Стикеры на стекле вместо слова "люблю"

Тихое нежное утро нового года незаметно подкралось к ним, разливая за окном молочно-жемчужный свет. Полоски этого света, пробиваясь сквозь щели в шторах, лежали на одеяле и на полу, словно призрачные дорожки в новый, только начавшийся день. Никита открыл глаза, и первым, что он ощутил, еще до того, как сознание полностью вернулось к нему, была родная, тёплая тяжесть на своей талии — ладонь Джордана, лежащая с таким бессознательным доверием, словно она лежала здесь всегда. Его губы медленно, сами собой, расплылись в сонной, блаженной улыбке. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь ровным, чуть слышным дыханием Джордана у него на затылке. Уил встретил Новый Год с ним. Не на шумной вечеринке, не в кругу легионеров, а здесь, в его квартире, вместе с его семьей. Это осознание вызвало в груди Никиты такой мощный, тёплый прилив нежности, что ему на мгновение стало трудно дышать. Он боялся пошевелиться, боялся спугнуть это хрупкое чудо. И тогда он позволил воспоминаниям о вчерашней ночи пронестись в его сознании ярким, счастливым калейдоскопом. Вот он, запыхавшийся и растрёпанный, врывается в прихожую в этом дурацком, до невозможности милом костюме Деда Мороза, с бородой набекрень и сияющими, как у ребёнка, глазами. Холодный зимний воздух, что ворвался с ним вместе, смешался с домашним теплом, и этот миг навсегда врезался в память Никиты как самый долгожданный и волшебный. Вот он, устроившись на диване в гостиной, с важным видом дегустатора уплетает всё, что есть на столе, забавно хмуря брови и одобрительно кивая. А вот уже брезгливо морщится, попробовав «сельдь под шубой», и плюется, сдерживая смех, бормоча под нос что-то взволнованное и неразборчивое об «извращенной русской кухне, достойной самых суровых кар». Его гримаса была настолько комичной, что Крис фыркнула шампанским, а Никита не смог сдержать смеха. А вот уже он, этот шумный канадец, кружит в танце его любимый Хвостик. И Крис, его боевая, всегда немного шутливая подруга, в его объятиях казалась такой маленькой, беззащитной и по-настоящему счастливой. Она смеялась, запрокинув голову, и в её глазах Никита увидел не просто веселье, а глубокое, спокойное одобрение. Она делилась своим теплом, своим домом с тем, кого безошибочно приняло сердце её Наставника. И в этом жесте было столько мудрости и любви, что у Никиты снова свело горло. И, наконец, самый яркий, самый сокровенный кадр этой киноленты — они сами. Он и Джо. Танцующие не в ритме музыки, а в ритме собственных сердец. Тёплое, прочное объятие Джордана, его рука на спине, его дыхание у самого уха, шепчущее те самые, дурацкие и самые лучшие слова. В тот момент весь мир сузился до размеров их гостиной, до пространства между ними, наполненного обещаниями, которые не нужно было произносить вслух. Пока он предавался этим воспоминаниям, тело рядом с ним шевельнулось. Тяжелая рука на его талии напряглась, пальцы легко, почти невесомо пробежались вдоль пресса, вырисовывая невидимые узоры на коже. Потом раздался сонный, довольный вздох, и Никита почувствовал, как всё его тело отозвалось на это прикосновение легкой дрожью. Тепло на его спине стало ощутимее, и Никита почувствовал, как нос Джордана уткнулся ему в позвоночник, а губы коснулись кожи в легком, сонном поцелуе. «Я знаю, что ты не спишь…» — голос Уила был сонным, но мягким и слегка хриплым от долгого молчания, он прозвучал прямо у него за спиной, горячий шепот в полумраке комнаты. Гусев улыбнулся в подушку, ощущая новую дорожку поцелуев, которую Джордан лениво выводил вдоль его позвоночника. Каждое прикосновение губ было обжигающе теплым и заставляло сердце биться чаще. «С чего ты это взял?» — пробормотал Никита, стараясь, чтобы голос звучал сонно, хотя все его чувства были обострены до предела. Он почувствовал, как нападающий приподнимается на локте, матрас под ними слегка прогибается, и вот они уже сталкиваются взглядами в призрачном утреннем свете. Джордан навис над ним, в сонных, подернутых дымкой глазах плясали озорные искорки. От него пахло сном, теплом и чем-то неуловимо родным. «Ты слишком громко думаешь» — заявил Джордан, его губы растянулись в медленной, довольной ухмылке. Он склонился ниже, и его нос слегка коснулся носа Никиты: «У тебя там, внутри, настоящий новогодний салют. Слышно аж тут». Никита фыркнул, но не смог отвести взгляд. Его руки сами потянулись к Джордану, одна запуталась в его волосах, другая легла на его спину, чувствуя горячую кожу и напряжение мышц. «Может, это просто ты храпишь, а тебе кажется, что это у меня салют?» — парировал Гусев, его пальцы нежно перебирали кудряшки у виска Джордана. Тот закатил глаза с преувеличенным возмущением. «Я не храплю. Я… создаю звуковой фон, способствующий медитации» — заявил он, а потом его взгляд смягчился, став более серьезным. Уил лежал, опершись на локоть, и его свободная рука лежала на груди Никиты, прямо над сердцем: «О чем думал?». Никита замолчал на секунду, глядя в эти глаза, такие родные. «О том, что ты здесь» — просто сказал он, не в силах и не желая скрывать это — «Что ты рядом». Джордан не ответил сразу. Сложные эмоции раздирали его изнутри — приятная тяжесть облегчения от того, что его приняли, и леденящий страх, что всё это может рухнуть в одно мгновение. Он долго смотрел в глаза Никиты, видел эту безмятежность в его взгляде и ничем не прикрытое счастье, и ему вдруг до боли захотелось быть достойным этого доверия. Но старые привычки были сильнее. Уил улыбнулся, его губы скривились в привычной, немного защитной ухмылке: «Где же мне еще быть? Ведь у тебя, как выяснилось, и подушки ортопедические, и шампунь правильный, и…». Он сделал паузу, и в его глазах, сквозь лёгкую панику, вспыхнул тот самый, знакомый озорной