Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Даня с Крис медленно продвигались к толпе, которая запускала салюты. Девушка была задумчивой, явно погружённой в свои мысли. Она не обращала внимания на яркие фейерверки, раскрашивающие небо в алые и золотые всполохи, на разноцветные хлопушки, осыпавшие всё вокруг конфетти, и на красиво падающий первый снег нового года, который кружился в свете фонарей, словно миллионы крошечных бриллиантов. «Крис» — мягко позвал её Пыленков, его пальцы нежно сжали её руку, чувствуя её необычную отстранённость. Соколова вздрогнула и вопросительно посмотрела на него, будто возвращаясь из далёкого путешествия. «Ты чего?» — остановившись возле фонаря, чьё теплое свечение создавало интимный круг в морозном воздухе, спрашивает её Даня. Его взгляд был полон заботы и лёгкого беспокойства. «Да ничего» — меланхолично отзывается девушка, старательно вырисовывая улыбку на своём лице. Но улыбка эта была кривой, натянутой, словно маска, за которой скрывалась тень грусти. Она отвела взгляд, наблюдая, как вдали смеётся молодая пара, обнимаясь под падающим снегом. «И всё-таки твои мысли сейчас далеко» — тихо произнёс Даня, его пальцы с нежностью поправляли складки её шарфа, словно пытаясь привести в порядок и её смятенные чувства. Он чувствовал лёгкую дрожь в её плечах, ощущал, как она не до конца здесь, в этом сверкающем зимнем празднике. Медленно, давая ей возможность отстраниться, если захочет, он притянул её ближе, заключая в объятия, ставшие за эти месяцы её самым надёжным убежищем. Он уткнулся лицом в её волосы, вдохнул знакомый цветочный аромат, такой же нежный и стойкий, как и она сама. Этот запах стал для него синонимом дома, того хрупкого счастья, которое они с таким трудом собирали по крупицам. «Я…» — голос Крис прозвучал приглушённо, прорываясь сквозь ткань его куртки. Она замолчала, сжав пальцами складки его одежды, будто ища опоры. «Ты?..» — мягко подтолкнул Даня, его губы коснулись её виска в лёгком, воздушном поцелуе. Он не мог остановиться — её близость была наркотиком после долгой мучительной ломки разлуки. Каждое прикосновение, каждый вздох казались чудом. Разум всё ещё отказывался верить, что она здесь, с ним, что её смех снова звучит в его жизни, а не в болезненных воспоминаниях. «Наставник…» — наконец выдохнула она, и в её голосе послышалась нота вины — «Он явно хотел провести этот день иначе… В немного иной компании…». Она оторвала лицо от его плеча, её глаза, полные тревоги, встретились с его взглядом: «Мы оставили его одного, Дань. В пустой квартире. В самый главный праздник. А он… он ведь столько для меня сделал. Я чувствую себя ужасно». Пыленков внимательно выслушал её, его большие ладони нежно лежали на её спине, согревая сквозь толстую ткань пальто. «Знаешь» — начал он, тщательно подбирая слова — «… я тоже сначала подумал об этом. Но потом посмотрел на него, когда мы уходили. Он был… спокоен. Нет, больше — умиротворён. Как будто именно так всё и должно было случиться». Он поймал её взгляд, стараясь донести до неё свою уверенность. «Никита не тот человек, кто будет молча страдать, если ему плохо. Он бы нашёл способ быть с нами, если бы хотел. А если он остался… Может, ему нужна была эта тишина? Или…» — в глазах Дани мелькнула понимающая улыбка — …может, он ждал кого-то другого?». Крис задумалась, и тень беспокойства на её лице понемногу стала рассеиваться, уступая место лёгкому удивлению: «Ты думаешь?..». «Я думаю, что нам не стоит брать на себя вину за чужой выбор» — твёрдо сказал Даня — «Наш долг — быть счастливыми. Здесь и сейчас. Ради себя, ради него, ради всех, кто за нас болел. И знаешь что?». Он снова привлёк её к себе, и на этот раз её объятия стали ответными, тёплыми и уверенными: «Я думаю, он именно этого нам и желает. Так давай не будем его подводить». Крис улыбнулась, и это была настоящая, искренняя улыбка, наконец-то растопившая лёд беспокойства в её глазах. «Наверное, ты прав» — покорно согласилась она, позволяя его словам успокоить свою измученную совесть. «Просто я слишком переживаю за него» — вздохнула девушка, но теперь в её голосе слышалась не тяжёлая ноша, а лёгкая, почти невесомая грусть. «Это совершенно нормально — переживать за тех, кто нам дорог» — Даня снова поцеловал её, но в этот раз его губы нежно «клюнули» её в щёку, вызывая у неё непроизвольную улыбку — «Это значит, что у тебя большое сердце. Но не позволяй заботе о других заставить тебя забыть о собственном счастье». Он взял её за руку, и его пальцы переплелись с её пальцами в тёплой варежке. «А знаешь, что сейчас сделает Никиту по-настоящему счастливым?» — Даня подмигнул ей, в его глазах заплясали озорные искорки — «Если он узнает, что мы тут, под самым что ни на есть новогодним небом, наконец-то перестали грустить и начали веселиться. Так что...». Он не договорил, а вместо этого, без лишнего предупреждения, резко и ловко подхватил её на руки. Крис вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею, пока он, смеясь, рванул в сторону самой густой толпы. Её костыли, оставшиеся где-то позади, теперь казались такой далёкой и ненужной подробностью. Вокруг них взмывали в небо римские свечи, рассыпаясь над головами ослепительным дождём из искр. Грохот салютов