Do you remember that fateful night?

                       Твой взгляд - как ледяной осколок,

                                      Впивается в мою душу, больно.

                                    Ты видишь, как я отчаянно тону,

                                Но не протягиваешь руку, холодно.

             Ты говоришь слова, не чувствуя их резкости,

                                  А прикосновения твои - как ожог.

                          От них трещит моя хрупкая нежность,

                               И сердце кричит, не находя ответа.

                             Я тону в океане твоего безразличия

              И не могу ухватиться за спасательный круг.

                          Твой взгляд убивает меня понемногу,

            А каждое прикосновение - это ужас моих рук.

В ту ночь дверь так и не открылась. Левиафан стоял перед ней точно больше, чем полчаса, вслушиваясь в ночную тишину. Было слышно, как где то бегают мыши, как комар летает над головой, но никак не звук чьего то голоса. Да и будь даже слышно разговор за дверью стайной Голубых Войск, осмелился бы он войти? В ином случае Левиафан зашёл не задумываясь, но не сейчас. Точно не сейчас. ”Сердце колотилось в груди, как пойманная в клетку птица. Рука, сжимающая ручку двери, покрылась липким потом. За ней - неизвестность. Там, за дверью, меня не ждут. Не ждут с радостью, не ждут с облегчением, не ждут вообще.“ Он не думал, что хоть кто-то сейчас готов его там встретить. Спят? Удивительно, однако это так. Отойдя от двери в сторону сел на корточки, съезжая по стене и прикрывая лицо ладонями. ”Я как незваный гость, как призрак, как тени прошлого, которое уже нельзя вернуть. Я слышу свой собственный вздох, он прерывистый и глухой, как отголоски собственных страхов.“ Многие заметили, что после той пьянки-гулянки парни стали меньше общаться, остались только короткие "привет" и чисто из вежливости "как твои дела?", на что не следовало внятного ответа. Так же очень ярко это прочувствовал Рак. Никаких больше щенячих нежностей со стороны любимого, ни пожеланий доброго утра и даже объятий. Таких, черт возьми, банальных объятий, однако они могли окрылять на целый день. Чехов, разумеется, самый первый заметил эти изменения, ведь даже "иди нахуй" больше не слышал. Объяснений он, само собой, ждал, ведь обычно они поступают достаточно быстро. Но даже пол месяца спустя их нет. Нет и нет. Он чувствовал это, как резкий ветер в лицо в солнечный день. Друг, который еще вчера смеялся с ним над глупыми шутками, сегодня отвечал односложно, отворачивался, как от неприятного запаха. Его слова звучали холодно и отстраненно, а прикосновения исчезли совсем. Это было как внезапно очутиться в пустыне после зеленого леса, когда воздух становится сухим и неприветливым. Он пытался понять, что произошло, но ответ ускользал от него, как песок сквозь пальцы. Что он сделал не так? Почему друг отдалился, словно от заразной болезни? Он чувствовал себя одиноким и недоумевающим, как ошибочно свернувший с пути путник, который не может найти дорогу обратно. Но оба старательно делали вид, что ничего не происходит. Будто это в порядке вещей. Будто между ними ничего нет. И точка. Возможно, Чехов и хотел поговорить. Даже не возможно, он хотел. Однако этот придурок вечно ускользал из рук, когда его почти выводили на разговор. Ещё не пришло время. Рано. Ракомакофон только то и делал, что ругался с Левой и давил на жалость, пытался сделать хоть что-то, чтоб выяснить причину такого холода. В его груди, где раньше билось сердце, полное любви, теперь пустота, заполненная тяжелым камнем одиночества. Каждое слово Левиафана звучит как приговор, каждый взгляд — как отрицание всего, что было между ними. Он видит, как его глаза, раньше сиявшие от радости при встрече, теперь пусты и холодны. Его прикосновения стали неловкими, как случайные столкновения в толпе. Он пытается уловить знакомый блеск в его глазах, услышать теплую интонацию в его голосе, но все тщетно. Все это уже ушло, словно растаяло под солнцем ледяное королевство их любви. Он чувствует себя брошенным на холодную землю без защиты, словно дерево, которое выкорчевали из родной почвы. В его голове кружатся мысли, подобные снежным вихорям, застилающим все вокруг белой пустотой. Он не знает, как вернуть еге любовь, как растопить лед в еге глазах. Он просто чувствует себя потерянным и разбитым. — да что черт возьми происходит? Лёва, — рак активно жестикулирает руками и орет прям в лицо, пока на глазах выступают гребаные слезы гнева, — ты можешь отвечать мне не односложно?! — рак.. — что рак?! Вот что?! Чтоб тебя дьявол побрал, я возле тебя, такого статусного и всеми обожаемого кручусь как ебаная юла, а ты только ходишь вокруг да около, не объясняя совершенно никаких причин! — да закройся! Просто заткнись, сука! Внутри него, как в вулкане, копилась раскаленная лава гнева. Каждый новый упрек, каждая неудача подбрасывали в него дровишки, пока не стал виден красный огонь. Он сжимал кулаки, стараясь удержать огненную стихию внутри, но она требовала выхода. — просто завали свое ебало! Как ты уже достал! "Левчик, левчик"! Да видеть я тебя сейчас не хочу. Вокруг этой дешёвой драмы¹ уже собралось небольшое