Вторые сыновья

Почему у человека нет под рукой инструкции с самого рождения? «Как прожить целую жизнь и не совершить ошибку, которая сломает её». Или что-то в этом духе. Люцерису бы она очень пригодилась. Арракс тихо приземлился за пределами города. Люцерис спешился и помчался дальше. Он знал, что дракон будет его ждать. Таких вылазок было достаточно, чтобы они оба усвоили план действий. Люк добрался до замка, минуя стражу и бурный город, который казалось, не спит никогда. Королевская гавань всегда казалось Люку местом, совсем не подходящим для драконов, но идеальным для людей. Он все еще не выбирал, на чьей он стороне. Пробраться внутрь замка было слишком легко. Всегда слишком легко. Он был, как тень. Всегда рядом и никто не замечает. И это злило юного Велариона. На его месте мог быть убийца, так куда смотрит стража, которая должна беречь покой правящей семьи?! Люцерис нашел тайные проходы и исследовал их все еще будучи совсем малышом, но он действительно беспокоился о безопасности замка. Точнее не о самом замке и уж точно не о королеве и ее выводке. Разве что об одном. Да. Лишь об одном омеге. Только его безопасность имела для Люцериса значение. Люцерис ненавидел собирать пыль изнанки замка своей одеждой, но цель стоила того. Наконец, добравшись до нужной двери, Люк прислушался, но не обнаружил посторонних звуков и потянул за рычаг. Дверь отъехала в сторону, образуя проход. Люк осторожно вошел внутрь, стараясь не издавать ни звука. В комнате горели свечи и камин, но не было никого постороннего. Только тот, из-за кого сердце Велариона сходило с ума. В полумраке комнаты, от кровати до самой двери тянулся шлейф морского бриза, а на кровати его источник и источник мук юного Велариона. Люк слишком любил море. Альфа, тихо ступая, оказался у кровати и навис над ней. Он шумно вздохнул, сглатывая вязкую слюну, — Эймонд Таргариен был прекрасен. Белые длинные волосы разметались по подушке, одеяло было отброшено в сторону, крепкое тело пряталось под нательной рубашкой и нижними штанами. Только они укрывали кожу от глаз юного Велариона, но Люцерис никогда не решался преодолеть их. Он тихо опустился на колени, позволяя своему запаху окутать комнату. Напряженное лицо омеги расслабилось, вздох стал глубже, грудь поднялась выше. Люк мысленно застонал, думая, насколько это жалко — стоять здесь, на коленях, возле кровати того, кто никогда не будет ему доступен по собственной глупости. Яркий насыщенный сапфир был тому напоминанием. Эймонд сейчас ничего не осознавал и не вспомнит ничего позже, но Люцерис и не решился бы на подобные вылазки, если бы дядя что-то помнил. В таком случае Люцерис был бы давно мертв. Альфа снял перчатку, чтобы, упасите боги не оставить пыльный след на белой рубашке, и протянул руку, но в нерешительности замер. Так хотелось коснуться. Совсем чуть-чуть и пальцы смогут почувствовать структуру ткани, а под ней… Люцерис видел Эймонда без верха, когда тот порвал его во время тренировки. Получилось глупо, и дядя Эйгон сразу же высмеял подобную нелепость, но Люк в тот день даже забыл, как дышать. Он просто впитывал в себя этот вид — мили молодого тела, которого он никогда в жизни не будет достоин, пока ошметки ткани сползали на землю. Тогда Люцерис практически взвыл. И сейчас он был готов повторить это. Рука упала на простыни. Каждый раз Люцерис тянулся, но каждый раз не позволял себе переступить черту. Он никогда бы так не поступил. Не с Эймондом. Он и так уже достаточно испортил ему жизнь. Взгляд зацепился за шрам. Его глупость. Его ошибка, которая перечеркнула всё. Тогда Люцерис ничего не знал. Он думал, что просто восхищается Эймондом, но их матери были непримиримыми врагами. Люк и Джейс думали, что тоже обязаны враждовать с Эйгоном и Эймондом, а те считали абсолютно так же. Когда Люцерис всё осознал было уже поздно. Та драка случилась, тот кинжал был пущен в ход и один из прекраснейших лиловых глаз навсегда лишился своего света. Люка съедало беспокойство, он тайно прибыл в замок и использовал проходы, которые нашел еще когда жил в Королевской гавани. Тогда он узнал не только, что последствия его действий останутся навсегда, но и то, что его дядя омега. Неожиданно и прискорбно. Будь всё иначе, Люцерис мог бы убедить себя, что его чувства бессмысленны, но теперь что-то в душе упрямо повторяло «альфа и омега могут быть вместе», хотя в случае Люка и Эймонда это было совершенно не так! Сам Люк родился альфой, но он всегда скрывал свой запах. Его старший брат Джейс еще не проявил свой вторичный пол. Люк не хотел смущать брата и