Коррупция в сфере чувств

      Соня спешит на работу по мягкому и нежному снежку. Первый снег ещё в конце октября выпал, неуверенный, редкий, а потом дожди лили почти не переставая и что-то мокрое с неба падало, что даже снегом назвать было нельзя — таяло, едва асфальта коснувшись. А сегодня первый день зимы и, несмотря на темноту и холод, у Сони настроение почти праздничное.       Скоро Новый год, а она уже как две недели — первый замминистра перспективного планирования.       Последний месяц Соня вздохнуть боялась — с тех пор, как официально стало известно, что Тихомиров вице-премьером станет. Нечаева с Викентьевым суету развели, документы в порядок приводили, Ксения Борисовна Тихомирова инструктировала — словно не понаслышке знала, что на том посту делают, все нюансы и подводные камни. Соня думала, что когда Ксения Борисовна сама министром станет, всё усугубится только. Что её, Соню, драть будут и в хвост, и в гриву, и от Нечаевой, на которой обязанностей теперь втрое больше будет, она не то, что слова ласкового не дождётся — ничего, кроме ругани и собственной фамилии, брошенной резко и жёстко.       Соня, конечно, с психотерапевтом это всё прорабатывала, но в моменте не особо легче было.       Но она ошиблась.       Нечаева, хоть и была на струну натянутую похожа и джул от губ не отнимала, вела себя удивительно тихо и спокойно. Размеренно на летучке о новых проектах рассказала, об изменениях грядущих — и всё звучало так складно, что даже Викеньтев пару раз улыбнулся, забыв, что его продинамили. Соня радовалась про себя, хоть и улыбки широкой не скрывала, что, что бы с Нечаевой в больнице не произошло — это ей на пользу пошло.       А может, всё дело в той серой женщине с акульей улыбкой, которая их МПП с ног на голову перевернула, чтобы про Ксению Борисовну и состояние её всё узнать, которая в зоопарке, не пойми откуда, появилась — и уже такой озлобленной не выглядела. Которую Нечаева как их нового куратора представила, Зою Викторовну.       Та их всю небольшую компанию цепко осматривала, своими ледяными глазами в самую душу пробираясь, и Соня подумала, что дел с этой женщиной иметь никаких не желает.       И что в ней Ксения Борисовна нашла?       Соня не глупая. Судя по всему — по тому, что Нечаева в зоопарке ей говорила, по тому, как обнимала, как смотрели они друг на друга — даже сейчас, при всех — как Зоя Викторовна руку на Нечаевском плече держала, а та её своей ладонью накрывала нежно — они вместе были. Крепко и долго.       У Сони ком в горле застревает и в груди чувства так сильно давят, что впору стенокардию непроходящую подозревать. В голове слова Нечаевские звучат «не-вы-ве-зу я», невывезу-невывезуневывезу». Соня жмурится и смотрит на неё и Зою Викторовну — словно щебечущих друг с другом, так они выглядят, хотя Соня ни слова не слышит — смотрит на них и обиду жгучую чувствует.       «Не сумею. И если ты думаешь, что вытерпишь это, что справиться со мной сможешь…»       Хочется подойти и в лицо бросить: «А с этой, значит, сумели? Эта, значит, с вами справилась и терпит вас? Что это за любовь такая?..»       Соня головой мотает, понимая, что по-детски это всё. Поэтому Ксения Борисовна её всерьёз и не воспринимала. Как коллегу, как замминистра — да, тут Соня рвением всё сполна компенсировала, а чувства — это, наверное, что-то другое.       А может и нет у них никакой любви, только холодный расчёт и взаимовыгода с привилегиями.       Соня иногда думает, что она и на это была бы согласна, лишь бы поближе…       И всё же в голове крутится беспрестанно: чем она хуже этой акульей женщины? И хоть самооценка Сонина страдала всегда — и это для окружающих — для Нечаевой — никаким секретом не было, Соня понимает, что где-то, но женщину эту превосходит. Она могла бы — она бы изо всех сил старалась — чтобы Ксении Борисовне дать то, что ей нужно. И плевать на разницу в возрасте, на зайчат и леденцы плевать, на лошадей и розовые очки.       