сливался с общим гулом ликующих голосов, а под ногами хрустел снег, вытоптанный в бесшабашной пляске. «Даня!» — её возмущённый возглас потонул во всеобщем веселье, но в нём уже не было тревоги — только заразительный, безудержный смех, который она так долго хранила где-то глубоко внутри. Он кружил её на руках, и мир вокруг превратился в калейдоскоп из огней, счастливых лиц и падающего снега. В этот момент не было ни прошлых травм, ни будущих тревог — только настоящее, сияющее и совершенное в своей простоте. И она наконец позволила себе раствориться в нём полностью, доверчиво прижимаясь к его плечу, пока они, запыхавшиеся и счастливые, не замерли в центре этого праздника, глядя, как новогоднее небо полыхает для них одних. Даня нежно опустил её на ноги, продолжая крепко придерживать за талию, чтобы она могла полностью доверить ему своё равновесие. В небо взмыла очередная гирлянда салюта, рассыпаясь тысячами искр, и они отразились в её глазах — тёплых, живых, сияющих неподдельным счастьем. Он не мог оторвать взгляда, вглядываясь в них с почти болезненной интенсивностью, словно проверяя, не мираж ли это, не игра ли его измученного разлукой воображения. «Я здесь, Дань» — словно прочитав его мысли, тихо произнесла Крис. Её ладони мягко прикоснулись к его щекам, холодным от мороза: «С тобой…». Это простое утверждение, произнесённое её голосом, тем самым, что снился ему ночами, развеяло последние тени сомнений. Пыленков будто проснулся после долгого тяжёлого сна, сгоняя морок с глаз, и взгляд его стал ясным, осмысленным, жадно впитывающим каждую чёрточку её лица. В голове проносился вихрь из несказанных слов, месяцев накопленной тоски, боли и страха. Он хотел рассказать ей всё — о пустоте, что разъедала его изнутри на каждой тренировке, о том, как шайба летела мимо ворот, потому что его мысли были за океаном, о том, как сердце сжималось в ледяной комок каждый раз, когда он вспоминал её бледное лицо на больничной койке. Но всё это, вся эта буря эмоций, нашла свой выход в трёх простых, самых важных словах. «Я люблю тебя» — просто признался Даня, и в этой простоте была вся гамма пережитых чувств — и отчаяние, и надежда, и бесконечная, выстраданная нежность. Крис не ответила сразу. Она смотрела на него, и по её лицу медленно текли слёзы, но это были слёзы облегчения и счастья. Она потянулась к нему, и их лбы снова соприкоснулись, создавая свой собственный, невидимый миру мир. «Я знаю» — прошептала она, и её дыхание смешалось с его — «И я тоже. Очень». И тогда Крис прикоснулась к его губам в легком, почти невесомом, но бесконечно чувственном поцелуе. В нём не было страсти — лишь безграничная нежность, облегчение и та глубокая, молчаливая радость, что рождается только тогда, когда душа, наконец, возвращается домой. Даня счастливо усмехнулся сквозь поцелуй, его сердце заходилось в слишком ускоренном ритме, словно вторя своими ударами хозяину: «Люблю… Люблю… Люблю…». Он притянул её ближе, ощущая, как её тело полностью расслабляется в его объятиях, и в этот миг понял: всё, что он пережил — боль, страх, отчаяние, — было ничтожной платой за это мгновение. За право держать её вот так, знать, что она с ним, и чувствовать, как её любовь залечивает каждую, даже самую маленькую, трещинку в его душе. «У меня кое-что есть для тебя» — вдруг признался хоккеист, его голос прозвучал тихо, но отчётливо, перекрывая отдалённый гул праздника. Он замер на мгновение, словно собираясь с духом, прежде чем вытащить что-то из внутреннего кармана своей куртки. В его глазах плясали отблески фейерверков, смешиваясь с лёгким нервным блеском. «Вообще-то я планировал послать подарок тебе в больницу» — он потупил взгляд, с лёгкой неловкостью перебирая в пальцах маленькую коробочку — «… но Никита так упорно настаивал на том, чтобы я не делал этого… Теперь я понял почему». Даня слегка усмехнулся, и в этой улыбке была безмерная благодарность другу, который оказался мудрее его. Он протянул коробочку девушке. Затаив дыхание, Крис бережно взяла её в руки. Её пальцы, замерзшие в тонких перчатках, на мгновение сомкнулись на упаковке, ощущая под бумагой твёрдую форму. Затем, движением почти инстинктивным, она более небрежно разорвала упаковку, и крышка коробки отскочила, открывая взгляду её содержимое. На синем бархате, мягко поблёскивая в отражённом свете, лежала цепочка из белого золота с тонкой, изящной фигуркой звезды. Она была одновременно простой и удивительно красивой. Крис зачарованно смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова, пока Пыленков, неловко откашлявшись, продолжил, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций: «На самом деле мне помог Гусь. Он рассказал мне о твоей мечте… Нет, не мечте, а цели — сиять ярче любой звезды, быть самой мастеровитой, самой классной хоккеисткой. И про то, что это было твоё первое прозвище в профессиональном спорте». Он замолчал, чтобы перевести дух, его взгляд был прикован к её лицу, пытаясь уловить каждую эмоцию: «Но я узнал тебя гораздо позже этого, я не застал тебя юной спортсменкой в начале твоего пути. Однако, я знаю тебя такую — упрямую, идущую к своей цели, несгибаемую и несдающуюся. Яркую, такую же, как полярная звезда». Он сделал шаг вперёд, и его пальцы осторожно