столпотворение зевак, которым уж почему то до усрачки интересно что же тут происходит, однако это только накаляло обстановку. Его глаза заблестели от ярости, а губы сжали в тонкой линии. Он задышал глубоко, пытаясь успокоиться, но каждый вздох приносил еще больше жара. Слова уже не держались в его голове, они вырывались наружу громовыми ударами, как молнии в грозовую ночь. Он кричал, ругался, рвал волосы на своей голове. — знаешь что?! Да, ты мне нахуй не всрался тут! Пощечина прозвучала как хлопок двери, резкий и не ожидаемый. Он замер, рука инстинктивно прикоснулась к горящей щеке. В ушах звенело, как от сильного удара по колоколу. В глазах потемнело, словно от нежданного приступа головокружения. Сначала он не понял, что произошло, как будто в реальности произошла кратковременная поломка, а теперь все возвращалось на свои места. Но теперь он чувствовал все: жжение щеки, оглушающий звон в ушах, внезапную пустоту в животе и острую неприятную струну обиды в груди. Эти слова, словно острые осколки льда, пронзили его сердце, заставляя его замереть, как застывший в пустыне путник. В его голове прозвучал звон, похожий на треск разбитой вазы. "Я больше не люблю тебя", — сказал Вампир. Каждое слово было как удар в грудь, заставляя его дышать прерывисто и поверхностно. Он смотрел на его лицо, на которое он когда-то мог смотреть вечно, и видел только пустоту. Пустоту, которая раньше была заполнена любовью, теперь отражала глубокую пропасть, отделяющую их друг от друга. "Я больше не люблю тебя", — прозвучало снова, как эхо в пустом храме, отражающее горечь и безнадежность. Он понимал, что эти слова не вернуть назад, как нельзя собрать разбитое зеркало. Он видел в глазах Левиафана безразличие, которое убивало его изнутри, как медленный яд. "Я больше не люблю тебя", — и этот шепот стал последним гвоздем в гроб их любви. Ракомакофон ушел очень быстро, пока Леви так и продолжил стоять на месте, смотря на его отдаляющуюся фигуру, пока она не исчезла в холодных стенах коридора. Спустя минуту и тот удалился с места происшествия, убегая в прачечную, где обычно нет ни души круглые сутки. Он был как раненый зверь, загнанный в угол. Его тело сотрясалось от рыданий, словно корабль в бурю. Слова вырывались из него не связными фразами, а хриплыми воплями отчаяния, словно он пытался вырвать из груди саму душу. Руки безумно метались, рвали волосы на голове, искали выход для невыносимой боли, которая грызла его изнутри. Он бил себя по лицу, по груди, по животу, не чувствуя боли, только глухой стук кулаков о плоть. На лице появились красные полосы, которые в скором времени превратятся в синяки, а на груди и животе останутся ссадины. Но он не останавливался, не чувствовал ничего, кроме глубокого отчаяния, которое захлестывало его с головы до пят. Он плакал навзрыд, слезы смешивались с потом и соплями на его лице, капая на пол. Левиафан сидел, оперевшись спиной и стену и закрыв глаза, и пытался убедить себя, что все это просто сон. Страшный сон, конечно, но сон. Он представлял себе, что сейчас проснётся, и все будет как раньше. Солнце будет светить в окно, птицы будут петь, и у него будет прекрасная жизнь, полная смысла и радости. Но каждый раз, когда он открывал глаза, реальность встречала его с неумолимой жестокостью. Он видел пустую комнату, слышал тишину, в которой не было ни голоса любимой, ни шума улицы, ни звука собственного смеха. Он пытался отбросить мысли о том, что произошло, но они продолжали вращаться в его голове, как неумолимый механизм, напоминая о безысходности его положения. Он хотел бы просто проснуться, но сон не приходил. Он хотел бы забыть о том, что произошло, но память не отпускала его. Он хотел бы верить, что все это просто страшный сон, но реальность упорно напоминала ему, что он находится в кошмаре, который тянется слишком долго. Слезы, как ливень, прошли. Тело дрожало от остаточного напряжения. Он лег на пол, свернувшись в клубок. В тишине разбитого Дома звучал только его хриплый вздох, словно последний вздох умирающего ветерка. Но потом, внезапно, как гром среди ясного неба, раздался смех. Он начался тихо, хрипло, как треск сухих ветвей, но быстро набирал обороты, превращаясь в хохот гиены, из которого вырывались неудержимые слезы. Он смеялся так сильно, что его тело сотрясалось в конвульсиях. Смех отдался эхом по серому Дому, проникая во все щели и углы, как призрак былых времён. Это был смех безумия, смех отчаяния, смех человека, потерявшего всякую надежду. Он смеялся, не зная, что смешно, просто смеялся, чтобы заглушить все эти мысли, которые так и лезли в его голову и проникали глубоко-глубоко в мозг.

В бездне тьмы, где мрак клубится,

Где надежды нет, и свет не бьется,

Сердце холодит ледяная мгла,

И душа тоскует, не видя тепла.

Но под этой тьмой, где все так мрачно,

Спрятан лучик, светлый, как очаг.

Может быть, он слаб, но он не гаснет,

Он зовёт и ждет, когда проснется.

Если жизнь тебя в омут погружает,

Если боль души с силой захватает,

Помни, в глубинах тьмы не все потеряно,

Там и свет живет, хоть и не видно.

Помни, что за тучами яркое солнце,

И за ночью утро всегда проснется.

И пусть надежда теплая тебя согреет,

Если вдруг душа твоя захочет смерти.