Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Никита бросил взгляд на часы. Пора выходить. Дорога до аэропорта была далекой, а 31 декабря точно были пробки. Вокруг него на кухне уже лежали заготовки для их новогоднего ужина, а в раковине стояла целая гора немытой посуды. Он снова сверился с часами, досадливо осознав, что помыть её уже не успевает. «Ладно, Хвостик явно не будет расстроена этому» — подумал Никита, с лёгкостью покидая кухню. Он уже взялся за ручку двери, когда его взгляд упал на гостиную. В углу среди теплого света разноцветных гирлянд стояла украшенная елка, а на диване лежал теплый уютный плед, которым они оба укрывались. Никита на мгновение задержался, проводя пальцами по мягкой ткани. Всего несколько часов назад он чувствовал тепло его плеч под этим пледом. Улыбнувшись, он аккуратно сложил его, оставив на диване. «Всё успеется» — тихо сказал Гусев сам себе, выходя из квартиры — «И ужин, и посуда, и всё остальное». Лифт плавно повёз его вниз. Он достал телефон, чтобы проверить дорогу. Яндекс.Карты показывали сплошные красные линии — предновогодний ад начался. Но даже это не могло испортить ему настроение. Грусть от того, что Джордан встретит праздник не с ним, уступила место лёгкому, почти детскому предвкушению. Впереди был не просто путь в аэропорт. Впереди было чудо. И он ехал его встречать. Садясь в машину, Никита на секунду задержался, глядя на подъезд. Всего пару часов назад он стоял здесь с пакетом для Джордана, строил хитрые планы. А теперь ехал за другим, самым главным сюрпризом. Жизнь, подумал Никита, заводя двигатель, иногда складывается куда лучше, чем самые продуманные сценарии. Он тронулся с места, ловко встраиваясь в поток машин. Город, украшенный гирляндами, медленно проплывал за окном. В голове уже звучали их с Крис старые шутки, и он представлял, как Даня, ничего не подозревая, хлопочет на кухне. Сегодняшняя ночь будет особенной. Он это знал точно. Аэропорт бурлил и жил своей собственной жизнью. Вокруг был сплошной поток из людей, каждый из которых был занят своим личным делом. Главный холл украшала огромная пушистая ель, украшенная разными гирляндами и красивыми шарами; все мимоходом поздравляли друг друга с наступающим праздником, радостно улыбаясь. Никита встал в тени колонны, натянув капюшон толстовки пониже. Не хотелось вызвать всеобщий ажиотаж своим присутствием. Он нервно переминался с ноги на ногу, не отрывая взгляда от табло с рейсами. Самолёт Крис уже приземлился, и теперь каждая минута ожидания казалась вечностью. Он ловил себя на том, что вглядывается в каждого человека с костылями, и каждый раз сердце сжималось от надежды и страха. И вот, сквозь толпу он увидел её. Сначала он заметил её мать, Анну Сергеевну, с каменным лицом пробивавшую путь через толпу. За ней, опираясь на костыли, но с невероятно твёрдым и решительным видом, шла Крис, под руку со своим папой. Она двигалась медленно, сосредоточенно, но в её глазах горел такой огонь, что казалось, она готова была пройти эти последние метры хоть на одних руках. Никита сделал шаг из тени, скинув капюшон. В этот момент Крис подняла голову, и их взгляды встретились. Её глаза расширились от изумления, а затем засияли так ярко, что затмили все гирлянды на ёлке. Она на мгновение застыла, а потом, забыв об осторожности, ускорила шаг, отпустив отца. «Наставник!» — её крик прозвучал над общим гулом. Он уже бежал ей навстречу, не обращая внимания на окружающих. Они встретились в объятиях посреди зала, и Никита осторожно, но крепко прижал её к себе, чувствуя, как тонкое тело дрожит от смеха и слёз. «Хвостик» — прошептал он ей в волосы, которые заметно отросли, сам не в силах вымолвить больше ни слова. Она отстранилась, держась за его плечи, и обеими ладонями прикоснулась к его лицу, будто проверяя, не мираж ли он. «Я же говорила, что не стоит меня встречать. Я добралась бы сама» - уткнувшись в его плечо, тихо произносит девушка. «А я и не спорил» — ухмыльнулся Никита — «Я просто приехал за своим новогодним подарком. За самым лучшим». В этот момент к ним подошла Анна Сергеевна. Её лицо было невозмутимым, но в глазах Никита прочитал явное неодобрение. «Мама, ты не против, если я поеду с Никитой?» — попросила Крис, всё ещё не отпуская его руку. «Делай как знаешь» — ответила та, поправляя сумку на плече — «Ты всё равно всегда так делаешь». Соколова поджала губы, услышав ответ матери. «С наступающим Вас, Анна Сергеевна» - вступил в диалог Никита, переключая внимание на себя. «И Вас, Михаил Сергеевич» - он ловко пожал руку её отцу, стоявшему чуть поодаль с их чемоданами. «Спасибо, спасибо, Никит. И тебя тоже с наступающим» - по-доброму усмехается мужчина, подкручивая свой ус. Анна Сергеевна, лишь кивнув в ответ, вдруг озирается по сторонам с преувеличенной заботливостью: «А где же твой кавалер с блестящей клюшкой? Тот, что так трогательно о тебе заботился? На расстоянии». Лёгкая, но отточенная шпилька метко летела в адрес дочери. Крис на мгновение застыла, а Никита почувствовал, как её пальцы судорожно сжали его рукав. Он видел, как по шее подруги разливается краска стыда и гнева. «Он не здесь» — тихо, но чётко ответила Крис, глядя матери прямо в глаза — «И в данный момент это даже к лучшему». Анна Сергеевна приподняла бровь: «Как странно. Уж не поссорились ли вы? После всей этой... трогательной истории с ожиданием и надеждами». «Аня, хватит» — мягко, но твёрдо вмешался Сергей Николаевич, беря супругу под локоть — «Не порти дочери праздник». «Я? Я просто проявляю участие» — она сделала удивлённые глаза — «Ну, раз ты уже в таких надёжных руках...». Её взгляд скользнул по Никите: «...то мы, пожалуй, поедем. Счастливого Нового года». Никита молча взял костыли Крис, давая ей время перевести дух. Он видел, как тяжело ей далась эта короткая перепалка. «Прости за этот цирк» — прошептала она, когда родители отошли — «Она никогда не простит мне, что я вернулась не к «приличному» парню из хорошей семьи, а к хоккеисту. Что выбрала хоккей вместо обычной жизни самой примерной дочки». «Я знаю, малышка» - Никита целует ее в лоб, убирая выбившуюся прядь волос за ухо. «Просто знай, что я рядом. И принимаю любой твой выбор. Даже если ты притащишь нам домой крокодила, мне придется лишь смириться с новым домашним питомцем» - он легонько стирает слезинку, скатившуюся по ее щеке. Крис фыркнула сквозь слёзы, и её лицо наконец смягчилось: «Обещаю, ограничусь кактусом. Или Пыленковым. Он почти что домашнее животное, только шумнее». «Тогда это будет перебор» — с напускным ужасом покачал головой Никита — «Одного Пыли в доме более чем достаточно». Он бережно взял её под руку, помогая пройти к выходу: «А сейчас, миссия «Новогодний сюрприз для самого нетерпеливого защитника лиги» вступает в активную фазу. Готова?». Опираясь на его сильное плечо, Крис сделала глубокий вдох, снова чувствуя себя не несчастной пациенткой и не разочаровавшей дочерью, а собой. Сильной. Решительной. Дома. «Больше чем готова» — она сияюще улыбнулась ему, её глаза снова горели знакомым огнём — «Веди меня домой, Наставник».

***

Пыленков нервно прочесывал детскую площадку во дворе Никиты, наворачивая несчитанные круги. Сонные родители угрюмо прятали свои зевки в кулаки, но улыбались своим детям, когда те прибегали к ним, чтобы показать очередную снежинку с причудливым узором. Даня остановился, когда услышал детский восторг. Обернувшись, он увидел Сашу – ту девочку из группы Крис, маленькую хоккеистку. «Даня!» — радостно позвала она, кинувшись навстречу знакомому взрослому. «Сашка, привет!» — подхватив на руки озорного ребёнка, ответил ей Пыля. Он всегда удивлялся, как такие маленькие создания могут быть такими тяжёлыми, когда носятся на полной скорости. «Гуляешь с родителями?» — спросил он, украдкой поздоровавшись с теми. «Да, папочка учит меня лепить снеговика, а мама – правильно лепить снеговика. Если честно, я и сама не поняла, как надо. Папа говорит, что метла должна быть в левой руке снеговика, а мама утверждает, что в правой. А я считаю, что ему нужна клюшка!». Даня рассмеялся, ставя её обратно на снег. Эта девочка была вылитая Крис, только в детстве — такой же неугомонный и целеустремлённый сорванец. «Знаешь, Саш, а я тебе страшную тайну открою» — наклонился он к ней, понизив голос до конспиративного шёпота — «Снеговикам можно давать в руки что угодно. Даже две клюшки сразу! Главное — чтобы он был счастливый и крепко стоял». Глаза девочки расширились от восторга перед такой революционной идеей: «Правда?!». «Честное хоккейное!» — торжественно пообещал Пыленков, хлопая себя по груди — «А теперь беги и сообщи эту государственную тайну родителям. Уверен, они будут в полном восторге от твоего тактического решения». Саша, визжа от восторга, помчалась обратно к снежной скульптуре, уже выкрикивая что-то про «две клюшки». Даня смотрел ей вслед с улыбкой, но в душе снова заныла знакомая тоска. Эти детские радости, семейные споры о снеговиках... ему так хотелось, чтобы и у него было вот так. Чтобы он мог спорить с Крис о том, в какую руку снеговику дать метлу. Он снова вздохнул и, засунув руки в карманы, возобновил свою нервную прогулку. Осталось совсем немного. Совсем скоро он должен был встретиться с Никитой, чтобы вместе дождаться Нового года. Одинокого, тихого и такого пустого без неё. «Да где ж его черти носят?» - в сердцах бурчит себе под нос Пыленков, переключая свою боль на такую непозволительную непунктуальность друга, который опаздывал уже на 40 минут.

