет уже. Всё началось с того, что мы с Мелли и парой ребят застряли здесь в первую зиму. Было тоскливо, и мы решили устроить себе маленький праздник. С тех пор так и повелось». Он рассказывал увлечённо, с жестами, и Никита слушал, подпирая голову рукой. Он видел, как глаза Джордана загораются, когда он говорит о своих друзьях, об их общих шалостях. И эта грусть потихоньку таяла, уступая место нежности. Как же здорово, что у Джордана есть этот круг, это место, где он чувствует себя своим. «Знаешь» — Джордан отложил ложку и посмотрел на него чуть виновато — «Может, ты… ну, если хочешь…». «Нет» — мягко, но твёрдо перебил его Никита — «Не надо. Это ваша традиция. Вы заслужили её. А мы с тобой встретим Новый год до или после». «Первого» - твердо перебивает его Джордан, и в его глазах внезапно вспыхивает не шутливый огонёк, а что-то серьёзное, почти торжественное – «Обещаю, я приду первого. Сразу, как только Седи уронит елку после своих диких танцев, Оди громко рассмеется над этим, уходя укладывать своих детей, а Мелли, напившись, начнет признаваться в любви к тебе, я приеду… На первом же пойманном такси». Он произносит это не как шутку, а как клятву. Как будто рисует в воздухе чёткий, неизбежный маршрут от шумной вечеринки к тишине их дома. К Никите. И вот эта картина — стремительный, немного растрёпанный Джордан, врывающийся в предрассветную тишину первого января, — вдруг кажется Гусеву куда ценнее, чем полночь под бой курантов. Потому что это будет осознанный выбор. Не обязанность, не долг, а именно выбор — променять продолжение веселья на то, чтобы быть здесь. Никита смотрит на него, и остатки грусти тают, как последний снег под весенним солнцем. Уголки его губ медленно ползут вверх. «С первым такси, значит?» — переспрашивает он, и в его голосе слышится смесь нежности и лёгкой насмешки — «А если все такси будут заняты?». «Тогда побегу» — без тени сомнения парирует Джордан — «Я же самый быстрый в команде. Или украду самокат. Мелли простит». Он говорит это так уверенно, так по-детски решительно, что Никита не выдерживает и тихо смеётся. Он протягивает руку через стол и накрывает своей ладонью его. «Ладно» — сдаётся он — «Я буду ждать. Но только если Мелли действительно начнёт признаваться в любви. Я хочу потом узнать все подробности». «Обещаю полный отчёт» — Джордан поворачивает руку и сжимает его пальцы. Его большой палец нежно проводит по костяшкам Никиты: «И я привезу тебе кусок нашего торта. Самый большой, с вкусной начинкой». В этот момент Никита понимает: возможно, это даже лучше. Их Новый год начнётся не в шумную полночь, а в тихое утро, когда за окном будет спать город, а на столе — стоять два бокала и поплывший кусок торта. И это будет их личная, ни на что не похожая традиция. Традиция встречи.

***

Неспешно они собирались на тренировку. Сложить сумки, переодеться, зажать Никиту возле шкафа в прихожей, чтобы поцеловать, услышав скромное: «Мы так опоздаем, Джо…», но не почувствовать ни малейшего сопротивления. Гусев не заметил ни дрожи в голосе, ни паники в глазах Уила. А сам Джордан пытался за привычными приставаниями скрыть свою нервозность. Он прижимал Никиту к дверце, впиваясь губами в его губы с отчаянной интенсивностью, словно пытался вдохнуть в себя его спокойствие, его уверенность. Внутри же всё сжималось в холодный комок. Каждое прикосновение Никиты, каждый его мягкий вздох лишь усиливали грызущее чувство вины. Он играл роль — роль того самого беззаботного Джордана, каким его знал Никита, — и эта роль становилась всё тяжелее. «Джо… Правда, опоздаем…» — снова прошептал Никита, но его руки сами обвили шею нападающего, отвечая на поцелуй с той самой нежностью, которая сегодня обжигала Уила сильнее любого упрёка. «Пусть ждут» — выдохнул Джордан прямо в его губы, отстраняясь ровно настолько, чтобы скрыть дрожь в собственном дыхании. Он провёл большим пальцем по его щеке, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно: «Первые скрипки нашего оркестра могут себе это позволить». Он сделал шаг назад, к