Ксения Борисовна сейчас сама невозможное сделать пытается, словно в ней её двадцатилетняя наивная версия проснулась и действиями руководит. И всё у неё получится, потому что желания — чистые, а понимание ситуации уже взрослое, уже с опытом и знанием всех подковырок. Соня за Нечаевой заворожённо наблюдает, как та за нужные ниточки дёргает, на нужные места давит, заставляя всю систему на себя работать. Пользуется своим положением в наглую — но на этот раз, чтобы мир лучше сделать.       Соня думает, что это всё равно не честно, но как ещё — не знает. И просто винтиком в эту схему влезает, помогая, приноравливаясь. Может, она однажды сама у руля станет…       Соня приходит на десять минут раньше, и Инга знаками показывает, что Нечаева уже тут — одна. Соня улыбается подруге, благодарно кивая, и с облегчением в свой кабинет идёт. Хоть Зоя Викторовна к ней и не лезет — и вообще лишний раз не смотрит, Соне без духа её присутствия работать в тысячу раз легче. Ничто по сердцу не режет, ничто тоскливым сожалением в груди не оседает.       Соня свои чувства к Нечаевой перебороть никак не может. Пыталась кое-как, с переменным успехом, когда та ей в лицо отказала. Соня её слова в голове прокручивала, в себе ощущение вызывая, будто её ледяной водой окатили. Слухи слухами, а вот тебе, Сонечка, настоящее подтверждение, что нет, нельзя, фу, не подходи к этой женщине — хуже будет. Даже не так — ей популярно объяснили, почему вообще ничего не будет, даже фантазировать запретили. Сказали — как отрезали. Соня в запои уходила, случайными связями выжечь это из себя пыталась — вот оно — хуже. Но даже когда перестала, была ещё надежда на то, что влюблённость эта, с обожанием граничащая, выйдет из неё, вытечет, и потом Соня что-то настоящее, взаимное найти сможет…       А теперь перед глазами ходит живое подтверждение тому, что Соню обманули, и чувства заново… чувствоваться начали… Ведь всё это с ней могло бы быть…       Соня знает, что эти мысли её ни к чему не приведут, и держится она только на обещании своём, что Ксению Борисовну не подведёт больше. Но как гештальт этот закрыть не знает — не может же она просто сидеть и ждать!       Она думает об этом, думает, думает, жуёт мысленную жвачку на фоне работы. Потому что делать больше нечего. На свидания сил ходить нет — ещё бы разобраться теперь с кем, потому что после Сноудена с Дударем напару от мужиков её воротит. Она же к Дударю чуть было не вернулась; не от большой любви, а чтобы нежил её иногда, завтраки бы готовил и с работы встречал, в тёплый плед укутывая, целовал бы и трахал, когда она позволит.       Как ей бы Нечаева могла позволять…       Спасибо ей, от такого позорища она уберегла, в очередной раз к себе в кабинет затащив и лекцию прочитав. Она, вообще, как будто от всего уберечь пыталась — и от этого не чувствовать ещё тяжелее становилось. А теперь она на Соню, как на саму себя, полагается, и всё в тысячу раз хуже.       Перед обедом Соня к ней заходит, вдруг сильнее обычного себя вымотанной чувствуя, документы на подпись приносит и — уже по обыкновению — на край стола садится.       Ксения Борисовна бумаги просматривает мельком, кивает, росчерки отрывистые ставит и говорит вдруг:       — Задавай.       — Что?       Она на Соню взгляд недоумённый бросает, но без «не тупи, Скворцова». Вздыхает, джулом затягиваясь, и в компьютер смотрит.       — Вопрос свой личный, помнишь?       Соня так с открытым ром и застывает.       Она тогда очень удачную формулировку подобрала, она тогда весь разговор спланировала, чтобы ни чувства чужие не задеть, ни свои больше нужного не показать. Но Нечаева играть только на своих условиях разрешает.       И в итоге спрашивает Соня первое, что на ум приходит:       — Вы с этой женщиной спите?       Ксения Борисовна даже не вздрагивает — смотрит с усмешкой лукавой. Соня не тупая, ответ знает, но ей важно вслух услышать.       — И всего-то, зайчонок?       Соне мгновение требуется, чтобы с силами собраться.       — Нет.       — А-а, тогда это уже разговор, — тянет она едко, но по-доброму. — Сплю, под одним одеялом. Дальше что?       — Это вот так вы министром стали? — выпаливает вдруг, неожиданно тяжёлым голосом — хотя сама эту мысль гнала от себя как можно дальше. Она правда не знала, что про Нечаеву подумать можно — и не появляются такие покровители просто так — но верить в догадку не хочет.       