1. По инерции
20 сентября 2024 г., 02:50
Ты — это я, только через двадцать лет.
Ксюше прям любопытно, что Скворцова на всю её эту тираду ответить может, на вопрос последний. Мозг даже заново прорабатывает сценарий, как она вот всё это же, спокойно и размеренно — только Агнии из СК рассказывает, нисколечки не раскаиваясь; или же молчит, молчит и выпускает пар… нет, этого ей не дадут. Мозг заново прорабатывает сценарий, как её вяжут спецы с поправкой на то, что рядом стоит Скворцова — и её всё ещё трясёт. Как она стоит и смотрит, как дрожит её рука, сжимающая телефон, как подрагивают губы и зрачки, и она всё силится, силится что-то сказать, только не может… Какое же дерьмо, Скворцова и в мыслях, и наяву одинаково жалкая. Ксюша откидывается на спинку кресла, мимоходом думая о том, какое же оно всё-таки, сука, удобное, и затягивается. Конечно нет. И Скворцова не говорит вообще ничего. Пулей вылетает из кабинета, а потом и из помещения, и из здания, и, наверное, рыдает там, где споткнулась о собственные моральные принципы и глупую влюблённость. Восхищалась, как же. Тянет сплюнуть, и Ксюша откидывает джул на диван и запивает горький привкус лесных ягод остатками смузи. Получается ещё хуже, она ворочает языком во рту и думает о том, что у Скворцовой губы на вкус наверняка сладкие до тошноты, ванильные или ягодные, нежные-нежные, если она только не успела прогоркнуть. Пиджаки, вон, стала носить, туфли на квадратном каблуке, волосы прилизывать и линзы на очки сменила. И всё пытается важной такой казаться, отстранённой, умной-остроумной — на неё, Ксюшу, похожей, только не идёт ей. Не сейчас. От светленькой и мягкой Скворцовой неприкрытой влюблённостью веет за версту. Ксюша, конечно, не на сто процентов уверена — слишком уж щепетильное это дело, но ей людей читать по долгу службы положено, и в огромных глазах Скворцовой она читает: «На почве синдрома отличницы нашла пример для подражания и объект скрытых сексуальных фантазий в лице зрелой и эмоционально недоступной женщины». Всё как дедушка Фрейд завещал. Читает, конечно, Ксюша не сразу, и «зайчоночек» вырывается совершенно рефлекторно. Миленькая девочка с перепуганными глазами Бэмби и отчаянным желанием всем понравится. Зайчата — это не прозвище, это типаж, и не то чтобы Ксюша на него клевала. Зайчата вызывали почти инстинктивное желание приласкать и защитить — а человеческие чувства у Ксюши всё же не полностью атрофировались, только вот следить за чувствами этих самых зайчат, как правило, нет ни сил, ни времени. Возможно потому Скворцова и привлекает её внимание всеми доступными способами. Выделяется. На фоне баб, на фоне Инги, на фоне самой себя, и смотрится это до того нелепо, что Ксюша поджимает губы и заставляет себя не рефлексировать. Сначала она списывает такую огромную концентрацию Скворцовой в своей голове на то, что это новая переменная в её сложном уравнении жизни — и даже не бесполезная. Потом на их сходство — и эта мысль постоянно заставляет искать различия, словно Ксюша ищет повод принизить Скворцову, избавиться от неё. Почему?.. Ксюша старается не рефлексировать, но её мозг работает двадцать четыре на семь, даже ночью умудряясь проецировать сюрреалистичные сны, и выкинуть Скворцову из головы не получается, пока Ксюшу не начинает тошнить. Она себя в торговый центр чуть ли не силой тащит. Надо же хоть иногда приятным человеком быть? И вот уже ни времени не жалко, ни денег — тем более, ни сил. Ксюша с каким-то болезненным энтузиазмом по магазинам проходится, присматривается — что было бы правильно подарить? Ксюша всё ещё её купить не пытается, да и не нужно это, Соня ей с потрохами принадлежит, вся без остатка ей продалась ещё в первый день — так искренне, что сердце щемит. И она Ксюше реально во всём этом дурдоме нужна — как шестерёнка эффективная и на других не похожая, как та, с кем реально хоть толикой ответственности поделиться можно — будет — когда-нибудь. Может, у Ксюши с чувствами не очень, она давно циником стала, но «спасибо» говорить