двери, всё ещё не отпуская взгляда Никиты. Ему нужно было пространство. Нужно было прийти в себя, собрать в кулак разбегающиеся мысли и эмоции, прежде чем выйти на лёд. На лёд, где его уже ждал Дилан. «Пошли» — сказал Джордан, и его голос прозвучал почти нормально. Почти. Он повернулся, чтобы открыть дверь, и на его лице на мгновение исчезла любая маска. В глазах мелькнула та самая паника, которую он так тщательно скрывал — страх перед встречей, перед необходимостью снова надеть маску, но уже перед другим человеком. Но Никита в этот момент наклонялся, чтобы поднять ключи, и не увидел этого. Джордан глубоко вдохнул, расправил плечи и шагнул в подъезд. Игра, которую он затеял, но уже так отчаянно жалел об этом, началась. В машине пахло знакомым парфюмом Никиты, пока он уверенно рулил к тренировочной арене. На его лице было безмятежное спокойствие и легкая улыбка от прошедшего вечера и этого нежного утра. Он что-то рассказывал о забавном случае с Пыленковым на прошлой тренировке, и его голос был ровным, тёплым, наполненным жизнью. А Джордан сидел на пассажирском сиденье, глядя в окно на мелькающие улицы, и чувствовал, как его собственное сердце бьётся неровно и громко. Он делал вид, что слушает, кивал в нужных местах, даже издавал короткие смешки, но внутри у него всё замирало. Каждый поворот, приближавший их к арене, был как шаг на эшафот. Он украдкой посмотрел на профиль Никиты — ясный, уверенный, прекрасный в своей простоте. Этот человек доверял ему. А он вёл его, ничего не подозревающего, прямиком в эпицентр своего собственного маленького ада. «Сегодня, наверное, познакомимся с Сикьюрой поближе» — словно читая его мысли, заметил Никита, останавливаясь на светофоре — «Интересно, какой он в деле». «Да…» — голос Джордана прозвучал неестественно громко. Он прочистил горло: «Надеюсь, не слишком амбициозный. Команде не нужны выскочки». Слова были правильными, но фальшь резала ему собственный слух. Он сжал руки в замок на коленях, чтобы скрыть их дрожь. Ему хотелось, чтобы дорога никогда не кончалась. Чтобы они могли просто ехать вот так всегда — он, Никита и призрак его лжи, запертый в салоне этой машины. Но вот она — арена. Величественная, холодная, неумолимая. Никита заехал на подземную парковку, ловко припарковался и выключил зажигание. «Ну что, идем?» — он повернулся к Джордану, и его улыбка была такой открытой, такой солнечной, что Уилу захотелось зарыться лицом в его плечо и признаться во всём. Но он лишь кивнул, сглотнув комок в горле. Они вышли из машины, Никита, закинув спортивную сумку на плечо, уверенной походкой направился в сторону знакомого входа, даже не оглянувшись — он был уверен, что Джордан следует за ним, как всегда. А Джордан застыл, будто вмёрз ногами в пол. Его пальцы в перчатках сжали ремень его собственной сумки так, что кожа затрещала. Появиться в раздевалке вместе – что в этом такого? — яростно убеждал он себя, глядя в спину удаляющемуся Никите. Это же ничего не значит. Мы просто приехали в одно время. Совпадение. Оно не подтвердит, что мы – пара. Никто даже не подумает. Перед его мысленным взором возникла картина: он входит следом за Никитой, и все головы поворачиваются к ним. И взгляд Дилана — не удивлённый, а знающий, полный скрытого торжества, будто говорящий: «Ну конечно, вот в чем заключается твой игривый секрет. Вот, почему ты тогда меня отшил». Этот взгляд заставит его сгореть заживо. «Джо! Ты чего встал? Замёрзнешь!» — окликнул его Никита, обернувшись у дверей. Его лицо, освещённое яркими лампами парковки, выражало лишь лёгкое недоумение и заботу. И этот простой, искренний вопрос добил Джордана. Он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Ноги были ватными, каждый шаг давался с усилием, будто он шёл не по бетону, а по глубокому песку. «Да, иду!» — крикнул он в ответ, и голос его прозвучал неестественно бодро. Он догнал Никиту, стараясь идти так, как будто между ними был ровно метр дистанции — не слишком близко, чтобы не выглядеть как пара, но и не слишком далеко, чтобы не вызвать вопросов. Он уставился в спину Никиты, чувствуя, как горят щеки — то ли от мороза, то ли от стыда. Дверь в раздевалку приближалась как гильотина. Он видел, как Никита без тени сомнения толкает её плечом, слышал доносящийся изнутри гул голосов и смеха. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. «Всё просто, Уил» — повторил он про себя последнюю мантру – «Ты заходишь, киваешь ребятам, идёшь к своему шкафчику. Всё». Никита уже скрылся за дверью, придерживая её для него. Джордан сделал последний, самый трудный шаг, пересёк порог — и его мир сузился до одного-единственного человека, который уже сидел в дальнем углу, прямо рядом с его собственным местом, разминая ноги, и чей взгляд тут же, будто по радару, нашёл его. Игра началась. И первым ходом стала его собственная трусость. «Хей, Джо!» - этот голос заставил его вздрогнуть, но быстро взять себя в руки. Всё тело Джордана дёрнулось в спазме, но годы тренировок взяли верх — мышцы лица сами собой сложились в привычную, развязную ухмылку, маску, отполированную до блеска. Он медленно, с преувеличенной небрежностью повернулся. «Дилан Сикьюра» — четко, почти по-деловому произнёс он, чувствуя, как на него со всех сторон устремляются взгляды сокомандников. Любопытные, оценивающие. Он был на сцене. «Ну что, все-таки встретились с тобой на льду, а?» — Дилан подошёл ближе, слишком близко, нарушая личное пространство, и протянул руку для рукопожатия. Его улыбка была ослепительной, дружелюбной, но в уголках глаз таились озорные искорки, словно он был посвящён в какую-то общую, очень забавную тайну. Тайну, о которой Джордан отчаянно хотел забыть. Уил пожал его руку — крепко, по-спортивному, стараясь, чтобы его ладонь не была влажной. «Добро пожаловать в команду» — сказал он, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё застыло — «Покажешь, наконец, что ты можешь». Он попытался отвести руку, но Дилан на секунду задержал хватку, его пальцы слегка сжали его. «О, не сомневайся, покажу» — Сикьюра тихо рассмеялся, и его взгляд на мгновение скользнул куда-то за спину Джордана, туда, где, вероятно, стоял Никита — «Условия тут… самые подходящие». Эти слова прозвучали как безобидная бравада новичка. Но Джордан уловил в них двойной смысл, и по его спине пробежали мурашки. Он резко освободил свою руку. Уил изо всех сил старался не смотреть в сторону Никиты, но периферией зрения видел, как тот спокойно раскладывает свою экипировку, всего в нескольких шкафчиках от него. Эта близость была и утешением, и пыткой. «А мы и не знали, что вы знакомы!» — громкий, жизнерадостный голос заставил Джордана вздрогнуть. К ним подошёл Макс Комтуа. Он резво хлопнул ладонью по его плечу, чуть не выбив из него весь воздух и равновесие: «Где это вы успели пересечься?». Макс, сам того не ведая, заходил на опасную территорию. Уил это чувствовал каждой клеткой своего напряжённого тела. Его мозг лихорадочно искал нейтральный, убедительный ответ, но язык казался ватным. «В отпуске» — легко, словно подхватывая мяч, ответил за него Дилан. Его голос был гладким, как шёлк, и он улыбался Максу, но его взгляд на долю секунды задержался на Джордане. В этих глазах читалось не просто воспоминание, а намёк на общую тайну, на то, что осталось за кадром. Джордан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Два слова. Всего два слова, которые ничего не значили для Макса, но для него были словно удар под дых. Он застыл, не в силах издать ни звука, боясь, что его голос его выдаст. «А, ну это все объясняет!» — весело закончил Макс, совершенно не заметив напряжения в воздухе. Он ещё раз хлопнул их обоих по плечам. «Отлично! Значит, новичку будет проще влиться. Джо, проследи, чтобы он ничего не перепутал!» — и с этими словами он отошёл, оставив их в звенящей тишине, несмотря на общий гул раздевалки. Дилан повернулся к Джордану, и его улыбка стала прищуренной, почти кошачьей. «Ну что, Джо» — тихо сказал он, так, чтобы слышал только он — «Покажешь мне, где тут что? Или… ты намерен продолжить