***

Машина размеренно катилась в потоке городской суеты, пока Крис подробно рассказывала Никите о своем восстановлении. Она демонстрировала ему свои результаты, аккуратно подгибая колено и гордо светясь от счастья. Только Гусев видел, как на долю секунды на ее лице проскальзывали отголоски боли при смене положения. Вздохнув, он осторожно спросил: «А как ты... провела время с Кириллом?». «Он хороший друг» — внезапно призналась Соколова, украдкой взглянув на Никиту. И он замечает ту тень сомнения в ее глазах. «Что тебя в этом тревожит?» — мягко спросил он. Крис громко вздыхает, отворачиваясь к окну. «Ну, я даже не знаю, как выразиться» — прикусив губу, отвечает девушка. «У меня в груди жжётся такое чувство, будто я предаю тебя. Предаю саму себя. Ту девушку, которая грозилась испепелить его одним взглядом при встрече, сделать всё, чтобы он почувствовал, насколько гадко по отношению к тебе поступил. А теперь...» - она не договорила, резко замолчав. «Наверно, это глупо. Но это всё еще сидит в моей голове» — тихо выдыхает Соколова. Никита ненадолго отвёл взгляд с дороги, чтобы посмотреть на неё. В его глазах не было ни капли упрёка. «Хвостик, послушай меня» — сказал он твёрдо — «Ты никого не предаёшь. Тот гнев... он был честным. Он был частью тебя, которая защищала меня. И я всегда буду за это тебе благодарен. Но люди меняются. Ситуации меняются. И если сейчас ты видишь в нём не того парня, который разбил мне сердце, а человека, который стал тебе настоящим другом... то это не предательство. Это... исцеление. Для всех нас». Он ненадолго замолкает, давая ей переварить его слова. «Тот факт, что ты можешь простить — или хотя бы попытаться понять — человека, который причинил боль твоему лучшему другу... это говорит не о твоей слабости, Крис. Это говорит о невероятной силе твоего сердца. И я бы никогда не хотел, чтобы наша дружба держалась на твоей ненависти к кому-то другому» - тихо произносит Никита. Крис медленно кивнула, снова глядя на него. Тяжёлый камень, давивший на её грудь, казалось, немного сдвинулся. «Просто... странно» — прошептала она — «Так сильно всё изменилось». «Да» — согласился Никита, возвращая внимание к дороге — «И, знаешь... некоторые из этих изменений оказались к лучшему». Соколова согласно кивнула. Слова про изменения вызывали теперь не страх, а будоражащее предвкушение. «А как там у вас с Джорданом?» - озорно сверкнув глазами, спрашивает девушка, пока они проезжали ВТБ-арену и дома, в одном из которых вышеупомянутый хоккеист готовился к празднику в кругу друзей. Никита не смог сдержать улыбки. Тень легкой грусти, мелькнувшая утром при мысли о разлуке в новогоднюю ночь, растаяла без следа. «Знаешь» — начал он, подбирая слова — «С ним всё наоборот. Казалось бы — шумный, вечный двигатель, душа компании. А на самом деле... он самый настоящий домосед. Просто до тебя этого никто не замечал». Он на мгновение замолчал, наслаждаясь теплом, разливавшимся по груди при этих воспоминаниях: «Он обожает, когда я готовлю завтрак. Сидит на кухне, болтает без умолку, а сам смотрит такими голодными глазами, будто я не кашу варю, а совершаю какое-то чудо». Никита мягко улыбнулся, даже не заметив этого. Он снова сосредоточился на дороге, но улыбка не сходила с его лица. «А ещё он храпит. Тихо, по-кошачьи. И ворчит во сне что-то на ломаном русском. И когда просыпается, первые пять минут он просто лежит и смотрит на меня, будто проверяя, не исчез ли я. А потом... потом он целует меня. И этот поцелуй... будто это не на время. Будто это мое, понимаешь?» - тихо договаривает Гусев. Никита умолк, глядя на мелькающие за окном огни. «Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины. Просто вспомнив, как он что-то сказал, как посмотрел, как рассмеялся. И это не просто радость. Это... чувство полной правильности. Как будто всё в жизни, все повороты и случайности, вели именно к этому. К нему» - снова остановившись, в этот раз возле светофора, признается Гусев. Он посмотрел на Крис, и в его глазах читалась глубокая, выстраданная уверенность: «И самое странное — я совсем не боюсь. Не боюсь, что это закончится, не боюсь ошибиться. Потому что с ним даже ошибки кажутся не страшными провалами, а просто... шагами. Шагами, которые мы делаем вместе». Крис слушала, затаив дыхание. Она видела, как преображается её друг — исчезает привычная осторожность, появляется какая-то новая, удивительная лёгкость. «Он сегодня на вечеринке у легионеров» — он заворачивал во двор, проверив часы и замечая, что они уже прилично опаздывают — «А мы с тобой... ну, мы будем встречать Новый год втроём с одним очень нетерпеливым защитником». Крис перевела взгляд в окно, замечая Пыленкова. Он всё так же нервно расхаживал по снегу, заложив руки за спину, и его одинокая фигура в предпраздничной суете двора выглядела одновременно трогательно и немного грустно. «Никит…» - зовет она друга, даже не зная, что хочет сказать. Сердце радостно забилось в ускоренном ритме, а на душе стало так тепло, что, казалось, этот жар мог растопить весь снег вокруг. Это было то самое чувство — чувство возвращения домой. Не просто в знакомую квартиру, а туда, где её ждут. По-настоящему ждут. Она сжала ручку двери, готовясь выйти. Готовая снова стать частью этой жизни — их жизни, с её хоккейными спорами, дурацкими шутками и вот этим вот тёплым, ядрёным, новогодним чудом, которое вот-вот должно было случиться. Даня, заваленный снегом, сидел на скамейке и уже не иронично злился на друга, который так и не явился за прошедший час. Он сгорбился, безнадежно уставившись в снег у своих ног, и чувствовал себя последним неудачником. Даже дети с площадки разошлись по домам, а он всё сидел и ждал. Ждал, как самый настоящий дурак. «Вот же гусь пернатый...» — проворчал он себе под нос, сбивая снег с рукава — «Сказал «чуть попозже», а сам...». Он не договорил, услышав скрип шагов по снегу, а затем почувствовал руку на своем плече. Даня даже не обернулся, решив, что ярко продемонстрирует другу свое недовольство. «Ну наконец-то, Гусь» — безразлично бросил он в пространство — «Я уже думал, ты про меня забыл...». Даня обернулся и замер. Снег продолжал медленно падать, застревая в её ресницах и тёмных волосах. Она стояла всего в паре шагов от него, опираясь на костыли, и смотрела на него — смущённая, радостная, живая. Даня не мог издать ни звука. Он просто смотрел, боясь пошевелиться, будто от одного неловкого движения это видение могло исчезнуть. «Привет, Дань» — тихо сказала Крис, и её голос прозвучал как самое долгожданное и невозможное чудо — «Прости, что заставили ждать». Пыленков неверующе перевел взгляд на друга. Никита стоял чуть поодаль и слишком понимающе ухмылялся. Всё вдруг сложилось в голове у Дани — и странная просьба Никиты перенести встречу, и его загадочные улыбки весь день, и эта невыносимая тоска, которая вдруг разом ушла, сменившись оглушительной, счастливой пустотой. «Ты...» — голос Пыленкова сорвался на хриплый шёпот. Он медленно поднялся со скамейки, сковырнув налипший снег: «Ты же... в клинике...». Он не закончил, потому что Крис сделала шаг вперёд, потом ещё один, отбросив один костыль, а затем и второй. Они с глухим стуком упали в снег, но это уже не имело значения. Она стояла перед ним — шаткая, но твёрдая в своём намерении. «Я дома» — просто сказала она, и в этом коротком слове было всё — и боль, и надежда, и обещание. Даня больше не сдерживался. Он сократил расстояние между ними за два шага и осторожно, как хрустальную вазу, обнял её, чувствуя, как её руки вцепились в его куртку. Он прижался щекой к её холодным волосам и наконец поверил, что это не сон. «Чёрт возьми, Крис» — выдохнул он, и его голос дрогнул — «Я так по тебе скучал...». Никита, наблюдая за ними, тихо улыбался. Он видел, как снег медленно опускается на их сомкнутые фигуры, и понимал — иногда самые лучшие новогодние чудеса приходят не в полночь, а в предновогоднее утро, в виде девушки на костылях, которая наконец-то вернулась домой. Даня продолжал сжимать ее в своих объятиях, внезапно отрывая ее от земли и кружа в воздухе. Девушка счастливо рассмеялась, прикладывая свои теплые ладони к его холодным и красным от мороза щекам. «Осторожно, дурак!» — сквозь смех выдохнула она, но её глаза сияли таким счастьем, что сомнений в её искренности не оставалось. Он наконец опустил её на землю, но не отпустил, а просто прижал ещё крепче, словно боялся, что она снова исчезнет. «Ты вернулась» — прошептал он, пряча лицо в её плече — «Правда вернулась». Крис нежно провела пальцами по его взъерошенным волосам. «Я же обещала. И, кажется, даже успела. До Нового года осталось...» — она бросила взгляд на светящиеся окна дома Никиты — «...часов 12». Только тут Даня словно очнулся. Он отстранился, держа её за плечи, и его лицо вытянулось от внезапного осознания: «12 часов? Но у меня... я ничего не приготовил! Ни подарка, ни ужина особенного... я даже шампанское не успел купить!». Никита, наконец подойдя ближе, хлопнул его по спине. «Успокойся, Пыля. Главный подарок уже здесь. А всё остальное...» — он многозначительно посмотрел на свою квартиру — «...уже ждёт нас внутри. И шампанское в том числе». Даня смотрел то на Никиту, то на Крис, и по его лицу разливалось такое безудержное, детское счастье, что казалось, вот-вот фейерверк взорвётся прямо у него в груди. «Тогда чего мы ждём?» — наконец выдохнул он, подхватывая взвизгнувшую Крис на руки — «Пошли домой».