огонек, который всегда был его щитом: «…и тот самый частный показ хулы еще не состоялся. Я человек слова, я должен довести дело до конца». Никита рассмеялся – счастливо и легко, и этот звук, такой чистый и искренний, на мгновение успокоил бурю в душе Джордана. Пока Гусев смеялся, он уже двигался, ловко и стремительно, как на льду, усаживаясь прямо на его талии, чтобы скрыть дрожь в руках. Он уперся ладонями в матрас по обе стороны от головы Никиты, нависая над ним, создавая их собственный, маленький мир. «Знаешь, о чём я ещё подумал?» — голос Джордана стал тише, но приобрёл настойчивые, бархатные нотки. Его руки легли на плечи Никиты, большие пальцы принялись вырисовывать медленные круги на коже: «Мы давно не были так… близки. По-настоящему». Его бедра слегка двинулись вперёд, настойчиво и недвусмысленно. Никита вздрогнул, и его собственное тело мгновенно отозвалось на этот намёк волной жара. Но разум тут же просигнализировал. «Джо…» — он положил ладони ему на бёдра, скорее чтобы удержать, чем поощрить. Его взгляд метнулся к закрытой двери спальни: «Подожди. В квартире же…». «…Спят» — договорил Джордан, не останавливая своих движений. Он наклонился вперёд, пока его губы почти не коснулись уха Никиты: «Они взрослые люди, Никки. И спят очень крепко. А мы… я… очень давно не был с тобой». Его дыхание обжигало кожу. Одна рука Джордана соскользнула с плеча и скользнула по телу Никиты, ладонь легла плашмя на его живот. Никита вздрогнул, его пальцы впились в ткань боксеров Уила. «Ты с ума сошёл…» — выдохнул он, но в его голосе уже не было прежней твёрдости, только хриплое, сдавленное возбуждение — «Они в соседней комнате…». «А мы будем очень-очень тихими» — пообещал Джордан, и в его шёпоте слышалась опасная, соблазнительная улыбка – «К тому же, Никки, у тебя отличная звукоизоляция, потому что я не слышу храп Пыли, который обычно будит половину отеля». Гусев снова рассмеялся, но на этот раз смех сорвался на предательский фальцет, выдав его возбуждение. Пальцы Уила медленно поползли вниз по животу, и Никита зажмурился, чувствуя, как его воля тает с каждой секундой: «Или ты хочешь сказать, что не хочешь?». Это был нечестный приём, и они оба это знали. Противостоять этому — этому настойчивому, отчаянному желанию, смешанному со страхом, — было выше сил Никиты. Его сопротивление сломалось с тихим стоном, когда губы Джордана нашли его губы в глубоком, жаждущем поцелуе. Он сдался, позволив рукам скользнуть вверх по спине Джордана и вцепиться в его волосы на загривке. «Только…» — успел прошептать Никита, отрываясь на секунду, чтобы перевести дух — «…тихо. Ради всего святого, тихо». Джордан в ответ лишь глубже поцеловал его, и в этом поцелуе было всё — и торжество, и благодарность, и обещание той самой близости, которой им так не хватало. Его руки, большие и тёплые, скользнули по бокам Никиты, ладони плашмя легли на горячую кожу его спины, прижимая его к себе так, что между ними не осталось и намёка на расстояние. Никита сдался полностью, с тихим стоном принимая его прикосновения, его вкус, его вес. Его собственные пальцы впились в упругие мышцы плеч Джордана, затем запутались в его волосах, сбивая и без того беспорядочные кудри. Каждое движение Уила было выверенным, настойчивым, но в то же время бесконечно бережным, словно он боялся, что хрупкое равновесие этого утра может рассыпаться от одного неловкого жеста. Он оторвался от его губ, чтобы пройтись ими по линии челюсти, найти пульс на шее и прислушаться к его бешеному ритму. «Я так по тебе скучал» — выдохнул Джордан прямо в его кожу, и в его голосе не было ни капли привычной шутки, только голая правда. Его бедра плавно, но неумолимо двинулись вперёд, заставляя Никиту ахнуть и выгнуться: «Ты даже не представляешь…». «Я… представляю» — с трудом выдавил Никита, теряя нить мыслей, когда ловкие пальцы Джордана стянули его нижнее белье — «Джо…». Имя сорвалось с его губ стоном, когда прикосновение стало более интимным, целенаправленным. Он зажмурился, уткнувшись лицом в шею Джордана, пытаясь заглушить собственные звуки. Вся его кожа горела, каждый нерв пел, и единственным якорем в этом море ощущений был этот человек над ним — его дыхание, его запах, его сбивающийся ритм сердца. Джордан, кажется, и правда пытался быть тихим. Его поцелуи стали ещё более глубокими, ещё более влажными, поглощающими любые попытки Никиты издать звук. Но сдержать всё было невозможно. Тихий стон, резкий вдох, сдавленный шёпот его имени — всё это смешивалось с шорохом простыней и учащённым дыханием, наполняя комнату густой, интимной симфонией. Никита полностью отдался этому, позволив волне чувств накрыть себя с головой. Он отвечал на каждое движение, каждое прикосновение, его руки скользили по вспотевшей спине Джордана, подталкивая, поощряя, впитывая каждое мгновение этой долгожданной близости. В этом не было спешки, только медленное, неумолимое погружение в друг друга, в котором растворялись все страхи и сомнения. Когда наконец наступила разрядка, взрывная и всепоглощающая, Никита с силой втянул воздух, закусив губу, чтобы не закричать. Джордан, тяжело дыша, рухнул на него, прижавшись лбом к его плечу, и они лежали так несколько долгих минут, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются, сливаясь в один ритм. В квартире по-прежнему было тихо. С улицы доносился лишь отдалённый гул города. Идиллия не была нарушена. Джордан первым нарушил тишину, его голос был хриплым и довольным. «Что, Никки?» — прошептал он, его губы коснулись мочки уха Никиты — «Я же сказал, мы будем тихими». Никита, всё ещё не в силах открыть глаза, лишь слабо хмыкнул и провёл рукой по его влажной спине. «Хвастунишка» — выдохнул он, но в его голосе не было ничего, кроме нежности и полного, абсолютного удовлетворения.