строить из себя неприступную крепость?». Джордан сглотнул. Игра усложнялась с каждой секундой, и противник делал ход за ходом, пока он стоял в ступоре, не в силах даже отдышаться. На секунду его взгляд снова остановился на Никите. Тот, уже почти полностью экипированный, спокойно завязывал шнурки коньков, его поза была воплощением сосредоточенной готовности. И в этой обыденной картине была такая сила, такая незыблемая уверенность, что она, словно щит, прикрыла Джордана от накатившей паники. Его рука машинально потянулась к боку, поправляя свитер, словно нащупывая тот самый стержень. И он находит его — не внутри себя, а в этом спокойном образе человека, который верил в него. Развязная ухмылка на лице становится более естественной, уже не просто маской, а оружием. Спина выпрямляется, словно скидывая с себя невидимый груз. «Конечно, Сикки. Идём! Покажу, где мы разминаемся перед тем, как выходить на лёд» — Уил бодро хлопает Дилана по спине с такой силой, от которой тот на мгновение теряет равновесие, и уверенно направляется в сторону спортивного зала, увлекая новичка за собой. «Готовься потеть. У нас тут не курорт» - бросает он через плечо, уже скрываясь за дверью. Джордан уходит, не замечая, какая сцена разворачивается в другом конце раздевалки. Никита, завязав последний узел на шнурках, поднимает голову. Его взгляд, спокойный и наблюдательный, скользит вслед удаляющейся паре. Он видел их разговор. Видел неестественную ухмылку Джордана, его застывшую спину. Видел, как его рука потянулась к боку — тот самый жест, который он теперь понимал. Гусев не слышал слов, но язык тела читал как открытую книгу. И книга эта говорила о напряжении, о дискомфорте, о попытке сохранить лицо. Он тяжело вздохнул, отводя взгляд от удаляющихся спин. Чувство вины, острое и неприятное, кольнуло его под рёбра. «Кажется, я опять слишком сильно надавил на него с этим совместным Новым годом» — пронеслось в голове. Всё встало на свои места: нервное поведение с утра, эта странная отстранённость у зеркала, а теперь и вымученная бравада с новичком. Джордан явно чувствовал себя в ловушке между желанием быть с ним и какими-то своими, непонятными Никите обязательствами или страхами. Он представил, как Джордан, такой обычно шумный и прямой, сейчас из последних сил изображает лёгкость, и сердце его сжалось. Может, он и правда слишком многого хочет? Слишком быстро? Ведь они только-только начали выстраивать эти хрупкие, настоящие отношения, а он уже грузит его семейными планами на главный праздник года. «Ладно, Джо» — тихо прошептал Никита, глядя на его пустой шкафчик — «Держись. Никто не будет тебя ловить и ставить в угол». Он потянулся за своей клюшкой, и его движение было уже не таким порывистым, а более осознанным, выверенным. Если Джордану нужно пространство, он его получит. Если ему нужно сыграть в эту игру независимости перед новичком — пусть играет. Никита не станет его разоблачать или требовать объяснений. Он твёрдой походкой направился к выходу на лёд. Его лицо снова стало спокойным и сосредоточенным, но в глубине зелёных глаз теплилась новая решимость. Он даст Джордану отойти на ту дистанцию, которая ему нужна.

***

На льду уже разминалась часть хоккеистов, когда Никита вышел туда. Холодный воздух арены, пахнущий льдом и свежестью, привычно щипнул ноздри. Он остановился возле борта, делая вид, что проверяет коньки, а на самом деле — краем глаза наблюдая, как Джордан что-то оживлённо объясняет Дилану у центрального круга. Жесты Уила были широкими, улыбка — слишком яркой. Внезапно на его плечо опустилась тяжёлая, знакомая ладонь. Вздрогнув, Гусев поворачивается и видит своего старого друга: «Влад!». Подъяпольский стоял довольный, улыбаясь во всю ширину своего лица. «Здорово, Гусь!» — он крепко, по-медвежьи, сжимает его в своих объятиях, хлопая по спине так, что тот едва не кашлянул — «Слушай, видел твой гол в прошлом матче! Чистая работа! Прямо как в старые времена в СКА!». Никита рассмеялся, на мгновение отогнав прочь свои мысли. «Да ладно