Того, что на лице Нечаевой растерянность и злость отразится, красными пятнами проступая, Соня никак не ожидала.       — Нет, — чеканит, Соне в глаза смотря, прожигая, больнее, чем когда Соня её над картой России, обезумевшую, застала. — У неё свои мотивы были меня в министры продвинуть, а наши отношения, если тебе так важно, позже начались.       Ксения Борисовна отворачивается и затягивается нервно, пар прямо перед собой выпуская, наверняка ничего в компьютере не видя. Соня от стыда уже ничего спрашивать не хочет. Но это последний шанс — непонятно на что.       — А вы… а у вас… — лепечет, думая, что Нечаевой такие понятия вообще не доступны. — Серьёзно всё?       Звучит так, словно она подростка какого-то спрашивает.       — Да.       И Соня не выдерживает, припечатывает:       — Значит, она с вами справляется, и вы с ней можете?       Нечаева семь затяжек делает — Соня считает — прежде чем ответить.       — Да, — снова. Ещё затяжка, долгая, и Соня уже уйти думает, страшно становится. — Сонь, история сослагательных наклонений не терпит…       Она что-то ещё сказать хочет, смотрит сострадательно, но тут у неё, как назло, будильник звонит. «Обед». Ксения Борисовна, жестом подождать попросив, отключает его и номер набирает. Z. Поразительно просто!       — Зоя, — ласково в трубку тянет и улыбается до ушей. — Приятного аппетита, — из трубки мат слышится — и Соня вообще что-либо понимать перестаёт. — Плевала я на твои совбезы, дорогая, — блять, серьёзно?! — за полчаса успеешь.       Ей в ответ снова матеряться, но Нечаеву это не смущает ни капли, ни то, что рядом Соня сидит.       — Вот, — положив трубку, трясёт телефоном так, словно это всю дилемму Сонечкину объяснить должно. И встаёт, к выходу из кабинета направляясь. — Я в неё еду запихиваю, она в меня таблетки, вот тебе и пользование служебным положением.       Соня думает: не служебным, уже личным, но ничего не говорит. Следует за Ксенией Борисовной, которая и себе обед разогревает, и Соня вспоминает, что за последний месяц больше человеческих действий за Нечаевой наблюдала, чем за прошедшие два года. Видимо, она всё-таки не робот, как бы усиленно им не притворялась.       Соня с трудом представляет, как смогла бы её на нормальную жизнь уговаривать — смелости бы не хватило.       Вот и все ответы.       — Полегчало? — спрашивает Нечаева, контейнер из микроволновки доставая.       Соня мотает головой.       — Но спасибо, — выдыхает тихо и к себе возвращается, вновь в работу погружаясь, аппетита не чувствуя совсем. Потом, думает, что кофе неплохо было бы выпить, матерится про себя, потому что послать некого.       Штат, как Ксения Борисовна обещала, пока не набрали, хотя Джемма уже вакансии клепала, а Синицына сама уволилась вскоре после назначения Тихомирова на должность министра; Ксения Борисовна то ли до, то ли после кому-то звонила — Соня слов не слышала, но по тону голоса поняла, что кто бы за этой девушкой не стоял, больше ему такое проворачивать не позволят.       Приходится самой идти заваривать. Ноги, конечно, не отвалятся, только Соня Нечаеву застаёт; она к себе в кабинет возвращается, в одной руке контейнер с ложкой, в другой — телефон:       — Довольна теперь, вуайеристка хренова? — шипят из трубки по видео-звонку, и Соня снова краснеет.       — Более чем.       Хочется головой об стену побиться.       Её историю браузера уже тошнит запросами в стиле «как разлюбить человека, если вынуждена каждый день его видеть».       Уволиться проще простого было бы, но, во-первых, Соня обещала, а во-вторых, они тут правда пользу приносить собрались, мир менять.       Соня думает, что это чертовски не честно — привязать вот так к себе, поиграть и бросить. Только понимает, что влюбляться её Ксения Борисовна не заставляла, кажется, наоборот всё делала. А Соня всё равно сглупила…       Она цедит горячий горький кофе и вспоминает, что раньше ей капучино нравился и гляссе. И какие причины были от этого удовольствия отказываться? Соня во второй раз к кофеварке возвращается, кофе себе переделывает, а потом каблуки сбрасывает — плевать, что Нечаевой подаренные, волосы распускает и пару пуговиц на рубашке. Улыбается, на спинку кресла откидываясь. Завтра в свитере придёт вообще и плессированной юбке.