***

Когда они наконец собрались с силами и покинули спальню, на кухне уже царило своё, особенное настроение. За столом сидела Крис, закутанная в огромный плед, с чашкой чая в руках. Её взгляд был задумчивым и мягким, будто она впитывала в себя всю ту тёплую, запутанную, но такую прочную атмосферу, что сложилась в этих стенах за два этих дня. Пыленков гордо изображал из себя шеф-повара, разогревая вчерашние остатки новогоднего ужина. На нём был забавный фартук с надписью «Главный по оливье», и он что-то бодро напевал себе под нос, периодически пытаясь поймать шумовкой падающий со сковороды кусок картошки. Дверь скрипнула, и на пороге появились Никита и Джордан. На Уиле были спортивные штаны и какая-то дурацкая футболка с Гуфи, явно стащенная из гардероба Гусева, а поверх – в качестве верхней одежды – накинут тот самый бархатный халат от вчерашнего костюма Деда Мороза. Сочетание было настолько нелепым, что Крис, сидевшая за столом, замерла с чашкой чая на полпути ко рту, ее глаза медленно расширялись, а губы уже тянулись в беззвучном смехе. Джордан вошел первым, и со стороны он выглядел как сама невинность и расслабленность. Широко улыбнувшись, он развел руками, демонстрируя свой наряд. «Что, никто не предупреждал, что дресс-код на завтрак — «послепраздничный шик»?» — провозгласил он своим самым громким и заразительным голосом. Его поза была раскованной, движения — плавными и чуть театральными. Лишь Никита, стоявший за его спиной, мог видеть, как на долю секунды его пальцы судорожно сжали бархатный пояс, прежде чем он отпустил его с небрежным жестом. Гусев последовал за ним, поймав на себе взгляд Крис. Она медленно поставила чашку, ее брови поползли вверх в безмолвном, красноречивом вопросе. «И это твой выбор? Серьезно?» — словно говорили ее глаза, шутливо стреляя искорками. Уголки губ Никиты дрогнули в сдавленной улыбке. Он едва заметно пожал плечами, его взгляд отвечал: «Да, вот такой. Смирись». Тем временем Даня, стоя спиной у плиты, яростно сражался со сковородой. «Эх, черт, пригорело!» — выкрикнул он, оборачиваясь. Его взгляд скользнул по Джордану, и он фыркнул: «О! А мы уж думали, Дед Мороз, отработав смену, отбыл к себе на Северный полюс». «А я тут, оказывается, по контракту с открытой датой» — парировал Джордан с лёгкой, беззаботной ухмылкой. Он направился к кофемашине с видом человека, который чувствует себя здесь как дома. Его движения были уверенными, даже немного развязными. Легко отодвинув в сторону Пыленкова, копошившегося у плиты, Уил сделал себе напиток, блаженно втянув носом аромат свежемолотых зёрен. Но на этом он не остановился. Его взгляд скользнул по столешнице и задержался на заварочном чайнике, из которого Даня только что налил чай Крис. «Эй, постой!» — попытался возразить Пыленков, но было поздно. Джордан уже открыл нужный шкафчик — тот самый, где Никита хранил хороший чай, — с лёгкостью человека, знающего каждую мелочь на этой кухне. Он вылил в раковину то, что успел намешать Даня («Экспериментальный новогодний микс!» — слабо попытался оправдаться защитник), проигнорировав его возмущённое сопение. Чёткими, выверенными движениями он ополоснул чайник, насыпал свежих листьев и залил их водой нужной температуры. В воздухе повисло короткое, немного напряжённое молчание, пока он занимался этим ритуалом. Крис наблюдала за ним с новым интересом, а Даня, забыв о своей подгорающей картошке, смотрел на Уила с открытым ртом. Через пару минут Джордан налил свежезаваренный чай в кружку и поставил её перед Никитой. Он не смотрел ему в глаза, его внимание было приковано к струйке пара, поднимающейся из чашки. Это был простой, бытовой жест — заварить чай. Но в сложившейся тишине, после всего, что произошло за эти сутки, он приобрёл вес настоящего поступка. Это было молчаливое заявление. Заявление о праве находиться здесь, на этой кухне, и заботиться о человеке, который позволил ему остаться. Никита молча принял кружку. Его взгляд скользнул по знакомой спине в нелепом бархатном халате, и в его глазах мелькнуло что-то теплое и беззащитное, прежде чем он опустил его в свою чашку. Он сделал глоток, и в этот момент его рука, лежавшая на столе, медленно накрыла ладонь Джордана своей. Уил, не прерывая оживлённого рассказа Крис о том, как её мать комментировала процесс ее восстановления, тут же, абсолютно машинально, перевернул свою руку и переплел их пальцы. Жест был настолько естественным и быстрым, что его можно было и не заметить. Но Крис заметила. Её глаза блеснули, и она, сделав вид, что поправляет плед, лукаво улыбнулась. «Кстати, о сне...» — начала она, невинно глядя на пару сцепленных рук — «Джордан, судя по шубе, в спальне Наставника довольно холодно? Неужели сквозняк?». Джордан, всё ещё держа Никиту за руку, лишь фыркнул, его большой палец принялся медленно водить по костяшкам Гусева. «Сквозняк?» — он поднял бровь, изображая лёгкое недоумение — «Нет, с температурным режимом у Никки всё в полном порядке. Я бы даже сказал, что моментами было жарковато». Он многозначительно сжал пальцы Никиты, и тот, не поднимая глаз от чашки, выдавил из себя сдавленный смешок. Его ответ был уклончивым, но Крис довольно усмехнулась, получив своё косвенное подтверждение. Даня, в это время выкладывавший подгоревшую картошку на тарелки, суть диалога уловил смутно. «Жарко? Никит, у тебя полетел кондер?» - переспросил он, озадаченно глядя на них – «Давай я после завтрака посмотрю – починить его дело пяти минут». Крис закатила глаза с таким выражением, будто её парень только что предложил забить гвоздь микроскопом. «Не надо, Дань» — вздохнула она, с любовью глядя на его простодушное лицо — «Справились и без тебя. Кажется, терморегуляция в спальне теперь на высшем уровне». Пыленков на мгновение задумался, переваривая эту информацию, затем пожал плечами, снова сосредоточившись на картошке. «Ну, ладно. Если что — я тут» - он был абсолютно искренен и