тебе» - смущённо произнёс он, отступая на шаг под натиском дружеского напора – «Скажешь тоже. Лучше расскажи как твоя семья? Дочки как?». «Растут как на дрожжах!» — лицо Влада озарилось самой искренней улыбкой — «Старшая в фигурное катание записалась, представляешь? Говорит, папа, хочу как ты, чтоб на льду, только красиво. Жена чуть с ума не сошла». Он снова хлопнул Никиту по плечу, но на этот раз уже нежно. «А ты как? Когда тебя уже кто-нибудь в ЗАГС затащит?» - Влад игриво подвигал бровями, явно довольный своим вопросом. Никита фыркнул, почувствовав, как по щекам разливается предательский румянец. Он потянулся за бутылкой с водой, чтобы скрыть смущение. «Да кому я такой нужен?» — отшутился Гусев, делая глоток — «Вечно в разъездах, в синяках, да и характер, как у раненого медведя после проигрыша». «Характер!» — Влад фыркнул — «Да вы все, нападающие, как кислые конфеты, пока шайба не пойдёт. А так-то душа человек. И видный какой». Он прищурился, оценивающе глянув на Никиту: «Может, уже присмотрел кого? А старый друг и не в курсе?». Сердце Никиты ёкнуло. Он посмотрел через плечо Влада, туда, где Джордан, закончив разминку, продолжал болтать с Сикьюрой и остальными легионерами, и его лицо невольно смягчилось. Этот взгляд не ускользнул от внимания вратаря. «Так…» — протянул Влад, и его брови поползли ещё выше — «Кажется, я кое-что просек. Неужели наш Гусь таки…». «Влад» — Никита резко перебил его, но в его голосе не было злости, только лёгкая паника — «Не надо. Никаких догадок. Пожалуйста». Он посмотрел на друга с немой мольбой. Влад видел это — видел и внезапную серьёзность в его глазах, и ту самую уязвимость, которую Никита Гусев показывал примерно трем людям во всем мире. Улыбка с лица Влада не сошла, но стала другой — более тёплой, понимающей. Он поднял руки в жесте капитуляции. «Ладно, ладно, не буду давить. Старый ворчун — вот кто я» — он снова хлопнул Никиту по плечу, на этот раз почтительно. «Главное, чтобы человек хороший был. А кто он…» — он махнул рукой — «…десятое дело. Лично мне по барабану. Лишь бы ты улыбался так же, как моя дочь, когда выходит на свой лёд в этих блёстках». Облегчение волной накатило на Никиту. Он кивнул, и ему стало до смешного легко: «Спасибо, Влад». Подъяпольский отмахнулся, будто скрывая свои эмоции от излишней сентиментальности. «Кстати, о новеньких. Я ведь тут не один под конец дедлайна пришел. Это же… Как его… Дилан, точно. Что думаешь?» - спрашивает вратарь. «Покажет лед» — пожал плечами Никита, чувствуя, как его взгляд самопроизвольно ищет среди разминающихся игроков знакомую фигуру и №91. «Хоккеист он сильный, это видно. Главное, чтоб слишком не расстроился, когда ты все его броски ловить будешь» - улыбнулся Гусев. Влад рассмеялся вместе с ним. В этот момент к ним подошел Игорь Ожиганов. Его походка была такой же уверенной, как и несколько лет назад, когда они все вместе играли в одном клубе. «Что это тут за встреча бывших игроков СКА?» - весело ухмыльнулся он – «А меня и не пригласили». «Жига, здорово. Чувствуется, капитанская нашивка повлияла на тебя в самом положительном ключе» - слегка хмыкнул Влад. «Гусь, кстати, о твоей связке с Уилом» — начал Игорь, и его слова повисли в морозном воздухе. «В атаке вы смотритесь… приемлемо. Но в обороне я иногда вижу несогласованность. Слишком много эмоций. Хоккей — это дисциплина. А эмоции…» — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец — «…эмоции за пределами льда имеют свойство мешать работе на нём. Ты меня понимаешь?». Тишина между ними стала густой и звенящей. Влад замер, переведя дух. Никита почувствовал, как по его спине пробежал холодок, несмотря на тёплую форму. Это было не дружеское замечание. Это был выстрел с прицелом. «Эмоции за пределами льда». Жига всё знал. И не одобрял. «Я понимаю, Жига» — ровно ответил Никита, глядя ему прямо в глаза — «На льду для меня существует только игра и результат. Всё остальное остаётся за бортом». «Надеюсь на это» — коротко бросил Ожиганов — «Потому что место в первом звене — не подушка