умеет и даже на замысловатые жесты способна. Восхищалась ею Соня, да, примером для подражания перед собой держала? Вот пусть дотягивается. Ксюша лаковые алые туфли просит в подарочную коробку упаковать — чтобы с бумагой, лентами и бантом, как положено. И сначала приходит раньше Сони, а потом уходит позже, коробку на столе оставляя. Не то чтобы прячется — всё равно Соня поймёт, что никто, кроме Ксении Борисовны — до сих пор драгоценной — подарить ей такое не мог. Но с поличным Ксюша пойманной быть не хочет — не хочет ещё одного разговора эмоционального, её нервная система такого не выдержит. И Соня на следующий день в этих туфлях приходит, сияя так, словно Ксюша ей в любви призналась. Чуть ли не приплясывает. Они взглядами понимающими обмениваются — Ксюша ей улыбается и кивает с лёгким прищуром, но ни о чём они не говорят, и Соню это, кажется, тоже устраивает.***
Сидя в такси по пути в аэропорт, она представляет свой остров. Океан, волны, шепчущие: «покой», прогретый солнцем воздух и чёрный песок. И ни Тихомирова, ни Упыря, ни баб, ни Дударя, ни Скворцовой. Ни-ко-го. Ксюша даже улыбается, легко, мечтательно, и вдыхает полной грудью пока ещё тяжёлый воздух машины, полный запаха кожи и кофейного ароматизатора, тошнотворного запаха ожидания худшего. Ксюша заставляет себя подумать о другом, но остров тонет.***
На миг в голове воцаряется пустота, одуряющая, оглушительная, слепящая белым и ультразвуком, тоненьким звоном стенок бокала, по которому провели мокрым пальцем, нарастающим… До хлопка, с каким приходит решение. Хотя нет… Ксюша выходит из машины и понимает, что осталась у неё одна дорога — в министерство обратно. Там бабы дурдом устроили, Тихомиров пропал, Илюша замышляет что-то… А у неё больше ничего нет. Только небольшая пустая квартира — ей много не надо в этом переполненном людьми городе, она не планировала оставаться. Пустая квартира и офис, где она большую часть времени проводит. Люди там… Скворцова. Маленькая и растерянная, которая думает, что теперь всё на её хрупкие плечи легло — и бабы тупорылые, и истерящая Инга, и пропавший Тихомиров, и Илюша, который её всерьёз не воспринимает. Ксюша себя давно убедила, что любить не умеет. И в МПП она не из любви возвращается — от безысходности, только подтверждая свою мысль. Высокие чувства — это не про неё, у неё какой-то там психоз или невроз и какая-то там тревожность, и всё кажется, что психотерапевт её всё-таки дебилка, только лень душу кому-то ещё сейчас заново обнажать… Ксюша до министерства доходит пешком, покуривая джул, а мысли всё вертятся по кругу, вертятся, вертятся… Порядок, конечно, никто не навёл, бабы проходят с каменными лицами по обе стороны от неё, телефон надрывается, Джемма бежит в кабинет Тихомирова с флагом России, а оттуда говорят про ресницы… Ничего не меняется. Она застряла. Ксюша оглядывает всё это пустым взглядом, едва ли не впервые за всё время работы ощущая себя пустым местом. По поводу их министерства она не сомневалась никогда и по поводу людей в нём — бесполезное это всё. А она — она тоже пользы не особо приносит, только лишь на собственное спокойствие накопить хотела — разве она не заслужила после стольких лет страданий? После изуродованного детства, о котором проще совсем не думать, чем разгребать травмы; после гадкой учёбы, неловкости, стыда, давления — такого бесконечного, что спина до сих пор болит; после клишированно неудачного брака, хотя она знала с самого начала, что это будет ошибкой, даже если ей нужно было отвязать от себя всех с их тупыми вопросами про личную жизнь… Разве после всего этого она — не заслужила? Но Ксюша как никто другой знает, что этот мир не про заслужить, доказать и справедливость. Дерьмо в нём такое же безусловное, как любовь, которой Ксюше не досталось. Тихомиров выходит с кульком из флага на руках, с закатанными рукавами, растрёпанный, заляпанный чуть кровью… У него с рук угукают, а Ксюша чувствует, как внутри всё дрожит и уходит под воду. Она на слова Женьки ничего ответить не