коснулись цепочки: «Эта звёздочка… Я хочу, чтобы она напоминала тебе не о прошлом, а о будущем. О том, что ты не перестала сиять. Ты просто… взяла паузу. А теперь возвращаешься. И я верю, что твой свет станет только ярче. Потому что я буду рядом, чтобы поддерживать его». Крис наконец подняла на него глаза, и в них стояли слёзы, но на её губах сияла самая яркая и счастливая улыбка, которую он когда-либо видел. «Поможешь мне её надеть? Чуть позже, когда мы вернёмся домой?» — попросила она тихим, сдавленным от счастья голосом, и в её глазах плескалось столько нежности, что у Дани перехватило дыхание. «Конечно» — с глубоким облегчением выдохнул Пыленков, разжимая пальцы, которые сами собой сжались от волнения. В этот момент сзади раздался взрывной лай собаки, и какой-то мужчина, смешно поскальзываясь на утоптанном снегу, пустился вдогонку за удирающим псом. А небо над ними всё так же разрывали на части ослепительные всполохи, окрашивая всё вокруг в синие, алые и золотые тона. И тут Крис хитро ухмыльнулась, и в уголках её глаз собрались знакомые веснушки-лучики. «У меня вообще-то тоже есть кое-что для тебя» — произнесла она, делая вид, что роется в кармане своего пальто. Её движения были нарочито медленными, театральными, заставляя его сердце замирать в предвкушении. Наконец она извлекла небольшой, плоский свёрток, завёрнутый в бумагу с рисунком — крошечными хоккейными клюшками и шайбами. «Это не так романтично и с глубоким смыслом, как твой подарок» — предупредила она, протягивая его ему — «Но когда я увидела это, я сразу подумала о тебе». Даня с любопытством развернул бумагу. На его ладони лежал брелок в виде ярко-красного свистка, но не простого, а того, что используют тренеры. А на его металлической стороне была выгравирована одна-единственная фраза: «Мой главный критик и моя самая большая опора». Он смотрел на брелок, и его лицо озарила такая тёплая, радостная улыбка, что Крис почувствовала, как у неё внутри всё тает. «Чтобы ты всегда мог дать мне сигнал, если я вдруг начну делать что-то не так» — пояснила она, слегка смущаясь — «И чтобы помнил… что даже когда ты ошибаешься или указываешь на мои ошибки, ты — та самая опора, которая не даёт мне упасть». Даня сжал брелок в кулаке, словно это был самый ценный трофей в его жизни. «Это идеально» — его голос дрогнул — «Это… даже лучше, чем шайба, забитая в пустые ворота «Спартака»». Они снова засмеялись, и их смех потонул в новогоднем грохоте, став его маленькой, но самой важной частью. В этом обмене подарками, простыми, но такими личными, было больше любви, чем в самых громких клятвах.

***

Куранты пробили полночь, оглушительный бой, казалось, встряхнул сам воздух, смешавшись с всеобщим ликованием. Дилан в этот момент отделился от шумной группы и направился к Бреннану, который стоял чуть поодаль, прислонившись к косяку и с задумчивым видом потягивая шампанское. Менелл, погружённый в свои размышления о том, как, вероятно, в данный момент счастлив его лучший друг, отмечающий новый год в желанной компании, не сразу заметил приближение. А потому, когда Сикьюра заговорил, он вздрогнул, и золотистая жидкость из бокала плеснулась на паркет. «Мелли? Ты не видел Джордана?» — спросил нападающий, растягивая губы в широкой, дружелюбной улыбке. Но за этой безупречной маской Бреннан, годами учившийся читать людей на льду и за его пределами, ясно увидел другое — острый, нетерпеливый интерес, почти хищный азарт охотника, учуявшего добычу. «Он ушёл» — парировал Бреннан, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и небрежно. Он поставил бокал на ближайшую тумбу, чувствуя, как по спине пробегают мурашки: «Сказал, что у него срочные дела». Бровь Дилана поползла вверх с крайним удивлением. «В новогоднюю ночь? Какие такие дела могут быть у нашего главного весельчака? Неужто появилась компания получше нашей?» — его взгляд скользнул по лицам гостей, будто оценивая их. «Личные» — коротко бросил Менелл, скрестив руки на груди. Поза выдавала его желание закрыться, прекратить этот разговор. Он видел, как взгляд Дилана загорается любопытством, смешанным с досадой. Этот человек не привык, чтобы его игнорировали, а Уил своим исчезновением нанёс удар по его самолюбию. «Понимаю…» — Сикьюра сделал глоток из своего бокала, не сводя с Бреннана глаз — «Жаль. А я надеялся, мы наверстаем упущенное. Всё-таки не каждый день выпадает шанс встретить Новый год в одной компании с таким… талантливым игроком». В его словах прозвучал намёк, от которого Менелла передёрнуло. Он понял, что Дилан не отступит. И это заставило его внутренне сжаться. Ему нужно было защитить Джордана, даже от самого себя. «У каждого свои приоритеты» — голос Бреннана прозвучал твёрже, чем он планировал. Он выпрямился, намеренно занимая больше пространства: «И сейчас его приоритеты явно лежат за пределами этой вечеринки». Дилан медленно провёл языком по внутренней стороне зуба, его улыбка не дрогнула, но в глазах погасли последние проблески искусственного дружелюбия. «Жаль» — повторил он, и в этом слове прозвучала уже неподдельная горечь — «А я думал, мы сможем... возобновить наше знакомство. В более подходящей обстановке». Бреннан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил, как Джордан рассказывал