***

«Ну и какого черта тебе захотелось в этот раз самостоятельно украшать дом?» - недовольно ворчал с дивана Менелл, распутывая очередную гирлянду. «Не бурчи, Мелли. Злость вызывает морщинки на лице, а ты и так уже не то, чтобы молодой» - ухмыльнулся Уил, пытаясь сообразить, как собрать елку. Инструкцию он благополучно игнорировал. «Мы создаем волшебство этого дня своими руками» - почуяв сверлящий в затылок взгляд, все же соизволил ответить Джордан. Он с упоением вонзил очередную ветку в неподходящее отверстие, и конструкция закачалась с угрожающим скрипом. Бреннан скептически наблюдал за этим действом, скрестив руки на груди: «Волшебство? По-моему, мы создаём предпосылки для страхового случая. Эта ёлка не переживёт и полуночи». «Не будь занудой!» — Джордан отряхнул руки и окинул взглядом комнату, заваленную коробками с украшениями — «Представь, как все обзавидуются, когда увидят, какое гнёздышко мы тут устроили». «Они скорее обзавидуются, что их не привлекли к этому адскому труду» — пробормотал Менелл, но всё же поднялся и, стуча костылями, подошёл к ёлке. Он молча взял у Джордана несколько веток и начал методично вставлять их в нужные пазы: «Дай сюда. Пока ты пытаешься силой впихнуть невпихуемое, я хочу успеть до нового года». Джордан с облегчением уступил место, но глаза его по-прежнему сияли азартом: «Знаешь, а ведь это здорово. Мы как... как настоящая семья. Украшаем дом к празднику». Бреннан на секунду замер, затем хмыкнул: «Настоящая семья обычно не рискует жизнью под шатающейся елкой. Но да... это неплохо». В уголках его глаз обозначились лучики морщинок — его редкая, почти неуловимая улыбка. «Рассказывай давай» - вдруг произносит он, в достаточно короткий срок собрав елку. «О чем ты?» - не сильно всматриваясь в заинтригованное лицо друга, Джордан уже с особо яркими искрами в глазах тащил к елке гирлянду. «Где ты пропадал вчера вечером?» - закидывает удочку Бреннан. «А… Ты об этом…» - как-то неохотно отзывается Уил, прячась с головой в коробках с мишурой. «Я был в гостях» - уклончиво отвечает он. Менелл закатывает глаза, развешивая елочные игрушки: «В гостях. Понятно. И эти «гости» случайно не живут в одной станции метро от нас? И имя им не Никита Гусев?». Джордан так резко вынырнул из коробки, что мишура зацепилась за его ухо и повисла блестящей серьгой: «Откуда ты...». «Во-первых, ты ходишь с таким видом, будто выиграл Кубок Стэнли, а во-вторых...» — Бреннан сделал многозначительную паузу, вешая на ветку стеклянного снеговика — «...твоя куртка до сих пор пахнет его духами. Довольно характерный запах, кстати». Джордан покраснел, но сдаваться не собирался: «Мог бы и не совать свой любопытный нос в мои вещи». «Я не совал. Она валялась на стуле, а запах сам впитывался в мою бедную слизистую. Так что?» — Бреннан скрестил руки на груди, всем видом показывая, что отступать не намерен. Уил вздохнул, сдаваясь: «Ладно... Да, я был у Никиты. Мы... украшали ёлку. Смотрели фильм». Он произнёс это так тихо и с такой глупой улыбкой, что Бреннан не удержался и фыркнул: «Украшали ёлку. Конечно. И много вы там... украсили?». Уил, считав подтекст, пихнул друга в плечо: «Мы правда просто украшали елку. И смотрели «Гарри Поттера». И… ну ладно, и целовались. Много». Менелл закатил глаза: «Так значит его я должен винить в том, что меня сейчас заставляют украшать чужую квартиру, хотя обычно мы обходились специальной службой». Уил лишь пожал плечами, снова приступая к гирляндам. «Джо» - позвал его друг. Нападающий обернулся, уткнувшись вопросительным взглядом в хоккеиста. «Я рад, что это кино не оказалось на паузе» - неловко отведя взгляд, признается Бреннан. Джордан позволил себе лишь кивнуть. Он понял, о чем говорит друг. «Кино на паузе» - так он отзывался о каждом его недолюбовнике, которые не задерживались надолго в жизни друга. «Я... не знаю, что это, Мелли» — тихо признался он, наконец — «Это не похоже на кино. И не похоже на паузу». Он провел рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями: «С ним... черт, с ним я иногда ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы этот момент длился вечно. А в следующую секунду мне уже страшно, что я так сильно этого хочу». Он посмотрел на Бреннана, и в его глазах читалась та самая внутренняя борьба, которую друг видел так часто: «Но когда он смотрит на меня... мне становится так чертовски спокойно, будто всё на своих местах. Даже если ничего не понятно». Бреннан молча наблюдал за ним, затем мягко хмыкнул: «Знаешь, для парня, который «ничего не понимает», ты звучишь довольно уверенно. Может, просто перестань думать и позволь себе быть счастливым? Хотя бы на Новый год». Джордан глубоко вздохнул, и его лицо наконец расплылось в улыбке. «Может ты и прав» - закончив с елкой, Уил уходит на кухню, чтобы проверить последние приготовления к праздничному столу. Пока его друг на кухне, Менелл быстро кладет под елку подарки для Джордана – свой и… от Никиты. Он с удовлетворением смотрит на аккуратно упакованную коробку, которую ему доверил Гусев. «Ровно в полночь» — вспоминает он слова Никиты. Из кухни доносится довольное бормотание Джордана, оценивающего закуски. Бреннан отходит от елки и принимается наливать в бокалы шампанское, пока первый гость не успел всё это пролить в порыве новогоднего энтузиазма. «Мелли, тут столько всего!» — кричит Джордан из кухни — «Кажется, я перестарался с закусками!». «Ничего удивительного» — бормочет себе под нос Менелл, расставляя бокалы — «Когда ты адекватно оценивал способность чужих желудков поглощать такое количество пищи?». Но, несмотря на ворчание, он не может сдержать улыбки. Впервые за долгое время его лучший друг выглядит по-настоящему счастливым и… спокойным. И Бреннан знает, что часть этого спокойствия — заслуга того самого парня с соседней станции метро, чей подарок сейчас ждёт своего часа под мерцающей огнями ёлкой.