может, только улыбается криво, нервно, мол, как я могла? Скворцова тоже думала, что она не могла, а она забыла, банально забыла, что у неё мечта вообще-то есть. Была… Ксюша подходит ближе, тыкает в младенца, не веря, что он живой. Ведь не может же произойти такое? Почти что чудо. Младенец — девочка, по глазам видно, что девочка, агукает в ответ и сжимает-разжимает свои маленькие кулачки. Мило, Ксюша даже усмехается. Очень мило, когда на чужих руках. Тихомиров опять на что-то соглашается, и это заставляет Ксюшу напрячься, выпрямиться. Не сказать, что она надеялась на спокойный вечер, раз уж всё разрешилось. Она следует импульсу, пущенному давным-давно ради собственного долго и счастливо. Оно пошло прахом, а импульс остался. — Будем искоренять коррупцию, — говорит Женька и суёт младенца Ксюше — она и пикнуть не успевает, только схватить маленькое тельце и прижать к себе инстинктивно покрепче — не дай бог уронить! Точно сюр какой-то. Дурдом. Скворцова дёргается, такая радостная и ошалевшая, что, наверное, в порыве обнять вернувшуюся Ксюшу. Или забрать у неё ребёнка. — Какой он хорошенький, — лепечет Илюша, согнувшись пополам. — Она, — поправляет Ксюша и отворачивается, втрое обозлённая на него за предательство. Она Женьку бросила, да, — но ситуацию не усугубляла. Скворцова округляет свои и без того огромные глаза. У неё рукав рубашки тоже заляпан кровью. — А вы откуда знаете? — По глазам видно. Скворцова хихикает нервно и поправляет очки, и Ксюша зачем-то улыбается ей, заговорщически так, лукаво… Как будто что-то обещает, а Ксюша ничего. Иногда она всё же сначала делает, доверившись интуитивному, глубокому внутри себя, а потом думает, а потом препарирует это, препарирует, препарирует: зачем-зачем-зачем? — Ксения Борисовна… — робко начинает Скворцова, потянувшись к ней, но замолкает, осекается, бросает короткий взгляд на Илюшу, на шатающихся вокруг баб… Ксюша её не дожидается, идёт в кабинет, вернуть притихшую девчулю Инге. Та, полулежащая в кресле в углу, расплывается в блаженной улыбке, протягивая руки, а на столе начатая бутылка коньяка. Ксюша отряхивает руки — флаг и правда пыльный, и, переступая пятна крови на ковре, идёт к Тихомирову, приводящему кабинет в порядок. — О, хорошо, что ты здесь, — восклицает он, перекладывая документы проекта, над которым они работали вчера. — Надо будет покумекать на досуге и сообразить что-то для начала, мы теперь будем коррупцию искоренять! Он смотрит на неё горящими глазами — ещё чуть-чуть и дыру в ней прожжёт своим энтузиазмом, а Ксюша морщится, снова думая об острове. Она устало потирает лоб. За стенкой слышится суета, резкий голос: — Где роженица? И Ксюша хочет раствориться. — Жень, давай в понедельник, а? Он смотрит на неё с сомнением, поджимает губы, оборачивается на сипяющую Ингу: — Я зде-есь! И кивает. Ксюша выходит, её чуть не сшибают фельдшера скорой, и она бьётся плечом о стену, заруливая в свой кабинет. Так и остаётся стоять, прислонившись к стеклу, оглядывает оставшийся после ухода бардак. Она так и бросила все бумаги, думала, какая разница, кому это всё достанется, а Сквороцова, если что, разберётся, она умная… Выходить в общую суету не хочется, и Ксюша закрывает жалюзи, приступая к уборке, чтобы хоть как-то упорядочить мысли. Она знает: это бессмысленная затея, особенно, когда всё равно всё слышит, всё равно продолжает думать: и как они собрались эту коррупцию искоренять? Что ей самой дальше делать — какая следующая цель, ради чего жить? Взгляд ненароком падает на окно, за которым начинает загораться закат. В дверь стучат тихо и коротко — Ксюша знает, что это Скворцова, и та заходит, не дождавшись ответа. — Ксения Борисовна… — начинает она снова, но снова не заканчивает. — Чего тебе, зайчонок? — бросает Ксюша, не отрываясь от сортировки бумаг по папкам. Прозвище вырывается безотчётно, оставляя на губах что-то щекочущее, и Ксюша поднимает голову, чтобы наблюдать за розовеющими щеками Скворцовой. Та мнётся. — А вы… вы почему вернулись? Ксюша усмехается: — А сама-то как думаешь? Скворцова пожимает плечами, неуверенно склоняя голову к плечу, и рассуждает вслух: — Я надеялась, что вы всё же не хотите нас оставлять, но вы так мечтали и сорвались, стоило мне напомнить… Вы сейчас обратно поедете? У Сони дрожат губы, зрачки и плечи, голос ломается и источается, выдавая подступающую истерику. Ксюша вздыхает. — Нет. В Сониных глазах вспыхивает вопрос, который она боится высказать вслух. Во-первых, уже спрашивала, а во-вторых, боится, что ответом будет не «не смогла вас оставить», подразумевающим, что и она, Соня Скворцова, удачливая практикантка из Вышки, имеет какое-то, но место в холодном сердце Ксении Борисовны, женщины, на которой держится это грёбаное МПП. Ксюша на мгновение так и хочет ответить, чтобы понежить девичьи чувства — солгать с лёгкой руки, как она привыкла. Только лгать о чувствах Ксюша не умеет. — Остров утонул, — отвечает, опуская взгляд, а голос неожиданно глухой, и она прочищает горло, кашляя в кулак. Скворцова вздрагивает. — А-а… п-понятно, — тянет разочарованно, и Ксюша чувствует, как та становится меньше, слышит звук, с каким бьются последние Сонины надежды. Ксюша поднимает на неё взгляд, вглядывается в округлые черты лица, растерянные, разрозненные — в пятна нервов и огромных сдувающихся чувств перед непробиваемой стеной безразличия. Соня снова дёргается, понимая, что ей пора уйти, но не решается: может, Ксения Борисовна скажет что-то ещё? Хоть что-нибудь, чтобы ей не впасть в истерику окончательно, выйдя из кабинета. Что-то утешающее после этого ужасного дня. Ксюша бы могла. Могла стереть между ними границы, позволив Соне выплеснуть всё своё огромное и светлое, могла бы подтолкнуть её к закономерному — большему, утопая в её нежности и тепле, ставшими уже безусловными. Ксюша ещё помнит, что это такое — настоящая влюблённость, словно посланная свыше — во благо ли только или как проклятие… Она могла бы ответить. Только у неё за плечами — почти сорок лет и скептицизм в каждом взгляде, каждом движении, у неё из безусловного — только хроническая усталость и нервный тик. У неё слишком много «но» и слишком много запятых для Сониных чувств, слишком много заусенцев, заноз и торчащих ржавых гвоздей. — Беги домой, зайчонок, — выдыхает она, обессиленно перекладывая листы из папки в папку, ничего не видя на них. — Сегодня был трудный день, — шепчет, закостеневая, заледеневая — и не может больше пошевелиться. Соня кивает, задрав подбородок: — До свидания, Ксения Борисовна, — проговаривает слишком чётко, но Ксюша слышит эту истерику в голосе, эти еле сдерживаемые рыдания и отчаянное желание не выставить себя слабачкой. — Пока, зайчонок. Ксюша не знает, почему продолжает так её называть. Она внутри, наверное, не до конца мёртвая, не до конца блядским фенибутом разъеденная, — действующее вещество всё-таки — кислота, непонятно зачем Ксюша это запомнила, — раз всё понимает, раз трепыхается в ней что-то в ответ. Выходные проходят в относительном спокойствии, если не считать беспрестанно мелькающего образа Скворцовой. Ксюша отвлекается на неё, замечает неуместной вспышкой в каждом углу, её напряжённую улыбку, еле-еле скрывающую груду разбитого внутри. Ксюша отчаянно чего-то хочет от Сони — только сама понять не может чего. Её выводят из себя глупости, словно лошадь бьют хлыстом, прежде чем она срывается на бешеный галоп; Сонины глупости бесят особенно сильно, потому что Ксюша в неё верит. Её попеременно тошнит от жалких Сониных попыток казаться умнее, напористее, хитрее, чем она есть на самом деле — потому что нет ничего хуже, чем натягивать на лицо маску, что тебе не в пору, которую ты совсем не умеешь носить; её затапливает нежным теплом, когда в Соне просвечивает настоящее, невинно наивное, такое, чем хочется заразиться — лишь бы не думать о проблемах вокруг. Ксюшу тянет укутаться в Сонины объятия, которые должны быть похожи на тёплое одеяло, на прибивающие к берегу волны, на припекающее солнце — на само спокойствие, которого Ксюше так сильно