давать повода для лишних слухов, поэтому попросил отчима научить его скрывать запах. Деймон тогда хмыкнул, но просьбу выполнил. Официально ни у Джейкериса, ни у Люка не было вторичного пола. Люк был уверен, что его брат будет альфой. Иначе просто не может быть! Он наследник матери и будет… Посторонние звуки за дверью заставили Люцериса подорваться с места и метнуться в тайный проход, закрывая за собой дверь. Люк никогда не знал, что за таинственные минералы расставлены то тут, то там по проходу, но они давали тусклый свет. Достаточный, чтобы не потеряться в темноте, но не достаточный, чтобы заметить с другой стороны. Люк затаил дыхание и ждал. — Какой странный запах, — оповестил незнакомый женский голос. — Мейтер, кажется, сказал, что это особенность принца, — послышался второй. — Какой ужас! Это слишком тяжело для омеги! Того и гляди останется без мужа! — А его и так никто никогда женой не назовёт. Сама не видишь, чтоль? Крупный, острый. Таких омег не любят. Еще и этот шрам. — Ты права… Люк приложил все силы, чтобы не метнуться туда и не зарезать всех к чёртовой матери! Эймонд был совершенен! Широкий разлет плеч вызывал в Люцерисе желание вцепиться в них пальцами, оставляя следы от ногтей. Племянник много раз фантазировал, как они бы вместе легли в одну кровать. Как мог бы Люк проникать внутрь горячего тела или наоборот. Он был на всё согласен! Лишь бы это был Эймонд… Годы тренировок не позволили его запаху вырваться на свободу, иначе названного гостя быстро бы обнаружили. Люцерис глотал вязкую слюну, чувствуя запах омеги с другой стороны. Когда послышался звук двери и шагов, Люк выждал еще минуту и снова оказался в комнате. Теперь рубашка Эймонда была распахнута на груди, обнажая острые ключицы и мокрую шею. Люцерис все-таки заскулил, но закрыл рот руками, поднимая взгляд к потолку. Боги не помогут таким как он! Он безнадёжен, но не желал бы ничего другого никогда! На мгновение возникла фантазия. Веларион мог бы унести омегу. Прямо сейчас, далеко-далеко, а когда бы Эймонд очнулся, Люцерис бы искренне извинился, сам бы вырезал свой глаз в уплату долга и признался бы в чувствах, а потом… Ну потом дядя просто свернёт ему шею голыми руками и вернется в замок каким-то своим методом. Люцерис тихо рухнул на колени, на прежнее место, и уткнулся лицом в перину совсем рядом с бедром омеги. Может ему реально зарезаться и больше не мучиться от этих ужасных чувств, которые отравляют его существование? Люк поднял глаза, и его сердце пропустило удар. Нет, эти чувства великолепны, как и человек, к которому он испытывает их. К тому же он не мог поступить так с мамой и братьями. Эймонд выдохнул во сне (бреду?) и отвернул голову от Люцериса. Глаза Велариона жадно прошлись от греховного разреза на груди, по молочной коже до корней волос. Парню в голову пришла странная идея, что он мог бы зацеловать ухо омеги, так призывно выставленное на показ. Вслед за этим пришло желание поскулить, но альфа не сделал ни того, ни другого. Альфа подумал как было бы потрясающе заснуть на этой крепкой груди и не бояться быть обнаруженным ни случайными слугами, ни самим Эймондом, который только и мечтает снять с него кожу. Интересно, насколько часто дядя думает о своем племяннике? Испробовал ли он в мечтах все виды пыток или выбрал одну конкретную и раз за разом прокручивал ее в своей голове? Люцерис вот выбрал свою любимую позу. С Эймондом он согласен во всех и сразу, но больше всего Люку хотелось бы смотреть на изящный изгиб спины. Именно спину дяди Люк и достоин видеть. Всегда позади. Всегда уродливое воспоминание об ужасной ошибке. Люк бы отдал свой собственный глаз, если бы это помогло вернуть Эймонду прежний облик. Сам Люцерис считал дядю великолепным и сейчас, но кому есть дело до мнения автора того «шедевра», что скрывается под повязкой? Эймонд едва слышно проскулил. Люцерис метнул взгляд чуть ниже живота. Кажется, именно там омеги испытывают те самые неприятные ощущения во время жара. Боги, видимо, ненавидят омег, раз заставили их терпеть все эти муки всю жизнь. Как бы Люцерис хотел быть тем, кто утешает… Альфа встал и, аккуратно двигаясь, навис над Эймондом, вытягивая шею. Таргариен сразу же повернул голову в сторону источника запаха и прильнул к шее носом. Люк закусил губу. Волна возбуждения пронеслась по его телу, в штанах стало тяжелее. Именно поэтому Люцерис всегда максимально оттягивал этот момент. С каждым годом желание альфы росло. Он знал, что его запах способен успокоить боль, но вместе с тем ощущение Эймонд так близко, его тихого дыхания, тепла его