Коррупция в сфере чувств

      Ксюша Зою держит крепко — словно от чего-то необдуманного удерживает, словно от тревоги и самобичевания прячет; и сама дышит через раз, собственные сбивчивые эмоции осознавая. Самой ото всех сбежать хочется, спрятаться, чтобы никто не видел, не знал и вопросов глупых не задавал.       Ксюша Сониного выжидающего взгляда избегает, языком по кромке зубов проводит, думая, что всё в очередной раз по пизде пошло.       — Пойдём домой, Зой? — шепчет тихо-тихо, чтобы даже сама Вселенная не узнала, что Ксюша то место чужое домом называет — одним для двоих.       Зоя головой судорожно вертит, за Ксюшу цепляется.       — Не надо, — говорит отрывисто, голову из Ксюшиных объятий высовывая и осматриваясь. — Лучше тут останемся.       Соня с ноги на ногу переминается, сумку на плече поправляет — ей идея о том, чтобы с Зоей прогулку продолжить совсем не улыбается. Ксюша разорваться не может и впервые, как кого-то выгнать, не знает.       — Мы на кенгуру собирались посмотреть, — предлагает.       — И на жирафа, — робко добавляет Соня, и Зоя её только сейчас замечает. Смотрит пристально, с прищуром неодобрительным, и Соня под её взглядом ёжится, но глаза не отводит.       — А, зайчонок, — комментирует и губы поджимает. Сонины щёки моментально загораются, и Ксюша тоже что-то отдалённо похожее на смущение чувствует.       В её голове Соня с Зоей друг на против друга стояли, то борьбу, то танец какой-то вечный вели, но в реальности никогда не должны были пересечься — просто два человека из совершенно разных миров.       Но Ксюша помнит, что Зоя Соню словесно пытала, и ей даже представлять не нужно было — Ксюша догадывается, впечатление какого кошмара она на всё МПП произвела. Свою причастность к этому непосредственную странно ощущать.       Зоя поднимается медленно, ещё пошатываясь, но Ксюша её из рук не выпускает, одной за талию приобнимает, другой под локоть придерживает, и Зоя к ней жмётся близко, опирается, вздыхая глубоко.       Ксюша вместе с ней дышит, убедить себя пытаясь, что всё нормально, что никакую грань они больше не переходили и что о Сонечкином присутствии переживать не стоит. Ситуация весьма неловкая выходит, и Ксюша хочет, чтобы они уже быстрее этот долбаный зоопарк обошли и каждая на своё место вернулась. Она уже жалеет, что насильно Зою домой не утянула, злится на её желание остаться, на Соню злится, которая теперь себя как третья лишняя ведёт; на саму себя за то, что слов подобрать не может.              — Забавно, — усмехается Зоя, оглядываясь. — Помню, что была здесь, а когда — не помню.       — У моей мамы тоже после ковида проблемы с памятью начались, — вставляет Соня тихо, и Зоя на неё недоумённый взгляд бросает, который Ксюша расшифровать не может.       — Ну спасибо, — снова усмехается. И дальше разговор как-то плавно течёт — осторожно так, что Ксюша покалывание на коже чувствует и язык пересохший.       Они учёбу и зубрёжку вспоминают — Зоя, как раз, МГИМО заканчивала, и это объясняет, почему Ксюша с ней раньше не встречалась. Хоть Зоя и младше на два года, Ксюша уверена — о ней бы на всех курсах и всех факультетах знали.       Ей бы хотелось Зою раньше узнать, только она не уверена, вышло бы из этого что-то хорошее — и мысль эта тревожить начинает, а Ксюша уже все силы свои истратила. Зоя из её рук выпуталась невольно, пока они между вольерами ходили, и одну ладонь привычно в кармане держит, а другой — Ксюшину, едва-едва большим пальцем по тыльной стороне поглаживая. Ксюша джулом по губам мажет и понять не может, что в груди так сильно давит — до ноющего чувства за рёбрами и спазмов от каждой мысли новой. Потом будильник звонит, об очередном приёме таблеток оповещая, и Ксюша его проигнорировать хочет, отключив, но Зоя плашку на экране замечает и на Ксюшу полувопросительно смотрит, быстрый взгляд на сумку кидает и брови гнёт.       — Ксень? — вслух давит, и Ксюша языком по кромке зубов проводит. Не хочется ей, чтоб хоть кто-то это видел.       А Зоя дома видела и, может, все Ксюшины таблетки, как и она её, уже выучила, а Ксюша до сих пор за иллюзию, что они друг на друга внимания не обращают, держится.       Ксюша вздыхает и покорно таблетницу достаёт, замедляясь, краем глаза пытливый Сонечкин взгляд замечает, и когда та воду предлагает, назло отказаться хочет и весь салат этот спрессованный просто разжевать. Но бутылку принимает и пьёт всё, как положено, маленьким ребёнком себя ощущая, которого родители контролируют. Огрызнуться хочется — Ксюша уже выросла давно, но только пальцы в кулаки сжимает, сдерживаясь.       Чувствует, что это в ней что-то неудобное сидит, угловатое и горькое, а на Соню обижаться глупо, а на Зою — сложно.       С Зоей всё вообще — очень сложно. Но Зоя за руку держит, словно это маленький секрет между ними двумя, от облезающих деревьев скрытый, от людских живых компаний, что у вольеров трутся и на дорожках место занимают, от солнца сегодняшнего тёплого и тяжёлого запаха животных. От Сони, что снова эмоций не сдерживает, то от любопытного жирафа отпрыгивая, то за орангутанами заворожённо наблюдая, то к лошадям чуть ли не с визгом подбегая.       — Неужели и мы такими были?.. — кривит губы Зоя, всё-всё понимая, а Ксюша усмехается, головой качая — похожими только.       — Не-а, — выдыхает и добавляет: — К сожалению.       Ксюша думает, что Зоя на волчицу похожа. Серая, гордая и скалится так же, нутро своё пряча ото всех — и со стаей разве что не бегает — только с ней, Ксюшей, под руку ходит, не стесняясь.       На скотный двор и правда пускают. Там мамочки с маленькими детьми ходят — сначала за козами и овцами, капусту с морковкой им под нос тыча, а потом от их копыт, рогов и зубов защищаясь. Ксюша Соню на какое-то время из виду теряет, а потом та появляется с купленным пакетиком овощей и корма.       — Идёте, Ксения Борисовна? — спрашивает воодушевлённо, и на вопросительный Ксюшин взгляд поясняет: — Ну, зоорелаксация…       Зоя смеётся вдруг заливисто, и Соня на неё обиженно смотрит, а Ксюша матерится сквозь зубы.       — Пошли, — кивает решительно и ничего не подозревающую Зою за собой тянет.       Как она на каблуках своих по сену и опилкам ходить пытается, какашки обходя, — одно удовольствие смотреть. Соня себя не так неловко чувствует — ещё забывает, как со стороны выглядит, а Ксюше плевать. Она козу, что за подолом пальто тут же тянется, поглаживаниями отвлекает, а сама отойти пытается — но животное упрямо, уже под руку само лезет то ли за лаской, то ли в поисках вкусностей. Соня овощами и с ней, и с Зоей делится, которая хоть и смотрит на всё с сомнением, но тоже руку в свалявшуюся овечью шерсть запускает.       Ксюша на Зою сморит и никаких ей зверей не надо.       Когда они из зоопарка выходят, Соня на ноющие ноги жалуется, Зоя вместе с ней каблуки проклинает, а Ксюша им лекцию о комфортной обуви читает.              — Вы сами мне эти туфли подарили, — парирует Соня, и Ксюша так с открытым ртом и замирает. Не на Сонины ноги смотрит — она и думать об этих туфлях забыла — а на Зою, брови удивлённо выгнувшую.       — Надо было открытку вложить: носить на корпоративы, — фыркает Ксюша, закутываясь в пожёванное пальто. Солнце к горизонту ещё не клонится, но светит тусклее от набежавших облаков. Ксюша Зою под локоть хватает и в щёку тычется: — Поехали домой.       