ему о своих сомнениях, о том страхе, что он недостаточно хорош для чего-то настоящего. И этот человек, с его ядовитой уверенностью, был воплощением всех тех старых демонов. «Знаешь, Дилан» — Менелл сделал шаг вперёд, его голос опустился до опасного, почти интимного шёпота, предназначенного только для двоих — «… некоторые знакомства лучше оставить в прошлом. Особенно если в настоящем появилось что-то... ценнее». Он не стал уточнять, что именно он имел в виду. Пусть догадывается. Пусть ревнует. Пусть смотрит на закрытую дверь, за которой его лучший друг обрёл наконец то, чего так долго боялся хотеть. Сикьюра замер, и на его лице впервые появилось не притворное, а настоящее раздражение. Он понял, что проиграл этот раунд, даже не вступив в бой. «Понятно» — он отпил последний глоток шампанского и поставил бокал рядом с бокалом защитника — «Что ж... передай Джордану, что я спрашивал о нем. С Новым годом, Мелли». Он развернулся и ушёл обратно в толпу, но Бреннан видел, как напряжена его спина. Угроза, пусть и отступившая, никуда не делась. Она просто затаилась, чтобы проявиться в другой раз. А пока Менелл с облегчением вздохнул и потянулся за своим бокалом. Его работа на сегодня была сделана. Бреннан смотрел ему вслед, пока тот не растворился в толпе гостей. Напряжение медленно покидало его тело, сменившись горьковатым осадком. Он понимал — Дилан не тот человек, кто отступит после одной неудачи. Эта история не закончена. С грохотом в небе раздался очередной залп салюта, окрасив комнату в багровые тона. Бреннан вздрогнул, и его взгляд упал на забытый бокал Дилана, стоящий рядом с его собственным. Два пустых сосуда, немые свидетели короткого, но напряжённого противостояния. Он взял оба бокала и отнёс их на кухню, к груде грязной посуды. Вода, смывая остатки шампанского, казалась ему символичным жестом — попыткой смыть и неприятный осадок от этой встречи. «Всё в порядке?» — раздался рядом голос Эрика. О’Делл смотрел на него с лёгкой обеспокоенностью, держа на руках спящую на плече дочь. «Да» — Бреннан вытер руки полотенцем — «Просто… новогодние духи прошлого заглянули на огонёк». Эрик кивнул, не продолжая дальше расспрашивать. «Держись, Мелли. Новый год — новые правила игры» - похлопав его по плечу, тихо произнес нападающий. «Надеюсь» — тихо ответил Бреннан. Он снова посмотрел в сторону прихожей, туда, где всего час назад стоял Джордан. Теперь он был почти уверен — его друг сделал правильный выбор. А что касается Дилана Сикьюры… Что ж, если тот решит продолжить игру, он, Бреннан Менелл, будет готов к следующему периоду. Ведь защищать своих — это его главная задача не только на льду, но и за его пределами. Чуть позже, когда основная волна веселья схлынула и гости начали расходиться, Бреннан уединился в тихом углу гостиной. В его руках лежал небольшой, но удивительно тяжёлый свёрток, перевязанный простой бечёвкой — подарок от Джордана. Он развязал верёвку с почти церемониальной медлительностью. Под бумагой оказалась деревянная шкатулка ручной работы, на крышке которой был выжжен логотип «Динамо» и даты их первого совместного сезона в клубе. Внутри, на мягком бархате, лежали две вещи. Первая — старый, потёртый свитер Бреннана из того первого сезона, тот самый, который он когда-то подарил Джордану в их первую же дружескую ссору, сказав: «Носи, чтобы не забывал, кто здесь главный по силовым». Свитер был аккуратно вычищен и сложен, а на груди кто-то — и Бреннан не сомневался, что это был Джо — пришил шеврон «Динамо», команды, где они впервые встретились. Соединение двух историй, двух начал. Вторым предметом был ключ. К обычному брелоку была прикреплена записка, наспех начертанная знакомым размашистым почерком: «Недавно ты потерял ключ от моей квартиры. Растяпа. Просто помни: мой дом — всегда твой дом. С Новым годом, старина. Твой Джо». Именно это — не сам ключ, а слово «дом», написанное с такой простой и безоговорочной уверенностью, — пронзило Бреннана насквозь. Он сжал холодный металл в ладони, чувствуя, как по щеке скатывается предательски горячая капля. Он смахнул её быстрым, почти сердитым движением, оглядываясь, не видел ли кто. Он всегда был скалой. Тем, на кого можно опереться. Тем, кто держит оборону и не показывает слабости. А этот безалаберный, шумный канадец одним дурацким подарком сумел обойти все его защиты и дотянуться до самого сердца, до того одинокого мальчишки, который когда-то приехал в чужую страну и годами строил стены, чтобы чувствовать себя в безопасности. «Чёртов сентиментальный идиот» — прошептал Бреннан, но в его голосе не было ни капли злости. Была лишь бесконечная, оглушительная благодарность. Он закрыл шкатулку, на мгновение прижал её к груди, а затем спрятал во внутренний карман пиджака, поближе к сердцу. Он обратил внимание на записку, дочитав последнюю ее часть: «P.S. Возможно, я уговорю Никки сделать дубликат ключей от его квартиры для тебя. А если не уговорю, то сделаю его сам». Бреннан рассмеялся. Завтра он будет ворчать. Завтра он скажет Джордану, что это самый бесполезный подарок в мире. Но сейчас, в тишине уходящей ночи, он просто сидел и чувствовал, как внутри него тает последняя льдинка одиночества. Потому что у него есть дом. И друг, который считает его своим домом.