для отдыха. Его нужно ежедневно доказывать. Всем. Без исключений». И с этими словами он развернулся и ушёл по направлению к группе защитников, оставив за собой шлейф невысказанного, но понятного всем напряжения. Влад свистнул. «Вот это поворот…» — прошептал он — «Когда вы успели поссориться?». Но Никита уже не слушал. Он смотрел на спину уходящего друга, а затем на Джордана, который, смеясь, отрабатывал с Сикьюрой комбинацию. Холодный комок страха и гнева сжался у него в груди. Ожиганов никак не мог отпустить ситуацию. Эмоции на льду и вне его… То же самое он говорил про Капризова. С той лишь разницей, что тогда это был безобидная подколка, шутка перед Олимпиадой. А сейчас… Сейчас это звучало гораздо опаснее. Страх был старым, знакомым — тот самый, что грыз его после разрыва с Капризовым, когда рухнуло всё: и любовь, и их легендарная связка на льду. Игорь ткнул его в самое больное место, в этот уже заживающий шрам. А гнев… Гнев был новым, острым. Не на Игоря — тот говорил то, что думал, из лучших побуждений. А на эту ситуацию. На то, что его снова заставляют выбирать. На то, что его профессиональные качества могут поставить под сомнение из-за личных чувств. И больше всего — на тень Капризова, которая вдруг снова нависла над ним и Джорданом. Он видел, как Джордан что-то говорит Сикьюре, и тот заливисто смеётся. И этот смех почему-то резанул его по живому. Слишком лёгкий. Слишком беззаботный. В тот момент, когда Никита стоял здесь, сжимая клюшку до хруста в пальцах, Джордан, казалось, и не подозревал, что их счастливое утро уже дало трещину, которая могла расколоть всё вдребезги. Никита глубоко вздохнул, пытаясь прогнать прочь эти мысли. Это было несправедливо по отношению к Джордану. Тот не виноват в его прошлых травмах. Но чёрт возьми, как же было страшно снова открыться. Снова позволить себе зависеть. Снова рискнуть. Он кивнул Владу, оттолкнулся и медленно поехал к центру льда. Ему нужно было сосредоточиться на тренировке. Только на тренировке. Доказать Игорю, что он может отделить одно от другого. Доказать себе, что этот раз — другой. Но когда он поравнялся с Джорданом, тот обернулся, и его улыбка, такая же тёплая и открытая, как утром, на мгновение растопила лёд в груди Никиты. «Всё в порядке?» — тихо спросил Уил, уловив что-то в его взгляде. Никита кивнул, заставляя себя улыбнуться в ответ: «Да. Просто… сосредотачиваюсь».

***

Тренировка выдалась из рук вон плохо. Никита чувствовал это каждой клеткой своего тела. Шайба не слушалась, передачи шли мимо, а его знаменитый щелчок раз за разом ловил Влад, будто читая его мысли. Он пытался загнать внутрь всю свою ярость, весь страх, всю обиду — и превратить это в топливо. Но получилось наоборот. Чем больше он старался, тем неуклюжее выглядел. Он видел, как Игорь на другой стороне льда качает головой, обсуждая что-то с одним из тренеров. Его слова — «доказывать ежедневно» — висели в воздухе тяжёлым смогом, которым невозможно было дышать. И хуже всего был Джордан. Он подкатывал к нему с вопросом в глазах после каждой неудачной передачи, пытался шутить, чтобы снять напряжение. Но Никита отмахивался, бормотал «всё нормально» и уезжал на другую половину площадки. Он видел, как улыбка на лице Джордана гасла, сменяясь недоумением. Они должны были отрабатывать комбинацию в большинстве. Никита получил пас от Джордана на точке и, не целясь, с силой бросил по воротам. Шайба пролетела выше перекладины и с грохотом ударилась в стекло. Наступила секунда тишины. «Гусь!» — раздался голос тренера. — «Ты куда бьёшь? Успокойся и соберись!». Никита молча кивнул, чувствуя, как горит лицо. Он не смотрел в сторону Джордана. Он не смотрел на Игоря. Он уставился на лёд перед своими коньками, пытаясь отдышаться, пытаясь найти тот самый внутренний стержень, который всегда выручал его в самых тяжёлых матчах. Но сегодня его там не было. Там была только тень старой боли и страх перед новой. В раздевалке Никита собирался медленнее, чем обычно. Сняв с себя всё снаряжение, он сидел на