***

За окнами заметно стемнело, когда Никита нарезал любимый салат Крис. Да, это банальный оливье, но Соколова всегда приходила в неописуемый восторг именно от него, закатывая глаза от удовольствия. Закончив с нарезкой, он переводит взгляд на окно. Где-то там Джордан сейчас наверно доводит до сердечного приступа Бреннана, пока сам защитник старается скрыть от него подарок Никиты. Оценит ли его Уил? Гусев не знает. Но одно он знает точно – завтра на рассвете он будет проводить первый день нового года с ним, лежа в обнимку в его спальне. С этим шумным, неугомонным канадцем, который умел быть таким тихим и беззащитным в первые утренние минуты. Он представил, как солнечный свет будет пробиваться сквозь шторы, освещая вьющиеся волосы Джордана на подушке. Как тот потянется, не открывая глаз, и первым делом нащупает его руку. Как прошепчет что-то сонное и смешное, от чего у Никиты сожмется сердце от нежности. И ради этого ощущения — этого тихого, абсолютного счастья — стоило идти на риск. Стоило доверять. Стоило верить, что их хрупкое, только что родившееся «мы» переживет не только эту ночь, но и много других рассветов. Вдруг вокруг его талии сомкнулись чьи-то руки. Никита вздрогнул от неожиданности, но сразу же успокоился, почуяв родной аромат духов. «Ты чего стоишь тут такой загадочный?» - спрашивает Крис, положив подбородок на его плечо. Никита мягко улыбнулся, не поворачиваясь: «Просто жду». «Чего? Полуночи?» — она обняла его крепче. «Нет. Утра» - выдохнул Гусев. Крис тихо рассмеялась ему в спину: «Обычно все ждут боя курантов, а ты уже на рассвет загадываешь. Что такого особенного в утре?». Никита наконец повернулся в её объятиях, и она увидела в его глазах то самое тёплое, спокойное сияние, которое появлялось только тогда, когда он говорил о Джордане. «Утро — это обещание» — тихо сказал он — «Обещание, что всё только начинается». Он посмотрел на заснеженное окно, за которым мерцали огни города, и добавил уже почти шёпотом: «И что самое лучшее — ещё впереди». Крис понятливо хмыкнула, отпустив его из своих объятий, но её пальцы на мгновение задержались на его спине, словно не желая полностью отпускать это тихое, задумчивое настроение. «Это оливье?» - в её голосе прозвучала та самая нота детского восторга, которая заставляла Никиту улыбаться даже в самые трудные дни. Никита обернулся, и его сердце сжалось от тёплой нежности. Глаза девушки сияли, как два изумруда, отражая мягкий свет кухонной люстры, а на губах играла та самая, знакомая с юности, беззаботная улыбка. «Оливье» — подтвердил Гусев, приблизившись к столу и отодвигая в сторону миску с салатом в шутливой попытке защитить её от немедленного нападения. «Я не знаю, Наставник, как ещё сказать тебе, что я тебя люблю» — призналась Крис, грациозно, хоть и с едва заметной осторожностью, усаживаясь на стул. Её движение было чуть более плавным, чуть более осознанным, чем раньше, но в нём уже угадывалась прежняя уверенность. «Я это итак чувствую» — парировал Никита, подозрительно оглядывая девушку. Его взгляд, опытный и внимательный, сразу же отметил отсутствие костылей, прислонённых к стене. «Хвостик…» — он попытался звучать строже, скрестив руки на груди, но заботливые нотки в голосе выдавали его с головой — «Ты почему без костылей? Доктор Кэллоуэй просил же тебя не перенапрягать ногу, особенно в первые дни». Соколова лишь отмахнулась, уже с победоносным видом протягивая руку к ложке. «Он ещё сказал, что всякие ворчащие птицы тоже погоды мне не сделают» — хмыкнула девушка, её глаза смеялись — «А этот салат, между прочим, пахнет как настоящее чудо. И я не собираюсь ждать полуночи, чтобы его попробовать». Никита покачал головой, но не мог сдержать улыбки. Он наблюдал, как она зачерпывает полную ложку салата и закрывает глаза от наслаждения, и в этот момент понимал — вот оно, самое главное чудо этого вечера. На пороге появляется Пыленков: «Чего это вы тут без меня секретничаете? Или оливье уже пробуете? Это нарушение всех новогодних протоколов!». Но его игривый тон сразу сменяется лёгкой паникой, когда он замечает Крис, сидящую за столом без костылей. Он стремительно пересекает кухню, его лицо выражает комичную смесь восторга и укора. «Ты почему без костылей?» — он опускается перед её стулом, бережно касаясь её колена — «Доктор Кэллоуэй же говорил...». Крис перебивает его поцелуем, и это действует сильнее любого затыкающего средства. На мгновение Пыленков замирает, а затем его руки сами находят её талию, притягивая ближе. В воздухе повисает аромат оливье и хвои, а тиканье часов на стене будто отсчитывает секунды этого внезапного, сладкого перемирия. Когда они наконец разъединяются, Даня смотрит на неё растерянно, с подёргивающимся уголком губ. «Это... это нечестно» — выдыхает он, но в его глазах уже нет и тени беспокойства, только тёплое, безудержное облегчение. «Зато эффективно» — шепчет Крис, касаясь лбом его лба. Её пальцы медленно переплетаются с его прядями на затылке: «И да, доктор Кэллоуэй определённо не против таких методов реабилитации». Из-за стола доносится сдержанный смех Никиты. Он отворачивается к плите, делая вид, что помешивает что-то в кастрюле, но по дрожащим плечам видно, как ему сложно сохранять невозмутимость. «Ладно» — Пыленков поднимается, всё ещё не выпуская её рук — «Но если спустя пять минут у тебя заболит нога, мы сразу возвращаемся к костылям. И к доктору Кэллоуэю. И, возможно, к ещё одному такому... реабилитирующему поцелую». Крис закатывает глаза, но позволяет ему помочь подняться: «Какой ты безнадёжный». «Зато твой» — беззастенчиво парирует он, и в этот момент оба понимают — это самый честный и долгожданный новогодний подарок для них обоих. «Кстати, Наставник, у меня для тебя кое-что есть» — вдруг вспомнив о чём-то, Крис подскакивает с места и тут же присаживается обратно, тихо вскрикнув от внезапной боли. Это резкое и спонтанное движение явно не нравится больному колену. «Эй, осторожнее!» — встревоженно восклицает Никита, делая шаг к ней. «Дань, принеси, пожалуйста, мой рюкзак» — просит девушка, поворачиваясь к нему и стараясь не показывать, как сильно стрельнуло в ноге. Пыленков кивает и быстро направляется в гостиную, возвращаясь с её ярким рюкзаком. Крис, уже более аккуратно, достаёт оттуда небольшую картонную коробку и протягивает её Никите. «Это от Капризова. Он просил передать» — говорит она, внимательно наблюдая за его реакцией. Никита с лёгким удивлением принимает коробку. Разворачивая бумагу, он находит внутри пару тёплых термоносков для хоккея с забавным принтом — по тёмно-синему фону летают гуси в крошечных шлемах и с клюшками. На его лице появляется улыбка — сначала недоумённая, затем всё более тёплая и искренняя. «Гуси» — протягивает он, проводя пальцем по одному из смешных рисунков — «Настоящие хоккейные гуси». «Он сказал, что у тебя всегда мёрзнут ноги после тренировок» — тихо поясняет Крис — «И что это... шутка. Но не обидная». Никита качает головой, но в его глазах нет ни капли раздражения, только какая-то глубокая, тихая признательность. «Знаешь» — говорит он, наконец поднимая на неё взгляд — «Это... на удивление мило. И практично. Спасибо, что передала». Он ещё раз смотрит на носки, и его улыбка становится немного грустной, но светлой. Этот простой, дурацкий подарок словно ставит последнюю точку в чём-то важном. Не стирает боль прошлого, но придаёт ей новый, более мягкий оттенок. «Кажется…» — произносит Никита, аккуратно складывая носки обратно в коробку — «… некоторые вещи действительно меняются к лучшему». Он достал телефон, и на его лице появилось задумчивое выражение. Пальцы на секунду замерли над экраном, прежде чем он начал печатать: «Спасибо за подарок, Кирилл». Ещё подумав, он стёр пару букв, оставив лишь старое, привычное «Кир», вместо полного имени. Это короткое, почти интимное обращение из их общего прошлого казалось сейчас более уместным — не как возвращение к старому, а как аккуратное прикосновение к памяти, которая наконец-то перестала быть болезненной. Он отправил сообщение и положил телефон на стол. В тишине кухни, под приглушённый смех Крис и Дани из гостиной, этот простой жест казался важным шагом. Не примирением, а скорее лёгким кивком в сторону прошлого, которое теперь окончательно стало просто прошлым. «Всё в порядке?» — тихо спросила Крис, заметив его задумчивость. Никита встретился с ней взглядом и улыбнулся — по-настоящему, без тени грусти. «Да» — сказал он — «Более чем». За окном совсем стемнело, погрузив город в глубокие зимние сумерки, скрадывающие очертания домов и огни фонарей. В комнате царил уютный полумрак, нарушаемый лишь мерцанием гирлянд, обвивавших ёлку, и голубоватым свечением телевизора, где бесшумно сменяли друг друга кадры новогоднего концерта. Воздух был густым и тёплым, наполненным ароматом хвои, мандаринов и предвкушения праздника. В этой почти магической атмосфере каждый приглушённый шаг, каждый шорох упаковки казался частью общего, торжественного ритуала. Пока Никита с Даней, перебрасываясь короткими фразами и шутками, совершали свои бесконечные рейды между кухней и гостиной, таская к столу тарелки с закусками, салаты и напитки, Крис угрюмо сидела в углу дивана, закутавшись в плед. Её лицо выражало откровенную обиду — ей строго-настрого запретили подниматься с места и помогать. Она смотрела на суетящихся друзей, сжимая в руках край пледа, и каждый раз, когда Даня проносил мимо очередное блюдо, она провожала его взглядом, полным немого укора. Её пальцы нервно барабанили по колену, и было видно, как тяжело ей даётся эта вынужденная роль зрительницы в их общем празднике. Она смотрела, как Никита ловко расставляет тарелки, а Даня с важным видом раскладывает салаты, и в её груди копилось странное чувство — смесь досады и нежности. Ведь они суетились из-за неё, чтобы у неё был самый настоящий праздник, самый тёплый и хлопотный Новый год. Внезапно Даня, проходя мимо с тарелкой холодца, нарочито громко вздохнул: «Эх, кабы у нас был кто-нибудь, кто мог бы разложить вилки-ложки... Да некому!». Он бросил преувеличенно скорбный взгляд в сторону Крис. Никита, стоя у стола с оливье, фыркнул и покачал головой: «Пыля, не надо. Доктор велел покой». Но Крис уже не могла терпеть. Сбросив плед, она поднялась и, стараясь не хромать, гордо прошла к столу. «Вилки-ложки я уж смогу разложить» — заявила она, взяв в руки столовые приборы — «А то вы, два богатыря, накроете на трёх человек к утру». Её пальцы уверенно распределяли серебряные приборы возле тарелок. Этот маленький, простой жест — обычное раскладывание вилок — вдруг стал для неё актом победы. Она снова была не пациенткой, не гостьей, а хозяйкой, частью этой шумной, тёплой, предпраздничной суеты. И когда её пальцы легли на холодный металл последней вилки, она почувствовала — вот оно, настоящее возвращение домой. И вот, когда последняя тарелка заняла своё место, а бокалы наполнились игристым, они наконец опустились в уютной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечи в центре стола. Три стула мягко скрипнули, принимая их вес. Никита, Крис и Даня переглянулись — без улыбок, без тостов, просто встретившись взглядами в мягком свете гирлянд. В этом молчаливом моменте было всё: прошедшие трудности, облегчение от воссоединения и тихая радость от того, что они встретят этот Новый год именно так — вместе. И пока за окном медленно падал снег, они сидели за своим маленьким праздником, и этого было достаточно.