***

Никита складывал блюда в холодильник, расставляя контейнеры с почти математической точностью, но его движения были лишены обычной сосредоточенности. Внутри всё пело и трепетало, как первый луч солнца на утреннем льду. А виной всему был Джордан, который исправно сновал между гостиной и кухней, собирая со столов пустые тарелки и бокалы. Каждый раз, когда Уил пересекал порог кухни, Никита ловил его за руку или за талию, мягко останавливая. Он не мог удержаться. Его губы прикасались к щеке Джордана, ещё холодной от зимнего воздуха с балкона, затем к его лбу, сметая непослушные пряди. Он целовал кончик его носа, вызывая смущённую ухмылку, и, наконец, уголок его губ, чувствуя, как тот непроизвольно вздрагивает от приятного озноба. «Никки, мы же так никогда не закончим» — пробормотал Джордан после очередного такого перехвата, но в его глазах не было и тени протеста, только тёплое, сияющее согласие. «Мы никуда не торопимся» — тихо ответил Никита, прижимаясь лбом к его виску и вдыхая знакомый запах — смесь шампанского, ночного воздуха и чего-то неуловимо своего, домашнего — «У нас впереди целый год. И вся жизнь». Джордан замолкал, позволяя себе этот миг тишины и близости, прежде чем снова отправиться за очередной порцией посуды. И Никита следил за ним взглядом, и его сердце сжималось от переполнявшего его чувства. Это было больше, чем счастье. Это было ощущение, будто все части вселенной наконец-то встали на свои места, и самая важная из них — этот шумный, неугомонный человек — теперь была здесь, с ним, в его доме. Закончив с едой, Никита аккуратно протёр стол и направился в гостиную, надеясь застать там Джордана. В воздухе витал сладковатый запах мандаринов и хвои, смешанный с едва уловимым ароматом его духов — этот коктейль стал для Гусева синонимом уюта и праздника. Он шёл почти бесшумно, унося с собой тихую радость от того, что этот вечер, начавшийся с лёгкой грусти, превратился во что-то бесконечно тёплое и настоящее. Но в полумраке коридора они неожиданно столкнулись друг с другом. Джордан, видимо, шёл с той же целью — найти его. Столкновение было мягким, но от неожиданности оба вздрогнули и замерли на секунду, их лица оказались в сантиметрах друг от друга, и в тишине было слышно только учащённое дыхание. Никита уже потянулся к нему, чтобы стереть неловкость поцелуем, как вдруг... В замке резко провернулся ключ. Не один раз, а несколько, с настойчивым, немного нервным скрежетом, словно кто-то на другой стороне торопился и не мог попасть в замочную скважину. Затем дверь с громким стуком распахнулась, и в квартиру шумным, разгорячённым потоком буквально ввалились Крис с Даней. Они были запорошены снегом, с сияющими глазами и растрёпанными волосами. От них веяло морозной свежестью, громким смехом и энергией уличного праздника. Увидев в прихожей не только Никиту, но и Джордана, оба застыли в изумлении. Даня буквально поймал воздух ртом, его взгляд метнулся от одного хоккеиста к другому, пытаясь осмыслить картину. Но Крис оправилась первой. Её глаза, широко раскрытые от удивления, постепенно сузились, а на губах расплылась медленная, всё расширяющаяся улыбка — тёплая, понимающая и по-настоящему радостная. «Джордан!» — воскликнула она, и в её голосе не было ни капли упрёка или неловкости, только искреннее удовольствие — «Вот это сюрприз! Что? Сбежал со своей легионерской тусовки? Наша компания все-таки оказалась лучше?». Она мягко дразнила его, не замечая, как напрягся Никита. Вот только Джордан был абсолютно спокоен. Он обнял Крис в ответ на её приветствие и дружески хлопнул Даню по плечу. «Что поделаешь» — Уил пожал плечами, но его глаза сияли — «… тянет меня к русской душе». Его обольстительный, но нежный взгляд скользнул по Никите, который в миг покрылся краской, будто подросток, пойманный на первой влюблённости. «А если серьёзно» — Джордан повернулся к Крис, и его лицо стало немного серьёзнее — «… я получил сегодня один подарок. И понял, что хочу сказать «спасибо» за него лично. В первый же час нового года». Он не стал уточнять, о каком подарке речь, но его взгляд снова ненадолго вернулся к Никите, и этого было достаточно. Крис проследила за этим безмолвным диалогом, и её улыбка стала ещё теплее. Она всё поняла. Поняла ту тихую, сокровенную значимость этого момента. «Ну, раз уж ты здесь» — она взяла Джордана под руку — «… то теперь ты наш официальный дегустатор остатков оливье». «Даня» — она кивнула в сторону кухни — «… тащи салатницу! А то наш повар». Она подмигнула Никите: «… видимо, слишком занят, чтобы обслуживать гостей». Все рассмеялись, и последние остатки неловкости растворились в этом смехе. И пока Даня нырял на кухню, а Крис болтала с Джорданом, Никита стоял и смотрел на эту картину. Его сердце было переполнено. Его лучшая подруга, его парень и его друг — все здесь, вместе, в его доме. И это