Эта фраза, вторая уже, от Сони не укрывается, и в её нежно-голубом взгляде что-то тоскливое, душераздирающее появляется, но она только губы поджимает, в телефоне такси вызывая. Они прощаются коротко, и когда Ксюша с Зоей в машину садится, то жмётся к ней, глаза прикрывая, и снова говорит зачем-то:       — Всё хорошо будет.       Зоя её ладонь в своей держит, поглаживая.       — Спасибо, — шепчет и в висок целует.       У Ксюши в груди снова давит и тянет, и хочется из собственного тела выпрыгнуть, чтобы не ощущать этого. Ксюша думает, что рано или поздно это всё закончится — совместные поездки на работу и домой, совместные попытки поужинать, совместный душ и сон в одной кровати, медленный секс с долгими прелюдиями — всего-то раз за это время было, очередь в ванну по утрам и удовлетворённые потребности. И лучше бы раньше — Ксюша не верит, что это надолго. Слишком чуждо, слишком нормально.       Этого просто не может быть.       Ксюша считает дни — сегодня пятый, и она ждёт, когда Зоя вспылит, когда она наиграется и поймёт, что зря Ксюшу так близко притянула, зря подумала о ней столько. Ксюше бы сбежать первой, чтобы подтвердить ожидания, сбежать обратно в холодное одиночество, где никто бы от работы не отвлекал, не вынуждал глупостями заниматься. Но Ксюше самой себе страшно признаться, что с Зоей ей хорошо — рядом с живой и тёплой хорошо, мысли бы только эти разрозненные в порядок привести, с собственным разумом и чувствами спорить перестать…       Они ещё Тихомирова и шумиху вокруг обсуждают, пока ужинают, пока рабочее на домашнее меняют, снимая с себя роли политиков. Зоя мочки ушей и шею от украшений трёт, стопы разминает, а Ксюша снова ванну набирает. И они в неё опять ложатся, словно это аксиома, словно так всегда было и быть должно, и едва горячая вода кожи касается, как все разговоры о работе стихают.       Только теперь Ксюша Зою со спины обнимает, а та голову на её плече устраивает, чтобы взглядами пересечься можно было и до губ дотянуться…       Ксюша вдруг тошнотворный запах табака с ментолом в носу чувствует и вдыхает глубже, Зое в макушку уткнувшись. Зоя той сигаретой не пропахла совсем — она никогда ими не пахла, и Ксюша не видела, чтобы та зажигалку держала или электронку.       — Я не знала, что ты куришь, — шепчет ей в волосы.       — Бросила сто лет назад — тошнит, — отвечает Зоя таким же шёпотом. — Стрельнула сигарету у какого-то мимокрокодила, и просто…       Она снова скрадывает объяснения, вертится в Ксюшиных объятиях, носом по шее ведёт, и Ксюша её по волосам гладит.       — Ксень, — тянет Зоя, губами к коже прижимаясь. Кончиками пальцев по предплечью шагает, по плечу, по ключицам кружит, мурашки посылая. — Я хочу тебя.       Ксюша её руку перехватывает и от себя ненавязчиво отводит, Зою поперёк живота обнимает, лаская, в губы целует. У неё самой желания нет никакого — только тёплое спокойствие в ленивых движениях, но Зое приятно очень хочется сделать.       Зоя хмурится, на Ксюшу непонимающе смотрит, а та ей улыбкой лукавой отвечает и бёдра оглаживает, другой рукой грудь накрывает. Под водой ласкать невесомо не получается, и Ксюша давит и сжимает чуть сильнее, чем обычно, мгновенно тяжёлый стон с Зоиных губ срывая. Зоя в Ксюшины коленки вцепляется, свои шире разводя, Ксюшину ладонь пропуская. Ксюша преддверие обводит, скользит ребром между половых губ, в скулу целует, в щёку, мочку уха прикусывает, заставляя Зою выдохнуть шумно и вздрогнуть, волны по поверхности воды посылая. От воды и тепла Ксюша её возбуждения рукой не чувствует и ласкает долго, то клитор только массируя, то всей ладонью прижимаясь, дразня, шею выцеловывает, её тяжёлое дыхание и сердцебиение губами чувствуя. Зоя собственные губы прикусывает, жмурится, бёдрами навстречу подаваясь, и Ксюша входит плавно, до самых костяшек сразу, двигаться начинает не спеша, пальцы чуть сгибает. Целует, губы её своими раскрывая и вибрации голоса чувствует, когда Зоя в поцелуй блаженно мычит.       — Я хочу слышать тебя, — шепчет Ксюша, второй рукой ниже, по животу, скользя; запястья выгнуть приходиться, чтобы и двигаться внутри, и клитор ласкать, и Зоя стонет гулко, тонко, наслаждение в груди горячим шаром разрастается.       Ксюше хочется сказать: «Мне нравится слышать тебя», но она собственные губы прикусывает и лбом к Зоиному виску прижимается, до оргазма её доводя. Зоя дышит тяжело, а потом жмурится как-то болезненно и Ксюшины руки своими накрывает, сжимая сильно, вздрагивает крупно и замирает, челюсти сжав.       Словно разрыдаться хочет — и не может себе позволить.       — Давай выбираться, — шепчет отрывисто и поднимается, возражений не принимая. Ксюша медлит, эмоции на её лице прочесть пытаясь — ей кажется, что не таким каменным и острым оно после секса быть должно; но отголоски дневного срыва чувствует и молча за Зоей следует.       Они в кровати поверх покрывала устраиваются, и Зоя Ксюшу в объятиях сдавливает — и Ксюша её обнимает так же. Словно во всём грёбаном мире только они вдвоём есть, и Ксюшу это бы более чем устроило.       Она только сейчас замечает, что у Зои телевизора нет вообще. На рабочем столе комп имеется, и теперь упрёки в том, что Ксюша новости не смотрит, смешными кажутся. Несмотря на мелочь какую-то на стеллаже, на тщательно обдуманный интерьер, из которого ни одна деталь не выбивается, квартира такой же пустующей, как и Ксюшина, видится, только ярче, веселее.       Впрочем, с Зоей в обнимку молча лежать, редкие ленивые мысли в голове перебирая, Ксюше не скучно. Она вообще скуку давно не испытывала — вместо неё трудоголизм был, нервные срывы и усталость хроническая, тело и разум сковывавшая.       — Как ты меня нашла? — спрашивает Ксюша, вспомнив вдруг. Она же никому не сказала, куда Соню утянет — даже Инге напоследок не бросила, что уезжают они…       — Через секретаршу и водителя, — Зоя поводит плечами, словно это само собой разумеющееся. — Сказал, что к десяти вас в зоопарк привёз. И я… не то чтобы тебя искала. Поздно сообразила…       Зоя что-то ещё сказать хочет, Ксюша в её голосе чувствует, но оно многоточием растягивается, и Зоя взгляд отводит. Почему, Ксюша тоже знает — потому же, почему сама не спрашивает дальше. Снова.       Ксюша вздыхает и губами к Зоиной шее прижимается долго.       — А у тебя с этой девочкой что-то есть? — спрашивает отрывисто, и Ксюша с открытым ртом застывает.       Она вывернуться хочет, чтобы Зое в глаза посмотреть, но только усмешку из себя давит, неловкость, непонятно откуда взявшуюся, скрывая.       — Ревнуешь?       — Боже упаси.       Зоя замолкает, и теперь Ксюша раздражение чувствует от всей это обрывочности.       — А ты к чему вообще спрашивала?       — Любопытно просто было. С самого первого раза, как ты о ней заговорила. Я думала, что ты её трахаешь, это закономерно было бы, но таких по зоопаркам не водят.       Ксюша хмыкает, но ничего не отвечает, потому что Зоя права по всем пунктам. Но вдруг обидно до жути, что она могла предположить, что между ней и Скворцовой что-то серьёзное — для прогулок таких подходящее — может быть, когда она с ней, Зоей, живёт.       Это лишь укрепляет в Ксюше мысль, что бежать ей надо — в свою квартиру пустую, в рутину изматывающую, к которой годами привыкала. Но из Зоиных объятий выпутываться не хочется, и Ксюше теснее прижимается, глаза прикрывая.       На часах около девяти вечера и к следующему утру она высыпается второй раз за пять дней.