не хватает. Но между ней и Скворцовой — годы и годы, Ксюшина вечная мерзлота и перманентное напряжение. Психотерапевт советовала ей и дыхательные практики, и медитации, и йогу — и Ксюша пыталась, честно, только через десять минут её сердце начинало колотиться бешено, точно её загнали в ловушку и не оставили путей к отступлению; точно она оказалась заперта в собственном теле без какого-либо шанса достучаться до внешнего мира — потерянная, обессиленная, распятая… Наверное, она сошла с ума и не заметила, раз успокоительные техники вызывают у неё панические атаки. А с понедельника начинается круговерть, но не такая, от которой у Ксюши болит голова. Она переезды не любит: не верит в «начать всё с начала», в светлое будущее с чистого листа, но Тихомиров занят всей этой воодушевляющей фигнёй, лупится предвкушающе на свежий ремонт и мечтает о том, как они тут все заживут, о новых людях со свежими идеями… Ксюше бы его притормозить уже сейчас, но сил у неё нет — она принимает это за небольшую передышку, потому что отпуска не дождётся ни в ближайшем будущем, никогда. Ксюша понимает, что когда они обоснуются на новом месте, работы станет гораздо больше — на них же ещё и эту сраную коррупцию повесили! Искоренить её все там наверху хотят, только сами же и гребут столько, сколько даже ей не снилось. Потому и спихнули это на идиота-Тихомирова — ещё один повод избавиться от него, да прикрыть их, слить с минэкономразвития, чтобы головы не морочили — и грести за их счёт ещё больше. Ксюша не знает, что говорит в ней: внезапно проснувшееся чувство долга, собственничества или ещё какая-то хрень, только она реально впрячься за них всех собирается, снова планы какие-то строит — «а», «б», «в» и «г» — на все случаи жизни, хоть её здесь больше и не держит ничего. — Если у нас кадровый состав расширят, я могу же привести свой отдел в порядок, Жень? — спрашивает Ксюша мимоходом, сидя на столе Тихомирова и затягиваясь. Она болтает ногой беспечно, пока Женя возится с регламентами. — Какой твой отдел? — поднимает он голову, словно подстреленный. Ксюша усмехается. Конечно, он же мало во что вникал, когда пришёл, и даже сейчас смутно представляет, чем тридцать человек должны заниматься, если у него есть Нечаева с бабами своими. — Аналитический отдел вообще-то, Жень. У нас бабы какую должность занимают? — Женя мямлит что-то — он об этом не задумывался, он страну хотел удивлять, великие дела вершить. Ксюша ему даже завидует немного. — Аналитики, правильно, и Скворцова у нас там же проходила, пока на место Дударя не устроилась, у неё практика вообще-то в июне закончилась. Внутри что-то ёкает, но Ксюша умеет держать лицо. — Да?.. — Да!.. — Ксюша лыбится криво напоказ, но Женя этого не оценивает. — Да, делай, что тебе нужно, конечно. Теперь есть, где развернуться, теперь мы — ого-го! — он поднимает кулак, трясёт им и улыбается, снова погружаясь в мечты. Ксюша улыбается ему, хлопает по плечу, спрыгивая со стола. Она находит себе причину оставаться. Ещё более глупую, чем «ничего», на место которого можно было поставить что-то адекватное. А ещё это переводит её разрозненные чувства к Скворцовой в разряд чуть более осознанных. В конце концов Ксюша не терпит бардака и неопределённости. Ксюша думает о будущем. Рано или поздно ей всё равно придётся уйти — хотя бы на пенсию. Не факт, конечно, что к тому времени её отпустит, но если помечтать… Новый остров она не хочет — вторые шансы это не про неё, слишком царапает изнутри осознание неудачи. Или пан, или пропал, как говорится. Но вот домик у моря, где-нибудь на отшибе и в тёплом месте… В Греции, например. Там тепло и красиво, глаза смотреть не устанут на изящное сочетание архитектуры и сочно-зелёной природы, на скалы и море, и всё пропитано легендами и солнцем — достаточно, чтобы не заскучать и не утомиться. А Скворцова… Скворцова займёт её место, может, дальше пойдёт, если мозгов хватит — а у неё хватит, обзаведётся. Может, даже не растеряет свои идиалистические мечты и будет вести страну к светлому будущему — так, как у Ксюши не получилось. Ксюша слишком рано себя выбрала, а не людей вокруг. Только и выбором это нельзя назвать, если у неё глаз дёргается и для своих хотелок у неё — два утра в неделю в лучшем случае, а всё остальное — или работа, или апатичное болото. И Ксюша не выбрала — сдалась, проиграла свою жизнь, а сейчас бьётся, бьётся из последних сил, лишь для того, чтобы никто, кроме неё самой этого не понял, не надавил на больное.***