было самое идеальное начало нового года, которое только можно было представить. Конечно же, неугомонная Соколова вскоре утащила Джордана танцевать, поймав начало новой медленной мелодии, лившейся из колонок. Она смело обняла его за шею, а он, как истинный джентльмен, обхватил её талию, крепко и надёжно, позволяя ей перенести часть веса на себя. Их движения были не столько танцем, сколько лёгким, синхронным покачиванием — ритмичным якорем в море недавних потрясений и радостей. Девушка, пригнувшись к его плечу, подробно рассказывала ему о своём восстановлении, её голос звучал то взволнованно, то сдержанно. Она говорила о боли, которая теперь отступала, о маленьких победах — первом самостоятельном шаге, возможности снова держать клюшку, даже если это были лишь неуверенные попытки. А Уил внимательно слушал, его голова была склонена к ней, изредка он вставлял свои комментарии — шутливые, чтобы разрядить обстановку, или ободряющие, чтобы поддержать. Никита наблюдал за ними, прислонившись к дверному косяку, и не мог сдержать улыбки. Он видел, как Джордан, обычно такой стремительный и громкий, сейчас был сосредоточенным и мягким. Видел, как его большие ладони бережно поддерживают Крис, и как её лицо постепенно расслабляется, озаряясь доверием и благодарностью. В этот момент из кухни вышел Даня с огромной салатницей в руках. Он замер на пороге, и его взгляд тоже прилип к танцующей паре. На его лице не было ревности — только тихое, глубокое умиротворение. Он подошёл к Никите и молча протянул ему ложку. «Ну что» — тихо сказал Пыленков, глядя на свою девушку, которая, закрыв глаза, улыбалась в такт музыке — «… похоже, у нас тут образовалась своя маленькая, но очень надёжная команда». Никита взял ложку и кивнул, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы счастья. «Да» — просто ответил он — «Самая лучшая команда». «Он оценил твой подарок?» — тихо спросил Пыленков, отводя взгляд от танцующих и обращаясь к Никите — «Поэтому он примчался раньше обещанного?». Гусев неопределённо передёрнул плечами, стараясь придать своему лицу невозмутимое выражение, но уголки его губ предательски подрагивали, пытаясь сложиться в счастливую улыбку. Он наблюдал, как рука Джордана лежит на спине Крис, уверенно и бережно поддерживая её, и чувствовал, как в груди разливается тёплое, густое чувство, похожее на растопленный шоколад. «Думаю, да» — наконец выдавил он, и голос его прозвучал чуть хрипло. Он отвлёкся от созерцания пары и посмотрел на Даню: «Во всяком случае, он сказал, что не мог ждать до утра». Пыленков хмыкнул, поднимая бровь. В его глазах читалось понимание, смешанное с лёгкой иронией: «Ну, конечно, не мог. Потому что если бы ждал, пришлось бы признаться, что он — большой романтик. А это, кажется, строжайшая государственная тайна для Джордана Уила». Никита фыркнул, но не стал спорить. Он снова посмотрел на Джордана и поймал его взгляд. Тот, не прерывая танца и не отпуская Крис, подмигнул ему через всю комнату. Один быстрый, почти незаметный жест, но в нём было столько тёплой интимности, что у Никиты на мгновение перехватило дыхание. «Да уж» — прошептал Гусев больше для себя, глядя на то, как искрятся глаза его нападающего — «Большая тайна». Даня радостно хрустел салатом, стоя рядом с ним, и этот простой, бытовой звук казался Никите музыкой такого же прекрасного нового мира, как и та мелодия, что лилась из колонок. Он поймал себя на том, что бессознательно покачивает головой в такт, и осознал, что всё его тело пребывает в лёгком, едва уловимом резонансе с окружающим счастьем. Оно витало в воздухе, смешанное с запахом хвои и мандаринов, оно отражалось в сияющих глазах его друзей, оно пульсировало в его собственной груди тёплой, ровной волной. И словно уловив эту его внутреннюю музыку, через всю комнату до него донёсся голос Джордана, пробивающийся сквозь смех Крис: «Никки, иди к нам!». Это был не просто зов. Это было приглашение. Приглашение в тот самый круг света и тепла, что они нечаянно создали посреди гостиной. Никита встретился с ним взглядом. Джордан не переставал двигаться в такт музыке, мягко покачиваясь с Крис, но его глаза, голубые и невероятно мягкие, были прикованы к Никите. В них не было привычной озорной искры — только глубокая, безмятежная нежность и та самая «правильность», о которой Никита думал ещё вечером. У Никиты на мгновение перехватило дыхание. Он чувствовал на себе взгляд Дани, чувствовал, как Крис с улыбкой наблюдает за этой немой сценой, но всё это было фоном. Главное было — этот взгляд, тянувший его к себе, как магнит. Он сделал шаг, потом другой, и вот он уже рядом. Музыка обволакивала их, медленная и лирическая. «Место для третьего найдётся?» — тихо спросил Никита, его голос прозвучал чуть хрипло от нахлынувших чувств. И тут произошло самое удивительное. Крис, всегда такая стремительная, вдруг