***

Джордан, в самом растрёпанном из всех возможных костюмов Деда Мороза, с накладной бородой, съехавшей набок, и бархатной шапкой, лихо сдвинутой на затылок, встречал большое семейство О’Деллов, веселя детей. Его громкий, раскатистый смех эхом разносился по прихожей, перекрывая весёлый гомон. Квартира Уила потихоньку заполнялась гостями, превращаясь в то самое место, каким была ещё до Никиты — шумный эпицентр кутежа, громкого смеха и калейдоскопа из людей. Воздух густел от смешения ароматов — хвои, кожи, дорогого парфюма и сладкого глинтвейна, томящегося в огромной кастрюле на кухне. Где-то звенели бокалы, взрывался взрыв хохота в ответ на очередную шутку, а из колонок лилась бодрящая, ритмичная музыка, задающая тон веселью. Джордан чувствовал себя на своём месте — там, где и должен был быть в этот момент. Он ощущал, как всё напряжение, все тяжёлые мысли покидают его, уступая место безудержному, искреннему веселью, которое разливалось по жилам тёплой волной. Уил смотрел на своих друзей — Седрик с невестой мило беседовали возле стола с закусками, Эрик на диване сидел со своей младшей дочкой, тихо шепча ей что-то на ушко, от чего девочка заливалась искренним детским смехом, Бреннан играл с сыном О’Делла в импровизированный хоккей, пытаясь устоять на ногах со своими костылями. Идиллическую картину нарушило лишь одно — карие жгучие глаза, прожигающие его с другого конца комнаты. Дилан стоял рядом с ёлкой, небрежно смакуя шампанское и поддерживая разговор с Комтуа, но его пристальный взгляд был устремлён только на Джордана. В этом взгляде читалось не просто любопытство — в нём была вызывающая уверенность, намёк на общую тайну и что-то ещё, от чего по спине Уила пробежали мурашки. Он постарался отвести взгляд, но было поздно — Дилан заметил его реакцию. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, но отчётливой улыбке, и он едва заметно кивнул, словно говоря: «Да, я здесь. И мы не закончили». Джордан почувствовал, как улыбка застыла на его лице. Шум вечеринки внезапно стал далеким, как будто кто-то вывернул регулятор громкости жизни. Он видел, как смеются его друзья, как мигают гирлянды, как пузырьки шампанского поднимаются в бокале у Дилана — но всё это превратилось в фон для того напряжённого молчания, что повисло между ними. Он машинально поправил съехавшую бороду Деда Мороза, чувствуя, как под маскарадным костюмом кожа покрывается мурашками. Этот взгляд был как физическое прикосновение — настойчивое, неотступное, напоминающее о тёплом песке Дубая и невысказанных обещаниях. Дилан медленно оторвался от косяка, на котором полулежал, и сделал несколько шагов в его сторону, плавно обходя гостей, словно акула, рассекающая воду. «Ну что, Санта» — его голос прозвучал низко и чуть хрипло, перекрывая общий гул — «Не найдётся в тёмном мешке подарка для старого знакомого?». Джордан чувствовал, как знакомое щемящее чувство подкрадывается к горлу. Лёгкий флирт, игра с огнём — это было так привычно, так просто. Всего пару месяцев назад он бы уже парировал шуткой, подмигнул, позволил бы Дилану приблизиться. И он поддался. Всего на секунду. «Боюсь, все подарки уже раскупили» — он позволил голосу стать томным, играючи разводя руками — «Но для тебя, пожалуй, могу сделать исключение». Удовлетворённая улыбка тронула губы Дилана. Он сделал ещё шаг, и теперь их разделяло всего полметра. «Всегда знал, что ты сентиментален» — прошептал он, и его взгляд скользнул по губам Джордана — «Помнишь ту ночь в баре? Когда ты рассказывал о своём первом хет-трике?». Воспоминание ударило с неожиданной силой. Тёплый ветер, пальмы, вкус соли на губах и этот пьянящий восторг от того, что кто-то слушает его с таким восхищением. «Конечно» - слегка ухмыльнулся Уил – «А еще я помню, как сделал тебя одной левой в теннис. Я был даже слегка разочарован». Он намеренно выдержал паузу, наслаждаясь мгновенным вспыхиванием досады в глазах Дилана. Джордан позволил себе заигрывающе прикусить губу, чувствуя, как адреналин щекочет нервы. Это было опасно. Это было привычно. «Всё же, я думал, что за такими громкими словами о победе «Трактора» над «Динамо» стоит что-то большее…» — нападающий отпил шампанское из бокала, не сводя глаз с Сикьюры, бросая вызов. Он видел, как тот напрягся, и внутренне торжествовал. Лёгкий флирт был его родной стихией, и он парил в ней с лёгкостью, отточенной годами. Дилан рассмеялся — низко, почти бархатно: «О, в этом можно не сомневаться. Просто я предпочитаю показывать, а не рассказывать». Его пальцы слегка коснулись края бокала Джордана: «Может, дашь шанс продемонстрировать?». Игра заходила на опасную территорию, и Джордан чувствовал это каждой клеткой. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными намёками и старыми обещаниями. Он видел себя со стороны — улыбающегося, расслабленного, ведущего эту опасную партию с мастерством, отточенным годами. «Шансы?» — Джордан наклонился чуть ближе, опустив голос до интимного шёпота — «Я обычно заставляю их зарабатывать». «А стоит ли это того?» — усмехнувшись, спрашивает Сикьюра, его взгляд скользит по лицу Джордана, выискивая слабые места. Уил задерживает дыхание на секунду, чувствуя, как знакомый жар разливается по жилам. Этот флирт — как опасный танец, где каждый шаг отточен годами практики. Он наклоняется ещё чуть ближе, так, что его шепот едва различим даже для Дилана. «Это всегда того стоило» — выдыхает он, и в его глазах вспыхивает тот самый огонёк, что когда-то заставлял сердца биться чаще — «Но цена выросла». Он отступает на шаг, разрывая напряжённую близость, но не отпуская взгляда. Его улыбка становится загадочной, оставляя пространство для догадок. «Может, попробуешь угадать, во сколько я сейчас оцениваю себя?» — Джордан делает глоток шампанского, наслаждаясь моментом. Он снова тот неукротимый игрок, для которого флирт — всего лишь ещё один вид спорта. Но где-то в глубине души уже звучит тихий упрёк — голос, который напомнит ему, что некоторые игры лучше не начинать.