Ксюша приходит чуть раньше и усаживается в кабинете Скворцовой. Теперь она снова будет непосредственным начальником своего зайчонка, следить за ней сможет, домой вовремя отправлять — а та свой потенциал не просрёт под чутким руководством Ксении Борисовны. Ксюша развернуться в кресле хочет — эффектно, когда слышит приближающиеся звонкие, спешные Сонечкины шаги и щелчок открывающейся двери. Только та говорит что-то, говорит, спотыкается о слова в неуверенности, и Ксюша замирает — даже вдохнуть боится, понимая, что Соня про неё говорит — ей. Репетирует. Так забавно, пока голос у зайчонка не прорезается и вместо нелепых отговорок она не начинает правду-матку рубить о том, как Ксения Борисовна её заебала. Ксюша не обижается, она девочка взрослая. Она всё понимает. Только раздражение на Сонину тупость — ей же такой шанс дали, а она его — в помойку — ради чего? Ради чувств своих нежных? Которые, кстати, ей с Дударем кувыркаться не мешают. Раздражение заставляет Ксюшу челюсти сжать и из укрытия своего показаться, переспрашивая: — Что блять, Скворцова, ты несёшь? Та вздрагивает, по струнке вытягивается и краснеет и белеет одновременно, и Ксюша задней мыслью думает, как бы та в обморок не грохнулась. Вот была бы романтика… Соня рта раскрыть не может, и Ксюша разводит руками: хочешь, пожалуйста. Она ей не мамка, чтобы указывать, заставлять; хочет жизнь свою херить в этой бесполезной дирекции, пожалуйста. Ксюша несёт какую-то ахинею про енотов, задевая Соню каждым словом всё сильнее и сильнее, цепляет её острыми крючками, заставляя задыхаться от обиды. А больно почему-то Ксюше. Она сбегает, хотя на побег это не похоже, потому ещё хоть слово от Скворцовой — и она придушит её. Встряхнёт за плечи с силой, оставляя синяки, чтобы спросить ещё: «Что в твоей голове, блять?» Вроде тянется к ней, к Ксении Борисовне, а как реальный шанс появился хоть что-то кому-то доказать по-настоящему — так испугалась, пошла на попятную. Трусливый зайчонок. Ксюша прикусывает губу и затягивается раз, другой, осознавая, что это не столько про Скворцову, сколько про её собственное болото. Ну и про Скворцову тоже — не хочет Ксюша, чтобы она к своим тридцати пяти в таком же оказалась. «Она теперь меня ненавидеть будет». Глупый зайчонок. У Ксюши на ненависть сил нет, а вот на безразличие — сколько угодно. Не хочет она в догадках метаться, какое у Ксюши настроение, молодец она или говно? Пожалуйста. Ксюша к ней с ровным тоном и взглядом немножко сквозь, Ксюша ей не больше, не меньше, чем по делу, которого не так много: для одного бабы есть, для другого Инга. Скворцова как будто ломается. Заводит себе ассистентку и на той отыгрывается. Ксюша через раз слышит «зайчонок», «малышка» — именно эти, сука-блять, ласкательные, — и каждый раз Ксюша дёргается внутри оттого, насколько неправильно это всё звучит. Тошнить её начинает больше. Скворцова пытается извиниться. Не прямо, но бегает вокруг да около, советоваться пытается, спрашивает что-то, передаёт — опять не свою работу делает, а на полставки её секретаршей. Ксюша игнорирует. Ни похвалы, ни критики, ни даже «займись своим делом, директор внешних коммуникаций». Никаких «зайчат». На ассистентку Скворцовой Ксюша и вовсе не смотрит, даже имени её не знает; Соня, конечно, думает, что та — это она год назад, только девочка совсем уж мышка и даже рыпаться не пытается, а Соня… Соня совсем не Ксюша, съехала с этой дорожки во что-то болезненное, несчастное, в отражение кривого зеркала. Пока Тихомиров в отпуске и их никто не трогает, Ксюша на