совершенно не понимал, почему Крис смотрит на него с такой смесью нежности и отчаяния. Парень подошел к ней, обнял за плечи и по-медвежьи нежно ткнулся лицом в её волосы. «Просто я люблю, когда у тебя всё хорошо» — пробормотал он ей прямо в макушку, и его голос, такой громкий и резкий обычно, сейчас звучал приглушённо и бархатисто — «И чтобы ты не мёрзла. И чтобы улыбалась. Вот как сейчас». Крис растаяла. Она прижалась к его груди, отложив в сторону всю свою иронию, и просто на секунду позволила себе быть той девушкой, которую безумно любят самым простым и понятным способом. «Я знаю, дурак» — прошептала она в его свитер — «Я тоже тебя люблю». Это было сказано так естественно, так привычно, будто они договаривали фразу друг за другом. Даня засиял, как будто услышал это впервые, и крепче прижал её к себе. Никита, наблюдавший за этой сценой через край своей чашки, улыбался. В его груди было тепло от вида их лёгкого, непринуждённого счастья. Но вместе с теплом пришла и другая, знакомая тяжесть. Его взгляд, задумчивый и чуть серьезный, самопроизвольно оторвался от пары и медленно перешёл на Джордана. Тот, явно не понимая русской речи, лишь по-доброму ухмыльнулся, наблюдая за парой перед собой. Его взгляд был мягким, немного умилённым. Он видел, как Крис обняла Даню, как тот что-то пробормотал ей в волосы, и, судя по её смягчившемуся лицу, это было что-то хорошее. Милая сценка. Не более того. Поймав на себе взгляд Никиты, Джордан широко улыбнулся ему. Он поднял свою кружку в немом тосте, его глаза сияли чистым, ничем не омрачённым весельем. В этом жесте не было ни капли той глубины, той напряжённой значимости, которую искал и не находил в нём Никита. Для Джордана это было просто прекрасное утро после прекраснейшей ночи. Для Никиты же это начинало ощущаться как утро после молчаливого соглашения, условия которого он, возможно, понял неправильно. Он заставил себя улыбнуться в ответ, подняв свою чашку с чаем, который Джордан с такой заботой для него приготовил. «Спасибо за чай» — сказала его улыбка. «Это всё, что у нас есть?» — спрашивал его взгляд. Джордан же, ничего не подозревая, отвернулся, возобновляя диалог с Крис. Он что-то оживлённо рассказывал ей по-английски, жестикулируя и смеясь, совершенно не замечая тяжелого взгляда Никиты, прикованного к его профилю. А Гусев сидел, сжимая в руках кружку с идеально заваренным чаем, и чувствовал, как внутри него нарастает странная, знакомая пустота. Все эти нежности, этот уют, эта забота — всё было идеально. И всё же... Он снова оказался в роли того, кто чувствует больше, кто ждёт слов, которые, возможно, никогда не прозвучат. Его взгляд упал на сцепленные руки Крис и Дани на другом конце стола. Просто. Ясно. Без всяких намёков и недомолвок. Не выдержав наплыва эмоций, он поднялся, чтобы взять сладкое из холодильника. И тут же почувствовал, как Уил поднялся следом. Рассматривая забитые полки, Никита ощущает, как вокруг его талии сцепляются руки. Они тёплые и уверенные, а подбородок Джордана упирается ему в плечо. «Все хорошо, Никки?» — спрашивает нападающий, и его голос звучит прямо у уха, тихо, чтобы не слышали другие. Никита замирает, его рука с банкой варенья застывает в воздухе. Этот простой вопрос, эта забота, это объятие — всего этого так много и так мало одновременно. Он хочет вывернуться и крикнуть: «Нет! Не хорошо! Скажи это! Скажи то, что для них так просто, а для нас — целая вселенная!». Но вместо этого он медленно выдыхает и опускает голову. «Всё нормально» — говорит он, и собственный голос кажется ему чужим — «Просто выбираю, что подать нам к чаю». Джордан не отпускает его. Он прижимается к нему ещё сильнее, и его губы касаются кожи Никиты на шее в лёгком, воздушном поцелуе. «Ты странный какой-то» — шепчет Уил, и в его голосе нет насмешки, только лёгкая тревога — «После... после всего. Всё в порядке?». После всего. После ночи, после близости, после того, как они стали... кем? Джордан всё ещё не называет этого. И этот невысказанный вопрос висит между ними тяжелее любого признания. Никита закрывает глаза. Он чувствует тепло этого объятия, слышит учащённое биение сердца Джордана за своей спиной. Это реально. Это здесь. Может быть, этого должно быть достаточно? Может быть, слова — это только слова? Он поворачивается в его объятиях, заставляя его отступить на шаг, но не разрывая контакта. Он смотрит в эти голубые, сейчас такие серьёзные глаза и видит в них искреннюю озабоченность. Непонимание, но желание понять. «Всё в порядке, Джо» — говорит он на этот раз мягче, и это почти правда. Он поднимает руку и поправляет сбившуюся прядь на лбу Джордана: «Просто утро. И много мыслей». Уил изучает его лицо, словно пытаясь прочитать скрытый смысл между строк. Потом он кивает, и его обычная улыбка медленно возвращается, хоть и не такая беззаботная, как минуту назад. «Ладно» — он снова целует его, быстро, в уголок губ — «Тогда давай уже это варенье. Я сладкого хочу». Он отпускает его, и Никита поворачивается обратно к холодильнику, чувствуя, как ледяная глыба в груди начинает понемногу таять. Слов не будет. Не сейчас. Но, возможно, эти объятия, эти поцелуи и эта забота — это другой язык. И ему придётся научиться на нём говорить. Когда он сядет обратно за стол, из мыслей его вырвет неожиданный вопрос Крис: «О! Я вижу ты надел подарок! Значит, я могу передать твои искренние благодарности?». Никита непонятливо посмотрит на нее. Девушка, закатив глаза, показательно уставится на его ноги, и Гусев слегка усмехается, наконец поняв, о чем она. «Не стоит, я уже сам написал ему» - отвечает Никита, накладывая варенье в общее блюдце. Он совершенно не замечает взгляда, прикованного к нему. «О ком это вы?» - деланно-невинно спрашивает Джордан, откладывая вилку. Его голос звучит ровно, но пальцы слегка постукивают по столу. «А, так Кирилл попросил меня передать новогодний подарок Наставнику» - пожав плечами, легко отвечает