***

По гостиной разливался громкий и искренний смех Крис, пока Никита, жестикулируя, рассказывал про их очередные приключения с Кучеровым ещё во времена молодёжки. Даня, сидя рядом с ней на диване, смотрел то на её сияющее лицо, то на увлечённого рассказом Гусева, и его сердце наполнялось тёплым, спокойным счастьем. В воздухе витал аромат мандаринов и хвои, а за окном медленно падал снег, добавляя уюта и без того тёплой атмосфере. «И представляешь» — Никита отхлёбывал шампанское — «… этот безумец решил, что сможет проехать на коньках по тонкому льду пруда возле общежития!». Крис, давясь от смеха, вытирала слёзы: «И? И что было дальше?». «А дальше» — Гусев с притворной серьёзностью развёл руками — «… наш герой оказался по пояс в ледяной воде, а мы с ребятами полчаса вытаскивали его, пытаясь не умереть от смеха. Больше он к тому пруду не подходил». Даня тихо рассмеялся, качая головой. Он смотрел, как Крис беззаботно хохочет, откинувшись на спинку дивана, и ловил себя на мысли, что ради этого момента, ради этого её смеха, он готов был ждать вечность. Он протянул руку и нежно коснулся её пальцев, и она, не переставая смеяться, сжала его ладонь в ответ. В этом простом жесте было всё — поддержка, понимание и безмолвное «я рядом». Никита, наблюдая за ними, улыбнулся. Он видел, как Пыленков смотрит на Крис — с таким обожанием и нежностью, что становилось ясно: все его переживания и тревоги остались в прошлом. И в этот миг Гусев понял, что лучшего завершения уходящего года и представить нельзя. Вскоре история была рассказана, смех постепенно стих, сменившись приятной усталостью. Из колонок тихо полилась медленная, лирическая мелодия — тот самый трэк, под который они всегда танцевали в больничной палате во время её реабилитации. Даня встретился с Крис взглядом, и в его глазах читался немой вопрос. Она улыбнулась, кивнула, и он, осторожно взяв её за руки, помог подняться с дивана. Они не стали уходить в центр комнаты, остались тут же, в пространстве между диваном и ёлкой. Она положила руки ему на плечи, он обнял её за талию, бережно принимая большую часть её веса на себя. Они медленно покачивались в такт музыке, не спуская друг с друга глаз. Это не был танец в привычном понимании — скорее, тихий ритуал, полный нежности и безмолвных обещаний. Он чувствовал, как она расслабляется в его объятиях, а она — как его сердце бьётся ровно и спокойно, словно найдя, наконец, свой ритм. Никита, наблюдая за ними с теплой улыбкой, отступил в тень, чтобы не мешать. Он взял телефон и, преодолев мимолетную нерешительность, написал: «Спасибо за носки. Серьёзно. Очень вовремя, замёрз вчера на утренней тренировке. И Крис вернулась. Всё в порядке». Ответ пришёл почти мгновенно: «Рад, что пригодились. И что Крис дома. Передавай ей привет». Затем добавилась вторая смс: «С наступающим, Никит». Никита смотрел на экран, и на душе у него стало светло и спокойно. Они с Кириллом прошли через слишком многое, чтобы вернуть прошлое, но этот простой, дружеский обмен словами значил больше, чем любые громкие примирения. Он стёр старую обиду, оставив лишь лёгкую, светлую грусть и понимание. «И тебя с наступающим, Кир» — отправил он и убрал телефон. Подняв голову, Гусев снова посмотрел на танцующих друзей. Крис положила голову на плечо Дане, а тот прижал щёку к её волосам. За окном, отражаясь в стёклах, вспыхнули первые новогодние фейерверки, окрашивая их силуэты в разноцветные блики. И Никита понял, что всё — и боль, и ошибки, и потери — в этот миг было прожито не зря. Он перевел взгляд на часы — до Нового года оставался час. Стрелки неспешно приближались к заветной отметке, словно давая всем последний шанс завершить важные дела уходящего года. Внезапно Никита подумал о Джордане. Тихое тепло разлилось по груди, когда он представил, как тот сейчас, наверное, заливисто смеется в своей шумной компании, жестикулируя и сияя той самой улыбкой, что способна осветить даже самую хмурую московскую ночь. «С Наступающим, родной» — прошептал он в пустоту, подняв бокал с остатками игристого в немом тосте. Ему не было грустно — напротив, он чувствовал себя умиротворенно и тепло, находясь в кругу друзей, окруженный приятной, почти семейной атмосферой. В комнате пахло хвоей, мандаринами и сладковатым ароматом только что заваренного чая. Гирлянды на елке переливались всеми цветами радуги, отбрасывая на стены причудливые блики, а из колонок тихо лилась нежная мелодия, завершающая музыкальную подборку вечера. Никита перевёл взгляд на друзей. Крис, заметив это, вытянула руку в приглашающем жесте, и в её глазах плясали озорные искорки — те самые, что всегда появлялись, когда она была по-настоящему счастлива. Гусев, ухмыльнувшись, поднялся со своего места. Он никогда не мог отказать своему родному Хвостику. Плавно, из заботливых рук Дани, она перекочевала в тёплые объятия Наставника. Её руки легли ему на плечи, его ладони мягко обхватили её талию, принимая на себя вес её тела с той самой бережной осторожностью, что рождается лишь из глубокой привязанности. Они медленно закружились в такт музыке, образуя идеальный дуэт — нежный и полный безмолвного понимания. Он вёл её с лёгкостью, помня каждое движение их давних, ещё добольничных танцев, а она доверчиво прильнула к нему, закрыв глаза. В этом танце не было страсти, какая витала между ней и Даней; это был танец-воспоминание, танец-благодарность, танец, в котором звучали все невысказанные слова поддержки, все ночи, проведённые у её больничной койки, и вся радость от того, что она снова здесь, в его объятиях, живая и не сломленная. Даня, отступив в тень, наблюдал за ними с улыбкой, в которой не было и тени ревности — лишь глубокая, безмятежная нежность. Он понимал, что стал свидетелем чего-то хрупкого и прекрасного — возрождения старой дружбы, прошедшей через огонь и выстоявшей. Музыка тихо лилась из колонок, окутывая комнату нежной мелодией. «Помню, как ты учил меня танцевать» — тихо произнесла Крис, подняв голову с его плеча и посмотрев прямо в глаза. В её зрачках отражались огоньки гирлянд, словно россыпь далёких звёзд. «Я тогда совсем неуправляемая была» — ухмыльнулась девушка, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок — «А ты… Ты как всегда, решительный, спокойный и твёрдо уверенный, что у меня всё получится…». Никита мягко улыбнулся, его ладонь чуть крепче прижала её спину: «Потому что это была ты, Хвостик. С тобой всегда всё получается. Просто иногда нужно… найти свой ритм». Соколова тихо рассмеялась: «Ох, Наставник. Ты слишком хорошего мнения обо мне. Признай, что порой я бываю просто невыносимой». Её пальцы слегка сжали ткань его свитера: «Вспомни тот случай с медузой. Или как я в первый день после выписки из больницы пыталась сама дойти до кухни и чуть не рухнула вместе со всеми твоими любимыми чашками». Никита покачал головой, продолжая мягко вращаться с ней в такт музыке: «Это не невыносимость. Это… упрямство. А без упрямства не бывает великих побед. И невероятных возвращений». Он посмотрел на неё с той самой теплотой, которая всегда заставляла её чувствовать себя защищённой: «И знаешь, я бы не променял твоё «упрямство» ни на какую другую покладистость на свете». Крис прижалась лбом к его плечу, и на мгновение ей показалось, что она снова та шестнадцатилетняя упрямая хоккеистка со своим пока что юным Наставником, для которых весь мир был огромной ледовой ареной, полной невозможных трюков и бесконечных возможностей.