пару с Плотниковым работу спокойно работает, даже в удовольствие. Всё по полочкам, каждое слово, каждое движение себя оправдывает, всё в изящный механизм складывается и обещает работать. Ксюша улыбается — не назло Скворцовой, но та вздыхает натужно, взгляд отводит и крепче сжимает папки. Вроде в очках, костюме, на каблуках, даже электронкой парит — а внутри всё та же милая и пушистая. От Скворцовой то безвкусным мужским одеколоном несёт, то смутным запахом алкоголя и всегда — безысходностью, потерянностью такой, что Ксюше правда за неё страшно становится. Но девочка упрямо задирает голову и делает вид, что у неё всё под контролем. Ксюша губу прикусывает и думает, какая доля её вины во всём этом. Только гениального решения, как исправить, её мозг не выдаёт — высвечивает синий экран и предупреждение: «не лезь, а то хуже будет». И она не лезет. В конце концов, Тихомиров возвращается и начинаются танцы с бубном.***
Ксюша джул свой методично курит, на спинку кресла откинувшись, и события последних трёх дней в голове проворачивает. Не думала она, конечно, что так всё обернётся — но Женька в сто раз лучше Упыря этого. Хоть он и делать полезное что-то собрался — пусть развлекается, может, реально что получится. Ей это не сильно мешает, у неё над Женькой власть какая-никакая осталась, ещё с юности его, когда они сердца друг другу побили — она ему, Ксюша и тогда не особо сентиментальной была — и, наверное, только в выигрыше оба и остались. Она сама себе усмехается — не может представить, как бы жизнь сложилась… Если бы да кабы, то во рту росли грибы, и был бы не рот, а целый огород… — Что, простите? Ксюша взгляд поднимает и обнаруживает в дверях практикантку, руку занесшую, чтобы о дверной косяк постучать. — О-па, зайчонок, — улыбается Ксюша, растерянность на лице девочки наблюдая. Забавную такую, трогательную, с нотками испуга, мало ли — не вовремя к начальству. — У в-вас тут от-крыто было, — выдавливает она, на дверь оборачиваясь, руками неловко двигая, и Ксюша к столу подвигается, облокачивается. — Ага, и чего хотела? Девочка краснеет, ручки перед собой в замок сцепляет и полную грудь воздуха набирает, но запинается… — Тебя зовут как? — Соня… Скворцова… — лепечет и затихает так, словно в Ксюшином взгляде что-то осуждающее нашла. — Значит смотри, Соня Скворцова. Инга тебе уже нас всех представила, так вот, тупить-бесить меня не будешь — я и кусаться не буду, — не то чтобы Ксюша вообще собиралась, но страшно представить, что в этой головке творится могло. — А будешь умничкой, как сегодня, я для тебя белая и пушистая. Ксюша саркастирует и язвит, даже скрыть это не пытаясь, но девочка млеет и лыбится, за чистую монету всё принимая, и явно недоумевает, почему Нечаеву здесь все стервой и ведьмой называют. — Чего хотела-то, зайчонок? — Ксения Борисовна, — начинает заново и даже не запинается. — А-а можно вы меня к себе в ассистентки заберёте? — Ксюшин взгляд заинтересованный видит и продолжает, осмелев наконец: — Вы просто задачи ставите… интересные, мне, как практикантке, реально полезные, а… с Никитой Сергеевичем, простите, лучше кому-нибудь с журфака сидеть или вообще… Нет, он хороший, но… — Я тебя поняла, — Ксюша с кресла рывком поднимается. — Можно, тем более шеф страну удивлять хочет, нам с бабами твоя помощь очень кстати будет… Беги на место, сделаем вид, что инициатива моя… А то эго у мужиков нежное, беречь надо. Ксюша уже хочет добавить, чтоб на заметку девочка взяла, но чувствует, что та и так всё знает. Она Дударю ситуацию в целом не обрисовывает, как Джемма — что ему не ассистентка нужна, а мозги новые и пендель волшебный мотивационный, но малышку себе забирает, должностью пользуясь. — Всё, моя теперь, — бросает ей, в свой кабинет возвращаясь. Чувствует, как Соня в улыбке расплывается, и знает, как у неё внутри тепло становится, точно Ксюша на ней клеймо выжгла. Ксюша вздыхает, потому что без последствий такие улыбки никогда не обходятся — взять хотя бы Машу ту, рыжую… А сердце у Ксюши не железное.