Крис, не подозревая о подводных камнях - «Носки с гусями. Мило, правда?». Воздух на кухне мгновенно изменился. Даня, почуяв неладное, замер с полным ртом картошки. Никита наконец оторвал взгляд от варенья и посмотрел на Джордана. Тот сидел совершенно неподвижно. Его поза оставалась расслабленной, но взгляд, устремленный на Никиту, стал пристальным и тяжелым. В его глазах не было ни ревности, ни гнева — только холодная, выжидающая тишина. Он не сводил глаз с Никиты, словно пытаясь прочитать на его лице то, о чем тот не сказал. «Капризов?» - наконец произнес Джордан. Его голос был тихим и ровным, без единой эмоции: «Интересно». Одно-единственное слово, но оно повисло в воздухе тяжелым грузом. Никита почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Внезапно он осознал всю глубину провала. Он ждал от Джордана слов о любви, а вместо этого получил ледяной взгляд из-за дурацких носков от бывшего. «У тебя мерзнут ноги? — с губ Уила слетает искренний, полный заботы вопрос, и это совсем не то, чего ожидал услышать Никита — «Почему ты не сказал об этом мне?». Джордан смотрит на него с комичным укором, как на предателя: «Я же твой... личный поставщик тепла! А ты... ты принимаешь подарки от посторонних мужчин в виде птичьей стаи!». Крис фыркнула, понимая, что драмы не будет, а будет шоу. Даня, окончательно запутавшись, перевел взгляд с Джордана на Никиту и обратно. «Джо...» — начал Никита, пытаясь сохранить серьезность, но губы уже предательски дрогнули — «Это просто носки». «Просто носки»!» — воскликнул Джордан, хватаясь за сердце — «Что я слышу! Мои уши горят от такой неблагодарности! Я тут целую операцию «Новогодний подарок» провел, фотоальбом на века создал, а его сердце... нет, подожди... его ноги покоряют какие-то гуси с клюшками!». Он встал и торжественно прошел вокруг стола, останавливаясь позади стула Никиты. Его руки легли ему на плечи, тяжелые и теплые. «Значит, так» — он наклонился, и его шепот был слышен только Никите, но в нем гудела вся его напускная обида и самая что ни на есть настоящая нежность — «Эти... пернатые конкуренты... сейчас же летят в мусорное ведро. А я... я сегодня же иду покупать тебе десять пар самых теплых носков в мире. С ретриверами. Или с моим лицом. На выбор». Никита рассмеялся, не в силах сдержаться. Он поднял руку и положил ее поверх руки Джордана на своем плече. «С твоим лицом?» — переспросил он, и его голос дрожал от смеха — «Это же будет выглядеть ужасно». «Зато ты будешь знать, кто на самом деле греет твои ноги!» — парировал Джордан, целуя его в макушку — «В прямом и переносном смысле». И в этот момент, глядя на это дурацкое, прекрасное представление, Никита вдруг с поразительной ясностью понял. Джордан может никогда не сказать «я люблю тебя» так прямо, как Даня. Но он только что устроил целое шоу ревности из-за пары носков, просто чтобы найти предлог, чтобы купить ему десять пар получше. Он ворвался к нему в новогоднюю ночь. Он заварил для него идеальный чай. Он носит его дурацкую футболку и угрожает укутать его ноги своими дурацкими носками. Возможно, слова были не так уж и важны. Возможно, язык Джордана Уила состоял из поступков, шуток и вот этой сумасшедшей, неподдельной заботы, замаскированной под клоунаду. И, черт возьми, это было прекрасно.

***

Бреннан стоял в просторном, пропахшем антисептиком холле больницы, сжимая в руках листок с результатами анализов. Первый день Нового года принес ему не самые радужные прогнозы по поводу сроков его восстановления. Врач говорил что-то о «сложном переломе», «более длительной реабилитации» и «необходимости набраться терпения». Каждое слово отзывалось в нем глухим, тяжелым эхом. Он машинально теребил края вязаного свитера, того самого, который подарил ему Джордан, ощущая ту самую, знакомую поддержку, которую всегда оказывал ему друг, даже на расстоянии. Ткань была мягкой и тёплой, напоминая о том вечере, о гирляндах, смехе и о том подарке — ключе, который сейчас лежал в его кармане, как самый ценный талисман. Миннесота встретила его снегом и настоящей, по-настоящему суровой зимой, какой он не видел за годы жизни в России. Родители были безмерно рады видеть сына, их дом пах корицей и ёлкой, а на столе стояли его любимые пироги. Но всё это — и домашний уют, и родительская забота — омрачалось одним-единственным, неумолимым фактом: травмой. Она висела на нем тяжёлым грузом, отравляя каждую минуту. Он снова был тем мальчишкой, который не мог играть в хоккей, который вынужден был наблюдать со стороны. Только теперь это было в тысячу раз больнее, потому что он знал вкус настоящей игры, настоящей команды, настоящего дома, который нашёл за океаном. Он достал телефон. На экране светилось несколько непрочитанных сообщений от Джордана — весёлые, бестолковые, полные эмодзи и вопросов о том, как его встреча. Бреннан провёл пальцем по экрану, но не стал открывать их. Что он мог ответить? «Всё прекрасно, просто я, возможно, пропущу не только пару месяцев, а весь сезон?». Он посмотрел в огромное окно на заснеженные улицы города. Где-то там, за тысячу миль, в Москве, его команда готовилась к следующим матчам. Его лучший друг, вероятно, строил новые планы, в которых Бреннан был неотъемлемой частью. А он стоял здесь, с костылями и неутешительным диагнозом, чувствуя, как привычный мир рушится. И самый страшный вопрос был даже не в том, когда он сможет снова выйти на лёд. А в том, останется ли для него там место, когда он наконец вернётся. Тяжко вздохнув, Бреннан снова открывает диалог с Джорданом. Надо что-то ответить, надо спросить, как прошла новогодняя ночь с Никитой. Ведь его лучший друг будет искренне беспокоиться за него, и тогда отбоя от его звонков не будет. Медленно, Менелл начал набирать ответные сообщения, продвигаясь со своими костылями дальше по скользкому больничному полу. Он не отрывал глаз от экрана, пытаясь сформулировать хоть что-то внятное, и совсем не