***

Бреннан в очередной раз пропустил шайбу от сына Эрика в импровизированные ворота из двух тапочек, притворно развёл руками в драматическом жесте отчаяния. «О нет! Снова!» — воскликнул он, пока шестилетний Лукас ликовал, подпрыгивая на месте и размахивая клюшкой, словно только что забросил победную шайбу в финале Кубка Стэнли — «Ты слишком быстр для меня, чемпион! Мне нужна смена!». Мальчик, сияя от восторга, помчался к родителям, чтобы те засвидетельствовали его триумф. Бреннан, опираясь на костыли, смахнул воображаемый пот со лба и встретился взглядом с Эриком. Тот с другого конца комнаты поднял бокал в молчаливом тосте — благодарность за терпение и за то, что сделал его сына королём вечера. Менелл, без промедлений, подошел к другу. «На, подкрепись, старина» — Эрик протянул один бокал защитнику — «Выглядишь так, будто только что отыграл все три периода в меньшинстве». «С этим сорванцом — так оно и есть» — фыркнул Бреннан, но с благодарностью принял напиток — «У него чертовски хороший бросок. Думаю, лет через десять «Динамо» будет за него бороться». О’Делл по-доброму расхохотался, с отеческой гордостью смотря на сына, который уже приставал к своей старшей сестре, в попытках заставить ее встать на ворота. «Ну, если он унаследовал твоё упрямство, то точно пробьётся» — ухмыльнулся Бреннан, делая глоток пунша. Они стояли в приятном молчании, наблюдая за весельем. Эрик внимательно посмотрел на друга. «Знаешь, а ведь приятно видеть, как все находят своё место. У меня — вот это» — он кивнул в сторону семьи — «А у тебя? Никогда не думал о чём-то подобном?». Бреннан задумчиво провёл пальцем по краю бокала. «Думал» — ответил он просто — «Но, видимо, не судьба быть главным героем в чьей-то истории. Лучше уж оставаться тем, кто вовремя подаёт шайбу». «Эй, не говори так» — мягко пожурил его Эрик — «Иногда главные роли появляются, когда их совсем не ждёшь. Может, просто стоит перестать быть только пасующим и иногда пробовать бросать по воротам?». Бреннан усмехнулся, глядя на играющих детей: «Возможно. В новом году, может, и попробую». Эрик похлопал его по плечу: «Конечно, стоит. Смотри-ка, кажется, наш любвеобильный друг уже пытается воплотить твои планы в жизнь». О’Делл весело усмехнулся, а Бреннан обратил своё внимание туда, где стоял Джордан. Внезапно по всему его телу пробежал дикий ток, а гнев начал закипать где-то глубоко внутри. Уил стоял рядом с ёлкой, в интимном полумраке, создаваемом мерцающими гирляндами, и флиртовал с Диланом. Они стояли слишком близко, их позы были слишком расслабленными, а улыбки — слишком знающими. Дилан что-то шептал Джордану на ухо, и тот в ответ тихо смеялся, его рука небрежно лежала на рукаве костюма Дилана. Бреннан застыл, сжимая бокал так, что костяшки пальцев побелели. Все его тёплые мысли о «новых начинаниях» испарились, уступив место холодной ярости. Он видел, как Дилан скользнул взглядом по Джордану, и в этом взгляде читалось не просто мимолётное увлечение, а нечто более настойчивое и опасное. «Мелли?» — Эрик нахмурился, заметив резкую перемену в его позе. Но Бреннан уже не слушал. Он видел только одно: его лучший друг, который наконец-то начал обретать настоящее счастье, стоял в двух шагах от того, что могло это разрушить. И Дилан Сикьюра с его обманчивой улыбкой и хищными манерами был последним, кто должен был находиться рядом с Джорданом в такой момент. Особенно сегодня. Особенно когда в доме на соседней станции метро его ждал человек, который смотрел на него так, как никто другой. «Я сейчас вернусь» - слишком агрессивно поставив стаканчик с недопитым пуншем на стол, Бреннан резко отправился в сторону кухни, где скрылся Уил. Его шаги были тяжёлыми и отчётливыми, даже несмотря на костыли. Он прошёл через гостиную, не отвечая на веселые возгласы гостей, его взгляд был прикован к дверному проёму, за которым скрылся Джордан. Воздух вокруг, казалось, сгустился от его ярости. Распахнув дверь на кухню, он застал Джордана у раковины. Тот набирал воду в стакан, но по его напряжённой спине было видно — он чувствовал присутствие друга. «Мелли, привет» — Уил обернулся, попытавшись улыбнуться, но улыбка вышла натянутой — «Что-то случилось?». «Да, случилось» — голос Бреннана прозвучал низко и резко. Он закрыл дверь, отсекая шум вечеринки: «Весело проводишь время в компании Сикьюры, а?». Джордан отставил стакан: «Просто разговаривали. Расслабься». «Расслабиться?» — Бреннан фыркнул, с силой опираясь на костыли — «Джо, я не слепой. Я вижу, как он на тебя смотрит. И вижу, как ты отвечаешь ему. Ты вообще думаешь о том, что делаешь?». Уил отвёл взгляд: «Это просто безобидный флирт, Мелли. Ничего серьёзного». «Безобидный?» — Бреннан шагнул вперёд, его лицо исказилось от гнева — «А что, если бы Никита сейчас увидел этот «безобидный флирт»? Ты думаешь, ему понравилось бы это зрелище?». При упоминании имени Никиты Джордан вздрогнул, словно его окатили холодной водой. «На, держи вот» - Менелл бесцеремонно впихнул ему в руки какой-то красивый и увесистый сверток. «Что это?» - спросил Джордан, но вдруг его сердце замерло. Яркий синий стикер. Прямо посредине упаковки. «Это от Никиты. Он просил, чтобы я вручил тебе его ровно в полночь» - злостно произнес Бреннан - «Но я решил сделать это сейчас, пока ты, дурак, дров не наломал». Джордан взял сверток, и его пальцы дрогнули. Вся бравада, всё флиртующее настроение мгновенно улетучилось. Он смотрел на этот подарок, и ему казалось, что он держит в руках не просто коробку, а хрупкое доверие, которое он едва не разбил одним глупым поступком. «Еще никогда я так не ждал утра, как в этот раз… С Новым Годом, Джо!» - гласила надпись на стикере, выведенная белым маркером и его рукой. Каждая буква была выписана с особой тщательностью, будто Никита вкладывал в них не только чернила, но и тихую надежду. Бережно сорвав упаковку, Уил разворачивает подарок. Фотоаппарат с альбомом. И еще один стикер: «Для того, чтобы ты хранил самые ценные моменты рядом». Джордан чувствует, как в груди расползается приятное тепло, смывая остатки напряжения. Он открывает альбом, замирая в удивлении. Первая страница заполнена. Уил аккуратно проводит кончиками пальцев по фото: на нём оба хоккеиста в спальне Никиты, сонные, только проснувшиеся. Джордан радостно улыбается в камеру, пока Гусев, лишь смахнув пелену сна, еле открыв глаза, смотрит на него. По-особенному смотрит. Не с привычной сдержанностью, а с такой беззащитной нежностью, что у Джордана перехватывает дыхание. Он никогда не видел этого выражения на лице Никиты — возможно, тот и сам не подозревал, что его утренние мысли так откровенно читаются в глазах. Джордан медленно перелистывает страницу. Следующий снимок — его же рука, протягивающая Никите круассан за завтраком. Затем — они оба на кухне, Никита помешивает что-то в кастрюле, а Джордан, обняв его сзади, что-то шепчет ему на ухо. Кадр снят так близко, что видно, как от его слов по коже Никиты пробегают мурашки. Джордан стоял, прижав альбом к груди, и не мог сдержать дрожи в руках. Этот подарок был больше, чем просто вещь. Это была его жизнь — их жизнь — собранная по крупицам, сохранённая и подаренная ему, чтобы он никогда не сомневался. Он поднял голову и встретился взглядом с Бреннаном, всё ещё стоявшим в дверях. В его глазах не было ни злости, ни упрёка — только тихое понимание. «Всё ещё хочешь вернуться к тому флирту?» — мягко спросил Бреннан. Джордан лишь покачал головой, прижимая альбом ещё крепче. «Нет… Я… Я… Черт…» - Уил почувствовал, что не может устоять на месте от разрывающих внутри него чувств. «Я обещал только завтра…» - он проводит рукой по лицу, в попытках привести себя в чувства. «А тут… гости, моя вечеринка…» - Джордан беспомощно бегает глазами по гостиной, словно пытаясь найти ответ хоть на один свой вопрос. «Езжай, Джо. Пока не натворил делов, езжай и покажи ему, что ты ценишь» - развернувшись на костылях, Бреннан скрывается среди гостей. До Уила доносятся отголоски веселья, голос Комтуа, который, кажется, водрузил на себя роль главного заводилы. И тут, будто очнувшись, Джордан быстро бежит в коридор, наспех одевается и, схватив сверток, покидает квартиру.