проявила такт, которого Никита от неё не ожидал. Её взгляд скользнул с его лица на лицо Джордана, и в её глазах мелькнуло мгновенное, но ясное понимание. Она уловила ту особую, наэлектризованную атмосферу, что возникла между ними, — тихое, но властное силовое поле, не терпящее третьего. Она мягко высвободилась из объятий Джордана, её пальцы легонько сжали его локоть в дружеском, ободряющем жесте. «Знаете что, парни» — сказала она, и в её голосе не было ни капли обиды, только тёплая, одобряющая улыбка — «… а я, пожалуй, пойду пробью брешь в наших стратегических запасах оливье. А то мой личный дегустатор уже явно заскучал без работы». Она бросила взгляд на Даню, который с ложкой в руке и счастливым недоумением на лице наблюдал за всей сценой. Легко, почти не хромая, она направилась к нему, оставив Никиту и Джордана в центре комнаты. И вот они остались одни. Шум праздника за окном, тихая музыка и их двое в мягком свете гирлянд. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными словами и осознанием того, что произошло сегодня. Побег. Подарок. И вот этот танец. Джордан не сказал ни слова. Он просто смотрел на Никиту, его взгляд был тёплым и безмерно уставшим, но в этой усталости была та самая, долгожданная ясность. Он медленно, давая Никите время отступить, протянул к нему руки. Никита шагнул вперёд, и их тела встретились в одном дыхании. Руки Джордана обвили его талию, сильные и надёжные, а Никита положил ладони ему на плечи, чувствуя под тонкой тканью футболки твёрдые мышцы и тепло кожи. Они не пытались танцевать — они просто стояли, медленно покачиваясь, прижавшись друг к другу так близко, что Никита чувствовал каждое биение сердца Джордана, каждое движение его грудной клетки на вдохе. Щека Никиты прижалась к его виску. Он закрыл глаза, вдыхая его запах — шампанского, ночного мороза, всё ещё жившего в его волосах, и тот самый, неуловимый и родной запах, который был просто… Джорданом. Никита лишь сильнее прижался к нему, в ответ сжав пальцы на его плечах. «Крис рассказала мне о том, как ты места себе не находил в Миннесоте, пока мы были так далеко друг от друга» — вдруг прервал эту тишину Уил, его голос прозвучал низко и ласково, прямо у самого уха Никиты. Гусев зарделся, пряча свое лицо на его плече: «Правда? Не зазнавайся, я просто...». Он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как полная капитуляция: «...Скучал по нормальному хоккею. По нашему взаимодействию на льду». Джордан тихо рассмеялся, и Никита почувствовал, как от этого смеха вибрирует его собственная грудная клетка. «О, конечно» — с притворной серьёзностью согласился Джордан, его пальцы принялись вырисовывать медленные круги на спине Никиты — «Я так и понял. Это чисто профессиональная тоска по качественной игре». Он помолчал пару тактов, позволив музыке заполнить паузу. «А ещё Крис напомнила мне про одно старое видео... Где ты с Пылей в том самом баре, и ты... демонстрируешь весьма впечатляющие танцевальные способности». Никита замер. Он помнил то видео. Помнил дурацкие движения под оглушительный смех друзей, тёплый песок и чувство полной, беззаботной свободы. «Это было давно» — пробормотал он, чувствуя, как жар разливается по шее — «И я был пьян и глуп, что согласился на этот дурацкий конкурс». «Мне показалось, очень талантливо» — голос Джордана стал чуть тише, чуть более интимным. Он слегка отклонился назад, чтобы посмотреть Никите в глаза, и в его взгляде плясали тёплые, озорные искорки: «Я даже представил, как это могло бы выглядеть... сейчас. Без всей этой толпы. При другом освещении». Никита почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Это не был прямой намёк, но он был кристально чист. Джордан не просто говорил о глупом танце. Он рисовал картину чего-то личного, сокровенного, предназначенного только для них двоих. «Думаешь, я соглашусь повторить?» — Никита поднял бровь, пытаясь сохранить остатки невозмутимости, хотя сердце его стучало где-то в горле. Джордан улыбнулся — медленной, многообещающей улыбкой, которая заставила всё внутри Никиты сжаться в сладком предвкушении. «Я уверен» — прошептал он, его дыхание снова коснулось уха Никиты, вызывая дрожь — «И я бы с большим интересом... оценил частный показ. Когда-нибудь. Без камер». Гусев вдруг фыркнул, пытаясь сохранить подобие невозмутимости, хотя сердце его отчаянно колотилось: «С чего ты решил, что я соглашусь на такое?». И Джордан сразу же парировал, его губы изогнулись в беззастенчивой, озорной улыбке: «Потому что я буду просить… с особой настойчивостью». Его рука, лежавшая на талии Никиты, медленно и плавно скользнула вниз по спине, едва заметно, но вполне ощутимо огладив его бедро. Это было не грубо, а на удивление нежно, но от этого прикосновения по коже Никиты пробежали искры. «Особой настойчивостью?» — Никита попытался вложить в голос скепсис, но