заметил, как дверь кабинета перед ним открывается и навстречу выходит еще один человек, который пятится спиной, отвечая что-то врачу. Миг – и Бреннан чувствует резкий удар, его костыль соскальзывает. Телефон вылетает из руки и с противным, звонким хрустом шлепается на кафель, экраном вниз. «I’m sorry! Sorry, I didn't notice you!» — сразу же начинает извиняться человек, поворачиваясь к нему. И тут же, тихо, но совершенно отчётливо, вырывается привычное: «Блять!» — пока мужчина наклоняется, чтобы поднять его телефон. Менелл, всё ещё пытаясь удержать равновесие, переводит взгляд с покрытого паутиной трещин экрана на человека перед ним. Тот выпрямляется, протягивая ему разбитый аппарат, и их взгляды встречаются. Это был Кирилл Капризов. Они замерли на мгновение, оценивая друг друга. Бреннан — в своём потрёпанном свитере (буква «Д» привычно грела сердце) и с костылями, Капризов — в дорогой куртке и с таким выражением лица, которое ясно говорило, что его день тоже складывается не лучшим образом. «Капризов?» — невольно вырывается у Бреннана. Его мозг, заторможенный болью и плохими новостями, с трудом складывает два и два. Звезда «Миннесоты». Бывший парень Никиты Гусева. Стоит перед ним в больнице и держит его разбитый телефон. Кирилл кивает, на его лице мелькает тень смущения и досады. Он узнал Бреннана — того самого защитника «Динамо», лучшего друга Джордана Уила. «Да... Извините ещё раз» — говорит Капризов, переходя на английский, но с сильным акцентом — «Я... не смотрел, куда иду». Его взгляд скользит по костылям, по лицу Бреннана, и в его глазах появляется что-то похожее на понимание. Он сам слишком хорошо знаком с больницами и травмами. Бреннан молча принимает телефон. Кнопка не реагирует. Экран тёмный. «Прекрасно» — глухо произносит он, глядя на мёртвый девайс — «Идеальное начало Нового года». Капризов проводит рукой по волосам. Неловкая пауза затягивается. Два хоккеиста, два мира, столкнувшиеся в самом неподходящем месте в самый неподходящий момент. «Вам... помочь?» — наконец спрашивает Кирилл, глядя на его костыли — «Или... новый телефон купить?». Менелл совсем растерялся, когда из кабинета донесся голос врача, зовущий его. «Я… эээм… Мне нужно идти» - неловко отозвался он, ступая дальше в кабинет, чувствуя себя абсолютным идиотом. «Хорошо, я… тогда я подожду здесь» - неловко зарывшись рукой в волосы, сказал Кирилл и отошел к стене, явно не зная, что еще делать. Бреннан скрылся в кабинете, оставив за дверью одного из самых узнаваемых хоккеистов НХЛ, который теперь, судя по всему, дежурил у двери, словно виноватый щенок. Вся абсурдность ситуации давила на него тяжелее, чем диагноз. Он почти не слышал, что говорит врач, мысленно возвращаясь к разбитому телефону и неловкому русскому, который ждал его за дверью. Когда же он, наконец, вышел, Кирилл действительно всё ещё стоял там, прислонившись к стене. Увидев Бреннана, он выпрямился. «Ну, как?» — спросил Капризов, и в его голосе прозвучала неподдельная, хоть и несколько странная в данных обстоятельствах, забота. Бреннан лишь мрачно хмыкнул: «Как и ожидалось. Никаких чудес». Кирилл кивнул, понимающе. «Знакомо. Пойдём» — он сделал нерешительный жест в сторону выхода — «Я тебе новый телефон куплю. Рядом есть магазин». «Тебе не обязательно...» — начал Бреннан, но Капризов уже шёл вперёд, и тому ничего не оставалось, как, ковыляя на костылях, последовать за звездой НХЛ, который вёл его покупать телефон посреди Миннесоты, потому что разбил его в больнице. Жизнь, чёрт возьми, иногда писала сценарии похлеще голливудских комедий. Они шли в неловкой тишине, нарушаемой лишь мерным стуком костылей Менелла по тротуару и хрустом снега под ботинками Капризова. Бреннан уже мысленно составлял список эпитетов, какими будет описывать это абсурдное утро Джордану, когда у него появится новый телефон. «Представляешь» — скажет он — «… сижу я в Миннесоте, а по моему телефону уже ходят российские хоккейные суперзвезды. Буквально». «Ты надолго в Миннесоту?» — негромко спросил Кирилл, нарушая молчание. В его голосе не было праздного любопытства, скорее — осторожное участие человека, который сам слишком часто оказывался вдали от дома. Бреннан на секунду задумался. Простой вопрос, а ответ на него был горьким. «До конца сезона, наверное. Надеюсь, что все-таки раньше» — буркнул он, глядя перед собой — «Врач сказал, восстановление будет долгим». Капризов кивнул, засунув руки в карманы куртки. «Я слышал, ты травмировался. Мне Крис... Соколова... писала. Говорила, ты помогал ей, когда она... когда у неё были проблемы». Это неожиданное упоминание имени Крис заставило Бреннана вздрогнуть. Мир, и правда, был тесен до невозможности. «Да» — коротко ответил он — «Она боец. Справилась». «Она говорила, что вы с Уилом... много для неё сделали» — продолжил Кирилл, и в его голосе послышались странные нотки. Что-то среднее между благодарностью и неуверенностью. И тут до Бреннана дошло. Капризов знал. Знает не только о нём, но и о том, что Джордан и Никита... И этот разговор был не просто вежливой беседой. Это было что-то другое. «Джо... он умеет создавать проблемы, а потом их же и решать» — с лёгкой усмешкой сказал Бреннан, бросая осторожный взгляд на спутника. Кирилл на мгновение встретился с ним взглядом, а потом снова уставился на тротуар. «Да...» — протянул он — «Я слышал». Он сделал паузу, подбирая слова. «Никита... он...» - Капризов замолчал, не в силах договорить. И в этом незаконченном предложении Бреннан услышал всё — и старую боль, и сожаление, и, возможно, даже тень беспокойства. Он внезапно с поразительной ясностью осознал, что стоит рядом не со звездой НХЛ, а просто с человеком, который когда-то совершил ошибку и теперь, судя по всему, до сих пор носит её в себе. «С Никитой всё в порядке» — неожиданно для себя самого сказал Бреннан, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал — «Он... нашёл то, что искал». Менелл не