***

«Никит, а ты точно не пойдешь с нами?» — Крис смотрела на него с легкой тревогой, замечая, как его взгляд снова и снова возвращается к окну, за которым уже вовсю полыхали первые, еще робкие фейерверки. Они с Даней стояли в коридоре, уже одетые, с безумной идеей встретить Новый Год на улице, под шумные фейерверки и счастливые поздравления. «Нет, вы идите» — Гусев мягко улыбнулся, чтобы развеять ее беспокойство — «Мне нужно кое-что здесь доделать. Да и вид отсюда ничуть не хуже». Он кивнул в сторону большого окна, в котором, как в зеркале, отражалась вся уютная комната вместе с их счастливыми лицами. Она хотела было настаивать, но, встретившись с его спокойным, твердым взглядом, лишь кивнула: «Хорошо. Мы ненадолго». Когда дверь закрылась за ними, в квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и приглушёнными заоконными взрывами фейерверков. Никита остался один, но одиночество это было особенным — наполненным теплом недавнего веселья и сладким предвкушением того, что ждало его впереди. Он подошёл к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как в ночном небе расцветают огненные цветы. Где-то там Джордан праздновал с друзьями. Никита представил, как тот, наверное, заливисто смеётся, жестикулирует, сияет своей заразительной энергией. И он знал — завтра утром эта энергия будет принадлежать ему. «С новым годом, Джо» — снова прошептал он, и на его губах появилась безмятежная улыбка. Он отошёл от окна и принялся наводить порядок в комнате. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными. Он собирал пустые бокалы, относил их на кухню, вытирал стол. В этой тихой работе было что-то медитативное, подводящее итог уходящему году. Когда он уже загрузил посудомоечную машину, наполняя тишину на кухне ровным гудением техники, в дверь внезапно позвонили. Звонок прозвучал настойчиво и нетерпеливо, словно кто-то торопился успеть до полуночи. «Кажется, соседи решили поздравить» — хмыкнул Никита, направляясь в коридор. Даже не глядя в глазок, он открывает дверь и не верит своим глазам. На пороге стоит запыхавшийся и растрёпанный Уил, в самом дурацком костюме Деда Мороза из всех, которые он видел. Бархатная шапка съехала на затылок, накладная борода висит на одной резинке, а белые брови частично стёрлись, оставив размазанные следы. Его грудь тяжело вздымается, щёки горят от мороза и бега, а в распахнутых глазах — смесь надежды и неуверенности. «Я успел, Никки. С Наступающим!» — неуверенно улыбнувшись, произносит Джордан, и его дыхание вырывается облачком пара в тёплом подъезде. Гусев не сдерживается. Он втаскивает его в свою квартиру, за стены, где пахнет хвоей и мандаринами, и впивается в его губы горячим, жадным поцелуем, в котором — вся тоска вечера, все невысказанные слова и облегчение от того, что он здесь. Прямо сейчас. Вместо обещанного утра. «Почему?..» - срывается вопрос с губ Никиты, пока он прижимается своим лбом ко лбу Джордана, ощущая невесомое дыхание на своей щеке. Его пальцы впиваются в толстый бархат костюма, не желая отпускать ни на миллиметр. Джордан медленно выдыхает, и его руки поднимаются, чтобы коснуться лица Никиты. Пальцы Уила нежно скользят по скулам, вискам, запутываются в прядях волос, как будто он стремится запомнить каждую черту, каждый изгиб. Он делает небольшую паузу, собираясь с мыслями, и шепчет почти неслышно: «Я получил твой подарок. И я... я не мог ждать до утра. Потому что первый момент нового года... он должен быть нашим». Никита лишь улыбается — тёплой, безмятежной улыбкой, в которой тает последняя тень одиночества. Он коротко целует его, ощущая на своих губах сладкий привкус шампанского и зимней свежести, и тянет его в гостиную, где огни гирлянд отражаются в тёмных окнах, создавая иллюзию звёздного неба внутри комнаты. Он подводит Джордана к дивану, усаживает и, не отпуская его рук, опускается рядом. Тут же перед Уилом будто по щелчку пальцев материализуется тарелка, а Никита накладывает ему еды, его движения плавные и уверенные, будто он тысячу раз повторял этот ритуал. Джордан уже тянется вилкой к салатнице, когда Гусев мягко отодвигает ее, произнося: «Ты это не будешь. Слишком…». Он задумывается, в поисках подходящих слов, его взгляд скользит по растерянному лицу Джордана. А затем, усмехнувшись, продолжает: «Слишком русское для твоего канадского желудка. Не хочу, чтобы твой первый день нового года начался с пищевого расстройства». Джордан фыркает, но позволяет Никите наложить ему куриного филе с картошкой — то самое блюдо, которое он как-то признался, что любит. «Ты так заботишься о моём желудке, а о сердце не думаешь?» — игриво поднимает он бровь — «Я мог бы обидеться, что ты мои кулинарные предпочтения не уважаешь». «О, я как раз очень уважаю твоё здоровье» — парирует Никита, ставя перед ним тарелку — «И не только желудок. Поэтому — ешь это. А салат…». Он с лёгкой насмешкой пододвигает салатницу к себе: «…это для тех, у кого многолетняя тренировка. Как у меня». Они сидят в тишине, нарушаемой лишь мерцанием гирлянд и звуками вилки Джордана. И в этом простом моменте — в заботе, в лёгком подтрунивании, в тёплом плече, касающемся плеча, — ощущается что-то большее, чем просто ужин. Наевшись, Джордан откидывается на спинку дивана с довольным вздохом, а Никита удобно устраивается на его груди, чувствуя его тёплую руку на своем плече. В комнате царит умиротворённая тишина, нарушаемая лишь мерцанием гирлянд и ровным дыханием. «А где Хвостик?» — словно опомнившись, спрашивает Уил, его пальцы лениво перебирают пряди волос Никиты. Гусев тихо смеётся, его щека прижата к груди Джордана, и он чувствует вибрацию его голоса: «Ушла с Пылей встречать год на улице. Говорила, хочет почувствовать настоящую новогоднюю магию — мороз, фейерверки, толпу...». Джордан хмыкает, представляя их — Крис, упрямо пробивающуюся через толпу на костылях, и Пыленкова, который наверняка пытается оградить её от давки, словно рыцарь перед турниром. «А мы...» — его рука нежно сжимает плечо Никиты — «...нашли свою магию здесь». Никита поднимает голову, его глаза встречаются с глазами Джордана. В них отражаются огоньки гирлянд и что-то ещё — тихое, безграничное счастье. «Самую лучшую» — соглашается он и снова опускает голову на грудь Джордана, закрывая глаза. Тишину гостиной прерывают первые залпы фейерверков, словно невидимый дирижёр дал сигнал к началу новогодней симфонии. Уил подрывается с места, заставляя Никиту подняться с него. «Ну же, Никки, идём» — Джордан уже скрывается в темноте коридора, его голос звучит взволнованно и торопливо. А Никите остаётся лишь с недовольным (больше для вида) вздохом подхватить тапочки нападающего с пледом и идти за ним. Джордан уже в нетерпении ждал его на кухонном балконе, сжимая два бокала с шампанским, которое он успел налить по дороге. Часы на кухне отчетливо показали 12 ночи, а значит, новый год наступил. Воздух был морозным и свежим, а небо над Москвой разрывали тысячами огней салюты, окрашивая всё вокруг в фантастические цвета. «С Новым Годом, Никки» — произносит Джордан, стоя на фоне окна, за которым взрываются салюты. Его лицо освещено вспышками розового, синего и золотого, а в глазах пляшут отражения праздничного огня. Никита молча протягивает ему тапочки и накидывает плед на плечи, прежде чем принять свой бокал. Их пальцы соприкасаются, и это прикосновение кажется тёплым островком в ледяном воздухе. «С Новым Счастьем, Джо», — отвечает он, и его голос звучит непривычно тихо и серьёзно. Они чокаются, и звон бокалов сливается с грохотом фейерверков, словно становясь частью всеобщего ликования. Джордан делает глоток, но не отводит взгляда от Никиты. «Знаешь» — говорит он, и его дыхание превращается в маленькое облачко пара — «… я сейчас понял одну вещь». Никита поднимает бровь, вопросительно глядя на него. «Все эти фейерверки...» — Джордан обводит рукой освещённое небо — «… они меркнут по сравнению с тем, как ты на меня смотришь». Никита тихо рассмеялся, прижимаясь к нападающему, пока тот укрывает пледом их обоих. Они устраиваются на мягком диванчике на балконе, согревая друг друга крепкими объятиями. «Спасибо за подарок, Никки» - целуя того в щеку, произносит Джордан. Его губы, холодные от шампанского, оставляют на коже Никиты мгновенное, но приятное жжение. «Ты не против сделать снимок?» - спрашивает он, уже доставая из кармана костюма тот самый фотоаппарат. Никита смотрит на него с мягкой улыбкой, в его глазах отражаются вспышки салютов. «Только если ты не заставишь меня снова танцевать хулу» — шутит он, но кивает. Джордан протягивает руку с фотоаппаратом, стараясь поймать в кадр их лица, освещённые не только гирляндами с балкона, но и разноцветными всполохами с неба. Никита прижимается к нему ещё ближе, чувствуя, как под пледом их тела создают собственное, ни на что не похожее тепло. Вспышка на мгновение освещает их счастливые, немного уставшие лица. На снимке они получатся размытыми — два силуэта в огнях, укутанные в плед, с бокалами в руках. Но в этой нечёткости будет вся суть момента — спонтанность, радость и та лёгкая небрежность, которая бывает только в самые настоящие, неподдельные мгновения. Джордан опускает фотоаппарат и смотрит на только что напечатанный снимок. «Вот он» — говорит он тихо — «… наш первый общий миг в новом году. И он идеален». Никита наблюдает, как Джордан бережно, почти с благоговением, клеит этот снимок на страницу того самого альбома. Его пальцы аккуратно разглаживают Polaroid, будто это не просто фотобумага, а хрупкий лист старой рукописи. «У меня тоже кое-что есть для тебя» — признаётся Уил, всё ещё рассматривая получившееся фото, где их счастливые лица сливаются с огнями фейерверков. Он засовывает руку в другой карман своего нелепого костюма и достаёт небольшой, увесистый свёрток, завёрнутый в тёмно-синюю бумагу с серебристыми звёздами. «Я не мастер красивых слов, как ты» — он протягивает подарок Никите, и в его глазах читается смесь надежды и лёгкого смущения — «И не могу подарить тебе целый альбом воспоминаний... по крайней мере, пока. Но это... это часть меня. Та, которую я хочу, чтобы ты хранил». Никита разворачивает бумагу. Внутри лежит старый, слегка потёртый жетон с логотипом «Los Angeles Kings». На обратной стороне выгравирована дата и имя: «J. Weal. First NHL game». «Это мой первый жетон в лиге» — тихо говорит Джордан, пока Никита проводит пальцем по гравировке — «Я носил его с собой в каждом матче. Как талисман. Как напоминание, откуда я начал». Он делает паузу, сглотнув. Никита сжимает жетон в ладони, ощущая холод металла, постепенно согреваемый теплом его руки. Этот маленький кусочек металла вдруг кажется тяжелее любого трофея — в нём вес всей карьеры Джордана, всех его побед и поражений, всего пути, который привёл его сюда, в эту квартиру, на этот балкон, в эти объятия. «Джо...» — голос Никиты дрогнул. Он поднимает взгляд, и в его глазах стоит та самая влажность, что бывает только от переполняющих душу чувств: «Я... я не знаю, что сказать». «Ничего не говори» — Джордан прикасается к его щеке, смахивая подступившую влагу большим пальцем — «Просто... носи его. И знай, что часть меня всегда будет с тобой. Даже когда мы далеко друг от друга». Они сидят, прижавшись друг к другу, под уютным пледом, а в небе над Москвой продолжается феерия. Но для них сейчас существует только этот балкон, только этот жетон, зажатый в руке Никиты, и только это молчаливое понимание, что их жизни отныне переплетены не просто чувствами, а самой историей друг друга.