получилось скорее сдавленно и с одышкой. Он чувствовал, как предательский румянец заливает его щеки. «М-м-м» — Джордан притянул его ещё на полшага ближе, стирая и без того почти незаметную дистанцию. Теперь Никита чувствовал каждую складку на его футболке, каждое движение его грудной клетки. «Буду очень, очень убедительным. Возможно, даже приготовлю тебе завтрак. Тот самый, с круассанами, от которого у тебя мурашки по коже» - поделился Уил. Он говорил почти шёпотом, его слова были предназначены только для Никиты, лишая его воли и способности думать о чём-либо, кроме этого момента. «Это... низко» — выдохнул Гусев, его пальцы непроизвольно впились в плечи Джордана, цепляясь за них, как за якорь — «Использовать мою слабость к твоим кулинарным способностям». «Я использую все доступные тактические приёмы» — без тени раскаяния признался Джордан. Его нос слегка коснулся виска Никиты, и тот почувствовал, как всё его тело отзывается на это лёгкое прикосновение: «Это же хоккей, Никки. Нужно бить по воротам, пока шайба не ушла». «Ты сравниваешь... хулу... с хоккеем?» — Никита закатил глаза, но не смог сдержать улыбки. Эта дурацкая, ни на что не похожая логика была такой же Уиловской, как и его заразительный смех. «Всё в жизни — хоккей» — философски заметил Джордан — «Главное — поразить ворота. В данном случае... твои». Он произнёс это с такой неподдельной, детской искренностью, смешанной с откровенным флиртом, что Никита рассмеялся — тихо, счастливо, чувствуя, как последние остатки скованности тают, словно лёд под весенним солнцем. «Ужасный каламбур» — прошептал он, уже не скрывая своего удовольствия — «Просто отвратительный». «Но он сработал?» — Джордан отклонился назад, чтобы ещё раз поймать его взгляд. Его глаза сияли надеждой и озорством. Никита сделал паузу, наслаждаясь моментом и тем, как замирает в ожидании Джордан. Потом он медленно, почти кивком, наклонил голову. «Возможно» — сказал он, и в этом слове было столько обещания, что Джордан просиял, как ёлочная гирлянда — «Но только если круассаны будут идеальными». «Самыми идеальными во всем мире» — тут же пообещал Джордан, и его рука снова легла на талию Никиты, твёрдо и уверенно, словно закрепляя эту странную и прекрасную сделку. И они снова закружились в танце, но теперь их движения были наполнены новым, общим секретом — тёплым, сладким и таким волнующим, что, казалось, даже гирлянды на ёлке начали мигать в такт их учащённым сердцам. Позже, когда призрачный зимний рассвет уже зарисовывал бледные полосы на потолке, они наконец оказались в спальне. Воздух здесь был прохладным и тихим, отгороженным от праздничного хаоса. Никита, чувствуя приятную тяжесть в веках и сладкое изнеможение во всём теле, притянул Джордана к себе, как только они устроились под одеялом. Он прижал его к своей груди, наслаждаясь теплом его тела — живым, настоящим, таким родным. Джордан безропотно устроился, вжавшись в него всем телом, его голова нашла привычное место в изгибе плеча Никиты, а ноги переплелись с его ногами, пытаясь согреть своими ступнями его всегда холодные пальцы. «Холодный, как лёд» — пробормотал Джордан, его голос был сонным и размытым, но в нём слышалась улыбка. «А ты — как раскалённая кочерга» — Никита провёл рукой по его спине, чувствуя под ладонью рёбра и тёплую, гладкую кожу. Он вдохнул запах шампуня и мыла с его кожи — простой, бытовой, и от этого невероятно интимный. Джордан издал нечто среднее между вздохом и мурлыканьем, зарываясь носом в его шею. «Знаешь, о чём я думаю?» — его шёпот был горячим на коже Никиты. «О том, что пора бы уже спать?» — предположил Гусев, закрывая глаза. Блаженная тяжесть сна уже медленно опускалась на него. «Нет. О том, что это был лучший новый год за последние несколько лет» - эти простые слова, произнесённые так тихо и искренне, разбудили в Никите что-то тёплое и беззащитное. Он приоткрыл глаза и в полумраке разглядел профиль Джордана, освещённый призрачным светом с улицы. «Почему?» — спросил Никита, хотя сердце его подсказывало ответ. «Потому что я здесь. У тебя. И завтра утро начнётся не с одинокого эха в пустой квартире, а... вот с этого» — Уил провёл ладонью по груди Никиты, как бы очерчивая их общее пространство. Джордан выдохнул, и всё его тело, до этого слегка напряжённое, полностью расслабилось, отдавшись объятиям и сну. Его дыхание стало ровным и глубоким. Никита лежал, слушая этот звук, и чувствовал, как его собственное дыхание постепенно подстраивается под этот ритм. Впервые за долгое время он не думал о вчерашних ошибках и не тревожился о завтрашних битвах. Он был просто здесь. В своей постели. С этим шумным, неугомонным, тёплым человеком, который стал его тихой гаванью. И под мерный звук их дыхания, слившегося воедино, он наконец позволил себе уснуть, зная, что утро и правда начнётся с самого лучшего, что у него было.