тела. Это приводит инстинкты альфы в возбуждение, и контроля над ситуацией становится всё меньше. Люк никогда не притронется к дяде без его ведома, но сам будет вынужден уйти, иначе остается только засунуть голову в камин, чтобы прекратить это. Люцерис ненавидит себя. Дыхание омеги снова выровнялось. Губы приоткрылись, выпуская блаженный вздох. Боль отступит хоть на какое-то время. Люцерис утешал себя тем, что хоть это он делает правильно. Его совесть была с ним не согласна. Будь Люк благородным господином, которым его воспитывала мать, то не находился бы здесь сейчас. В чужой комнате, возле омеги в жаре, когда любой случайный посетитель станет смертным приговором для названного гостя. Люк уверен — король Визерис не простит подобную дерзость даже внуку от любимой дочери. Если же каким-то чудом король не разгневается, то сам Эймонд засунет голову наглеца в камин. Тут одним глазом не отделаешься, а если у Эймонда каким-то чудом не получится до него добраться, то королева Алисента точно не останется в стороне. В общем, Люцерис труп в любом случае. Так почему же не насладиться моментом пока есть возможность? Люк прогнулся в спине, проклиная свою слабость. Кожа соприкоснулась с губами омеги лишь на секунду, а потом альфа отпрянул, слово действительно попал в камин. Он сумасшедший! Он невозможен! Люк принялся ходить по комнате, но замер, осознавая, что стража могла его слышать. Так и произошло. Люк только успел закрыть дверь, когда в комнату ввалились двое. Члены королевской гвардии должны были быть бетами — это обязательное условие, поэтому они не могли чувствовать запах Люка или Эймонда, но Люцерис все равно замер за стеной, стараясь унять дыхание. — Я же говорю, — сказал первый, — тебе показалось. — Я точно что-то слышал, — опроверг второй. — Хочешь сказать кто-то незаметно проскользнул мимо твоих и моих глаз? Кто? Призрак? Я предпочитаю верить своим глазам, а ты? — Я верю и слуху тоже. Я четко слышал шаги. — Так и будешь объяснять королеве, что ты забыл в покоях ее сына посреди ночи. Ответа не последовало, но тяжелые шаги проследовали к выходу. Люк откинул голову на стену, проклиная себя в сотый раз. Он отвратителен. Он пользуется слабостью Эймонда снова и снова, а потом нагло смотрит ему в глаза, будто ничего не произошло. Лиловый (любимый) глаз всегда светился презрением при виде Люка, и Люк знал, что другого недостоин. Не после того, как лишил Эймонда второго, но эгоистично желал большего. Люцерис был молод, и что-то в его сердце всё еще отказывалось принять мир таким, какой он есть. Они не будут вместе, как бы всё нутро мальчика не сопротивлялось этой мысли. Это реальность, на которую Люк сам обрек себя, вступившись за брата той ночью. Если бы Люку дали выбор, он снова бы выбрал Джейса, но определённо не стал бы лишать Эймонда глаза. Теперь такие мысли были бесполезны. Что сделано, то сделано. Люцерис на долгую секунду задумался о том, чтобы вернуться в комнату. Всё нутро согласно затрепетало, но холодный разум говорил «нет». Его уже обнаружили. Теперь стража будет внимательнее. Они прислушиваются к любому шороху. По крайней мере один из них. Если Люка поймают, даже если не увидят его лица, то точно перенесут Эймонда в другую комнату, и Люк никогда больше не сможет навестить его, а Люцерис планировал продолжать, как бы низко это не было. Перед глазами возникло лицо дяди. Расслабленное, спокойное, такое, какое бывает только в период жара, когда он беззащитен и слаб, и Люцерис бы баюкал эту слабость в своих ладонях. Не позволил бы ни одному недоброжелателю даже посмотреть в сторону омеги. Единственный глаз был закрыт. Всегда закрыт, лишая Велариона его света, но когда он открыт, то сияет лишь ненавистью, и Люк ненавидит вместе с ним. Ненавидит ошибки прошлого, одинокое будущее и мучительное настоящее. Люк расплачивается за ту ночь каждую секунду своего существования, но Эймонд никогда не узнает, что его долг уже давно оплачен. Люцерис вырежет себе оба глаза, но не позволит Таргариену узнать о чем-то столь ужасном для него и прекрасным для Люка. Да и поверит ли дядя, что его племянник не просто уходит от ответа, не желая платить долг? Разве кто-то может поверить? Очевидный ответ на глупый вопрос, но Люцерис не может не задавать подобные вопросы и не получать даже глупого ответа. Люцерис обреченно вздохнул и оттолкнулся от стены. Сердце билось, выбивая слово «останься», и Люк желал этого больше всего на свете, но справедливый разум шептал «уходи», и Люк снова прислушался к шёпоту, чем к отчаянному крику. Сердце всегда проигрывало разуму.