стал уточнять, что именно нашёл Никита. Не стал говорить о Джордане. Но Капризов, кажется, и так всё понял. Он лишь снова кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение, смешанное с грустью. «Это... хорошо» — тихо произнёс он. Они дошли до магазина, и неловкость между ними сменилась на какое-то новое, молчаливое понимание. Два хоккеиста из разных миров, связанные невидимыми нитями общих знакомых, старых ран и новых начал. Покупая телефон, Бреннан думал, что, возможно, эта случайная встреча — не такое уж и проклятие. А может быть, это был самый странный подарок, который мог преподнести ему Новый год. Стоя на пороге магазина, оба никак не могли понять, как прощаться. Бреннан ожидал такси, пока рядом неловко топтался Капризов, словно не решаясь уйти. «Извини еще раз за телефон» — наконец произносит хоккеист, прерывая неловкое молчание. «Да все уже в прошлом. К тому же у меня теперь есть новый» — слегка взмахнув коробкой с айфоном, мягко улыбнулся Бреннан. В этой улыбке не было ни злости, ни напряжения, только усталое принятие абсурдности ситуации. Капризов кивнул, переступив с ноги на ногу. Он посмотрел на костыли Бреннана, затем куда-то в сторону, собираясь с мыслями. «Слушай...» — начал он, и в его голосе появилась осторожная решимость — «Если будут проблемы с врачами... или с реабилитацией здесь. Я... у меня тут есть контакты. Хорошие специалисты». Он не стал распространяться, кто именно эти контакты и как он их достал, но предложение прозвучало искренне. Бреннан смотрел на него с легким удивлением. Он кивнул, оценивая жест: «Спасибо. Надеюсь, не понадобится, но... спасибо». Капризов снова кивнул, и на его лице наконец появилось что-то похожее на легкую улыбку: «Ну... тогда удачи. С восстановлением». Он сделал шаг назад, готовый уйти, но задержался на секунду: «И... будет здорово как-нибудь... ну, пересечься снова. В более... обычной обстановке». С этими словами он развернулся и зашагал по снежной аллее, оставив Бреннана на пороге магазина с новым телефоном в руках и с новыми, довольно неожиданными мыслями в голове. Возможно, призраки прошлого были не так страшны, как ему казалось. А некоторые из них, как выяснилось, даже готовы были протянуть руку помощи в минуту необходимости.

***

Джордан валялся на кровати в спальне Никиты, пока тот принимал душ. Его развязная поза — одна нога перекинута через одеяло, руки закинуты за голову — и обманчиво спокойное выражение лица не выдавали напряжение, которое он чувствовал внутри, взяв в руки свой телефон. А на экране горело, словно пылающий огонь, сообщение. От номера, который он так и не записал в контакты, но все еще помнил наизусть: «Ты, как самая настоящая принцесса из сказки, сбегаешь в полночь». Уил фыркнул, прочитав его, но уголок его глаза нервно дёрнулся. За простыми полушутками-полунамеками Дилан скрывал раздражение, что ясно чувствовал Джордан. Он знал этот тон — лёгкий, игривый, но с острыми, как бритва, краями. «Ты даже не оставил туфельку на прощание» — экран снова мигнул яркой вспышкой. Уил ощущал в груди знакомую тяжесть, украдкой поглядывая на дверь в ванную, откуда вот-вот должен был выйти Никита. Шум воды уже стих. Он чувствовал себя на минном поле, разрываясь между старыми привычками и этим новым, хрупким, но таким желанным спокойствием, которое нашёл здесь. Вздохнув, он быстро напечатал ответ, надев маску безразличия, как щит: «Не знал, что ты фетишист». Ответ пришёл почти мгновенно: «Только когда дело касается беглых принцев. Где ты?». Джордан замер. Его палец застыл над экраном. Сказать правду? Солгать? Сказать, что он дома, один? Но это чувствовалось бы как настоящее предательство — не столько по отношению к Дилану, сколько по отношению к Никите, к этому утру, к этому тёплому свитеру, который сейчас пахнет ими обоими. Он услышал, как щёлкнула ручка двери ванной. Сердце его ёкнуло. Он быстро стёр набранное «Я...» и вместо этого написал: «Занят. Не сейчас». Он отправил сообщение и бросил телефон на одеяло, как раскалённый уголь, как раз в тот момент, когда дверь открылась и появился Никита в облаке пара, с полотенцем на плечах и влажными волосами. Джордан заставил себя расслабиться, натянул свою старую, беззаботную улыбку и посмотрел на него. «Ну что, смыл с себя все следы новогоднего греха?» — спросил он, надеясь, что в его голосе не дрогнет ни одна нота. Но внутри всё сжалось в тугой комок. Потому что телефон снова завибрировал, беззвучно, но настойчиво, прямо у него за спиной. И он знал, что это Дилан. И он знал, что эта игра ещё далека от завершения. Но здесь и сейчас был только Никита. Его Никки. Человек, от одного лишь присутствия которого он ощущал себя на своем месте, как будто все остальное — весь внешний шум и давление — просто таяло, не в силах противостоять этой тихой, уверенной силе. «А толку-то? Будто я не знаю, что это полотенце не продержится на мне и пары минут» — тон Гусева был игривым, но в его глазах стояла та самая, невысказанная нежность, что заставляла сердце Джордана биться чаще. Он подошел к зеркалу, чтобы привести себя в порядок, и его движение замедлилось, а улыбка сползла с лица, сменившись легким недоумением. Подойдя ближе, Никита видит маленькое полароидное фото, прикрепленное в угол зеркала. На нем были все они вчетвером, возле елки, всего пару часов назад. Джордан держал полароид, находясь на переднем плане, и смотрел прямо в объектив своей ослепительной, немного взволнованной улыбкой. Сзади Даня кружил в своих объятиях Крис, и она, забыв о костылях, смеялась, запрокинув голову. И сам Никита стоял чуть поодаль, возле елки, с таким безмятежным и по-настоящему счастливым выражением лица, в его взгляде отражались блики огней гирлянды, а уголки губ были приподняты в спокойной, глубокой улыбке. Он даже не помнил, что в тот момент так выглядел. На фото был приклеен знакомый синий стикер, на котором размашистым почерком Джордана было