лавке, копошась в сумке, будто разыскивая несуществующую вещь. Гусев делал вид, что занят, лишь бы никто не приставал к нему с вопросами или сочувственными взглядами. Но всё же Пыленков рискнул проникнуть в его кокон. «Эй, Гусь» — Даня опустился рядом, откручивая крышку бутылки — «Похоже, сегодня лёд тебе не друг. Бывает». Никита лишь пожал плечами, не поднимая глаз. «Не та погода» — буркнул он в ответ. «Ага, ясно» — Пыленков понимающе хмыкнул. Он отпил воды и решительно хлопнул Никиту по колену: «Слушай, раз уж ты сегодня не в форме, давай полезным делом займёмся. Поможешь мне с подарками? А то я один как-то…». Он замялся: «…ну, ты знаешь. Выбираю всегда какую-нибудь ерунду. К тому же Крис ты знаешь лучше меня. Подскажешь, что ей может понравиться? А я пошлю ей в больницу. Чтоб это напоминало о… Обо мне». Эти слова, такие простые и горькие, пронзили Никиту острее, чем любое замечание Ожиганова. Он смотрел на опущенные плечи друга, на его пальцы, нервно теребящие крышку бутылки, и его собственные проблемы вдруг показались мелкими и эгоистичными. Тайна, которую он хранил, внезапно стала невыносимо тяжёлой. Ему дико захотелось выложить всё: «Дань, успокойся, она летит сюда! Мы встретим её вместе!». Но он сжал губы. Он не мог разрушить сюрприз, который должен был стать лучшим лекарством для них обоих. «Конечно, подскажу» — тихо сказал Никита, и его голос наконец приобрёл тёплые, живые нотки. Он положил руку на плечо Дани: «Но знаешь, не стоит посылать ничего… слишком личного. Такое лучше вручить самому. Поверь». В этот момент из-за угла донёсся взрыв смеха. Громче всех смеялся Джордан, окружённый группой легионеров. Он что-то рассказывал, вставляя слова на ломаном русском, жестикулируя, а Дилан Сикьюра, стоя рядом, с ухмылкой наблюдал за ним. Никита замолкает на полуслове. Его взгляд самопроизвольно тянется к тому шумному углу. Он видит, как Джордан запрокидывает голову, смеясь, как его глаза сияют от возбуждения и хорошей компании. И в этот момент его собственный тихий вечер с Даней в компании телевизора кажется невыносимо одиноким и унылым. Он резко отводит взгляд, чувствуя, как в груди снова затягивается тот самый холодный узел. «Так что, идём?» — переспросил Даня, видя, что Никита ушёл в себя. «Да» — Гусев резко встаёт, захлопывая сумку — «Идём. Покажу тебе, как надо выбирать подарки». Ему нужно было движение. Нужно было отвлечься от этой картины — картины, где Джордан выглядел таким счастливым без него. В голове уже был план. Вечер – в компании Дани и поиска подарков. Завтрашний выходной перед Новым годом – в собственной квартире с Джорданом. Возможно, он поможет украсить комнаты. Никита представил, как они вместе будут вешать гирлянды, спорить о месте для ёлки, а потом пить горячий шоколад, глядя на огни за окном. Это будет их маленький, ни на что не похожий праздник. До того момента, как Джордан уйдёт к легионерам. Эта мысль снова кольнула, но на этот раз уже не так остро. Потому что у него был план Б. Тихий уютный вечер с Пылей, который превратится в самый громкий и радостный в году, когда появится Крис. И он, Никита, будет стоять рядом и видеть, как на лице его лучшего друга расцветает настоящее, безудержное счастье. «Идём» — повторил он, уже более твёрдо, подхватывая свою сумку. «Знаю один магазин. Там как раз должны быть…» — он с хитрой улыбкой посмотрел на Пыленкова — «…идеальные подарки для возвращения домой». Он напоследок посмотрел на шумную компанию. Джордан поймал его взгляд и на мгновение перестал смеяться. Его брови поползли вверх в немом вопросе: «Всё в порядке?». Никита в ответ лишь коротко улыбнулся и кивнул, делая жест рукой «ухожу». Он видел, как в глазах Джордана мелькнуло лёгкое разочарование, смешанное с пониманием. Этот взгляд проводил их до самого выхода. В машине Гусева Даня устроился рядом, с надеждой глядя на Никиту: «Ну, и куда мы едем? Что значит «для возвращения домой»?». Никита, глядя в окно на мелькающие огни, позволил себе широко улыбнуться: «Это сюрприз. Но поверь, это того стоит».