выведено: «Мой первый отличный Новый Год в России. P.S. Спасибо за это тебе». Никита замер, рассматривая снимок. Весь его игривый настрой исчез, сменившись чем-то теплым и огромным, что распирало его изнутри. Он слышал, как за его спиной затихло даже дыхание Джордана, будто тот затаился, ожидая его реакции. Медленно Никита повернулся. Его взгляд встретился со взглядом Джордана, который теперь сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на него с редкой для него уязвимостью, почти опаской, словно боялся, что его жест сочтут слишком сентиментальным или навязчивым. «Когда ты успел сделать фото?» — тихо спросил Гусев, его пальцы всё ещё сжимали снимок. Джордан расслабился, и лёгкая улыбка тронула его губы. Он пожал плечами, стараясь вернуть себе немного привычной небрежности. «Пока ты пытался незаметно стащить последний мандарин со стола» — ответил он, и в его глазах снова заплясали озорные искорки — «Ты так сосредоточенно это делал, с таким серьёзным видом... Я не удержался». Никита фыркнул, качая головой, но его собственное лицо расплылось в улыбке. Он снова посмотрел на фото — на этот миг чистой, ничем не омрачённой радости, которую он даже не осознавал в тот момент. «А стикер?» — он указал на записку. «Это...» — Джордан потупил взгляд, его пальцы принялись теребить край одеяла — «Это уже утром. Пока ты спал». Он замолчал на секунду, а потом добавил тише, почти шёпотом: «Я хотел, чтобы ты это увидел. Чтобы ты знал». Эти простые слова — «чтобы ты знал» — значили для Никиты больше, чем любая, даже самая красивая, фраза о любви. Они значили: «Я вижу тебя. Я ценю это. И я хочу, чтобы ты видел себя моими глазами». Никита больше не мог сдержать переполнявших его чувств. Он отложил фотографию, снова взял Джордана за лицо и поцеловал его — глубоко, нежно, без остатка. В этом поцелуе было всё, что он не мог пока сказать словами: «Я знаю. И ты — моё лучшее всё». Гусев приподнялся на локтях, чтобы подтянуться на кровати и удобнее лечь рядом с нападающим. Его ноги, всё ещё холодные от пола, расчертили воздух, и в этом движении Джордан снова увидел на его ступнях те самые носки. Подарок Капризова. Гуси в крошечных шлемах беззаботно красовались на тёмной ткани, словно дразня его. Всё тёплое, умиротворённое выражение мгновенно сползло с лица Уила, сменившись преувеличенной, комичной обидой. Он цокнул языком, указывая пальцем. «Серьёзно?» — его голос дрожал от наигранного драматизма — «Прямо в моих объятиях? На моих глазах? Ты носишь символ другого мужчины?». Никита фыркнул, опускаясь на подушку рядом с ним: «Джо, это просто носки. Ты сам говорил, что у меня ноги как лёд». «И я собирался их согреть!» — воскликнул Джордан, хватаясь за сердце — «Я готовил план! Я видел себя героем, дарящим тебя самое тёплое и уродливое, что можно найти в мире носков! А ты... ты уже предал меня с этими... этими пернатыми захватчиками!». Он с комичным отчаянием повалился на подушку, закинув руку на лоб: «Всё кончено. Наш роман погублен стаей гусей». Никита покачал головой, не в силах сдержать улыбку. Он дотронулся до щеки Джордана, заставляя того посмотреть на него. «Хочешь, я их сниму?» — тихо предложил он, в его глазах играли смешинки. Джордан на секунду задумался, его взгляд скользнул с насмешливых гусей на лицо Никиты, такое тёплое и близкое. Затем он тяжко вздохнул и потянул его обратно в объятия. «Не надо» — буркнул он ему в волосы, уже без намёка на шутку — «Мёрзнуть будешь. Но завтра...» — он приподнял голову, и в его глазах снова вспыхнул решительный огонёк — «Завтра мы идём за покупками. И выбираю я. Самые тёплые. Самые уродливые. И точка». Никита лишь угукнул ему куда-то в плечо, плотнее прижимаясь к теплому боку. «Крис с Даней обсуждали поездку в Сочи» — тихо начал он, и в его голосе послышались нотки сдержанного волнения. Джордан склонил голову набок, показывая, что слушает его, но его пальцы на спине Никиты на мгновение замерли. Поездка в Сочи... Несколько дней, за которые они дважды сыграют с местным хоккейным клубом. А также, несколько дней, куда были приглашены семьи игроков Динамо. Это было сделано, чтобы каждый мог расслабиться, ощутить ещё эту новогоднюю, предрождественскую атмосферу. Солнце, море, тёплый воздух — идеальный фон для того, чтобы провести время вместе не только как партнёры по команде, но и как близкие люди. Но Уил ощущал другое. Несколько дней в закрытом пространстве отеля, общие ужины, пляж. Вся команда. Вся команда, включая Дилана Сикьюру, с его язвительными шутками и прилипчивым вниманием. Сообщения в телефоне словно жгли карман. «Где ты?». Но Никита лежал рядом, доверчивый и тихий, и его молчаливое приглашение, его надежда были осязаемы. Он ждал ответа. Джордан заставил себя расслабиться. Его пальцы снова принялись вырисовывать круги на спине Никиты. «Сочи, а?» — его голос прозвучал на удивление ровно, почти легко. Он наклонился, губы коснулись виска Никиты в успокаивающем поцелуе: «Никки, если ты думаешь, что я пропущу шанс позагорать в январе и попытаться сделать фото «Гусь и его морские чайки-родственники»... то ты сильно ошибаешься». Внутри всё кричало о потенциальной катастрофе, но глядя на то, как напряжённо ждёт Никита, он не мог сказать ничего другого. Более того — он не хотел. Никита выдохнул напряжение, о котором сам не подозревал, и прижался к нему сильнее. «Точно?» — тихо спросил он, и в этом одном слове был весь его страх быть отвергнутым. «Абсолютно» — Джордан улыбнулся, глядя в потолок, но в его улыбке была сталь. Он уже представлял, как будет стоять между Никитой и любым нежелательным вниманием. Он снова притянул его к себе, и на этот раз его объятия были крепкими, почти собственническими. Да, они проведут время вместе в Сочи. Да, он все еще не хочет выставлять это напоказ перед всей командой, но мысль о том, что кто-то может подумать, что у него есть шанс приблизиться к Никите, заставляла кровь стынуть в жилах.