***

      О том, что она на Площадь едет, Ксюша Зое не говорит. Приезжает часам к десяти, сначала из Плотникова всю душу вытрясает, а потом по стеночкам крадётся, джул до севшей батареи выкуривая нервно. Она обещала Зое помочь — и она своё обещание сдержать намерена, хоть и чувствует, что если Зоя узнает, то из себя выйдет и обидами кидаться начнёт, что не должна была Ксюша сюда лезть — не её зона ответственности.       Может, Ксюша опять на одни и те же грабли наступает, всё за личное принимая — слишком близко к сердцу, по такой старой дурной привычке, от которой, вроде бы, давно уже избавилась. Ксюша потом себя за это корить будет, потом будет с Зоей отношения выяснять, а сейчас всё от неё независящее сделает.       Как обычно.       Туалетов-переговорных, оказывается, много, и пойми теперь о каком какой слух ходит.       Ксюша не вовремя заходит, но спасибо, что даже в мужском туалете тут кабинки закрытые — не хватало им дополнительного повода друг перед другом размерами мериться.       — О, какие люди! — восклицает Токмаков Александр Адольфович, первый заместитель председателя правительства, третье лицо государства, которое, обычно, никто не видит.       Он Ксюшиному появлению скорее напоказ удивляется, чем всерьёз, руки, вон, обыденно моет. И Ксюша уже хочет цель своего прихода изложить — аккуратно так, чтобы Зои вообще не касаться, хотя Токмаков наверняка в курсе, что Зоя хотела именно с её помощью Тихомирова слить. Но тот опережает:       — Нечаева Ксения Борисовна, министр перспективного планирования, — чуть ли не нараспев тянет, и Ксюшу коробит от того, что это не Зоин голос. — Звучит. Только я не пойму, на кой чёрт вам Тихомиров в вице-премьерах?       Ксюша матерится про себя — и про себя же радуется, что расшаркиваться не нужно.       — Засиделся он в министрах.       Токмаков усмехается едко, с рук капли в раковину стряхивает и бумажными полотенцами промакивает.       — Ну так в чём проблема? Пусть сходит, развеется… послом в Нигерию, например, вице-губером в Саратов. Наверх его зачем? — Ксюша ответ найти не успевает, как у мужчины во взгляде какая-то теплота проскальзывает, жалость даже. — Ты же вроде девочка умная, сама понимаешь, до чего он страну доведёт. Тем более вашими женскими руками, — выдыхает, губы поджимая. — Думаешь, я не понимаю к чему вы клоните?       Ксюша языком по кромке зубов проводит, от нарастающего раздражения не взорваться стараясь. В первую встречу он ей понравился даже, а теперь…       — Да вот мне кажется, что всё-таки не понимаете. Вы же на пенсии были, вам плевать на всё было — чего вылезли-то?       Он снова усмехается к окну отходит.       — Ладно, один-один. И что ты сейчас от меня хочешь?       Ксюша фыркает. Он прекрасно знает, зачем она пришла, а теперь разжёвывать заставляет, душу вынимает — а Ксюше кажется, что теперь она с собой, живая и тёплая.       — Чтобы вы в сторонку отошли и не мешали, — за этим ещё одна усмешка следует, от которых уже глаз дёргаться начинает. Ксюша руки в карманы засовывает. — Ну или если уж вышли с пенсии со своей, так вот реально делом займитесь, в новое движение вливайтесь, а то как заезженная пластинка играйте и играйте тут, не надоело ещё, а?       Токмаков отворачивается, будто в окно смотрит — а оно тоже жалюзи закрыто. Он их двумя пальцами раздвигает, выглядывает, и Ксюша понятия не имеет, что он там видит.       — Ты, значит, перемен хочешь?       — Хочу, — выпаливает Ксюша резко — даже для самой себя неожиданно и добавляет: — Вся страна хочет.       — О, как мы заговорили! А я-то думал, что ты… нормальная?..       Он через плечо на неё взгляд не то разочарованный, не то презрительный бросает, и у Ксюши за рёбрами колет. Сердце стучит бешено — она только сейчас осознаёт — и то — не до конца, как сильно внутри неё всё переменилось.       — Я тоже много чего думала, — бросает, губы облизывая, язвит, диссоциацию свою скрывая: — Здоровая личность, она, знаете, имеет свойство развиваться. Как и страна.       Токмаков снова замолкает, губы наверняка поджав. У Ксюши в животе тяжелеет и ворочается от ожидания и вида его лысеющего затылка. Вспоминает, как рассказала ему о разводе родителей, как спустя семь лет, когда ей уже пятнадцать было, папину любовницу соблазнила. Она женщиной эффектной была, вдвое старше Ксюши — и моложе отца на добрый десяток, манила яркостью своей, тем, какую бурю чувств вызывала: от ненависти и обиды за развод родителей, до немого обожания — несмотря на возраст, она и отца, и мать за пояс затыкала; они не знали, но Ксюша всё-всё слышала. Это случилось лишь дважды: сначала гормональный шторм свой успокоить, чувствами противоречивыми упиться, а потом — чтоб отец узнал. Она с ним не жила, виделись раз в год по обещанию, и ни капли не боялась — дура пятнадцатилетняя.       «Выметайся из моего дома, извращенка больная», — последнее, что Ксюша от него услышала, и теми словами долго гордиться пыталась, правда, про себя, потому что вслух они отвратительно звучали, горько и больно. И Ксюше череда мужиков понадобилась и полуфиктивный брак, чтобы осознать, что это не про гордость и не про стыд…       Но этого она Токмакову уже не рассказывала. Душу тогда с собой не взяла и понятия не имела, почему именно эту историю вспомнила, когда о ней никто почти ничего не знал.       — Ну и что ты предлагаешь? — спрашивает он наконец, и Ксюша отвечает слишком пафосно:       — Будущее. Не факт, что светлое, конечно, но хоть какое-нибудь уже.

***

      Неопределённость зудит под самой кожей, и Ксюша, словно сбежать от неё пытаясь, спешит покинуть Площадь. Чувство, что она сделала только хуже — как в прошлый раз, когда она на пули от телохранителей Премьера нарывалась, не отпускает, держит крепко за самый позвоночник, скребёт по рёбрам.       «Ну, получилось?», — булькает телефон сообщением от Плотникова.       «Будем надееться».       «Так и не скажешь, зачем тебе это нужно было?»       Ксюша усмехается: вот же прилипчивый, не мытьём, так катаньем достанет — удивительно, что его на парковку спустили… Но даже ему Ксюша всех подробностей раскрывать не хочет; не боится, что сольёт, что закон подлости в очередной раз сработает — в очередной спор ввязываться не желает, когда для самой себя аргументы лишь расплывчатые находит — и разбивает их в лёгкую, когда сама не уверена, что именно это ей нужно.       Ей сорок, она уже со всем давно смирилась, новую стратегию по достижению счастья выбрала. Неудачную, видимо.       «Увидишь», — печатает ответ, и когда глаза поднимает, телефон в карман пиджака убирая, на Зою взглядом натыкается.       — Ксень! — улыбается та широко, приятно удивлённая. Святая простота. Ксюша к такому разному настроению привыкнуть никак не может. — А ты чего тут?       Не хватает только приобнять друг друга и в уголок губ поцеловать.       — Со старым знакомым пришла поздороваться.       Зоя бровь выгибает, и её голос низким и игривым становится:       — А у тебя тут много знакомых?       — Не так много, как хотелось бы, — вздыхает Ксюша, чувствуя, как по телу приятная дрожь пробегает.       К собственным реакциям на Зою она тоже привыкнуть не может. Но не то чтобы ей это не нравилось в большинстве случаев. Непривычно просто до одури.       Зоя хмурится, догадываясь, что за этим «поздороваться» стоит, но губы только поджимает.       — Я сегодня допоздна, — говорит вместо всего, о чём Ксюша себя накрутить успела. — Пойдём, ключи отдам.       Это звучит как глупый предлог остаться наедине — и на него Ксюша бы рада повестись, только тогда ей в квартиру первой придётся вернуться. Зою ждать. Встречать. Думать много лишнего. У Ксюши внутренности все переворачиваются, и она головой мотает, отмахиваясь.       — Не нужно, у меня тоже дела.       Она врёт, а Зоя, кажется, чувствует. Плечами пожимает: «Как знаешь», улыбается криво и коротко:       — Тогда до вечера, — и дёргается, слово правда поцелуй оставить хотела. Ксюша её жалкое подобие улыбки зеркалит, кивает:       — До вечера, — одними губами произносит и выдыхает тихо.       До этого самого вечера Ксюше нужно придумать, чем заняться, чтобы о Зое не думать и о ключах этих сраных. Как обычно, получается плохо. Ксюша планы строит, в которых Зоя неизменно мелькает, справки наводит — она штат расширять однозначно будет и людей брать нужно будет проверенных. С Женькой советуется, а тот её бурной деятельности не понимает.       — Ты так говоришь, словно я уже завтра эту должность получу! — возмущается, когда она на его стол стопку проектов, замороженных в прошлом году, кладёт.       Ксюша джулом зарядившимся затягивается. Знает, что даже если сегодня Премьер ответ даст, то у них ещё месяц будет, пока верхушка вся утрясётся — а то и больше.       — Получишь, — выдыхает, открывая первую папку. Женька её закрывает.       — Ксюш, меня твой настрой пугает, — говорит и смотрит на неё внимательно — предупреждающе. Ксюша на его лице намёк недвусмысленный видит и матерится сквозь зубы.       — А меня — твоя беспечность. Ты туда с пустыми руками идти собрался?       Женька брови к переносице сводит:       — Куда — «туда»?       — Блять, Жень!..       Она ему большую схему вещей заново объясняет — огромнейшую, и Женя то хмурится, задумываясь, то глазами грустными смотрит, то протестовать пытается. Но в итоге они вместе основные вопросы решают, стратегию выстраивают, Соню подключив. Та не сразу соображает, чего от неё хотят, лепечет, глаза широко раскрыв, но Тихомиров рукой нетерпеливо машет, подзывая, и Соня на другую сторону стола, как Нечаева, садится, вопросительный взгляд на неё бросая.       Ксюша одним уголком губ ей улыбается и полностью в работу погружается. Вспоминает, как ей нравится это всё чертовски, как если предчувствие пиздеца убрать — который случиться обязан, если она не идеально всё сделает, если не учтёт все сто-пятьсот факторов, которые план под откос пустить могут — если только проектирование оставить, она себя почти счастливой чувствует — полезной, нужной, на своём месте.       Ксюша от этого задыхается, а про джул забывает — и таблетки пьёт только по будильнику. Снова под внимательными взглядами, хотя Сонечка свой уже отводит, Тихомирова к бумагам возвращает, словно не происходит ничего особенного.       И Ксюша, как раньше, не замечает, когда вечер наступает, не замечает, что живот от голода сводит, что от усталости глаза слипаются — она вообще забыла, как это чувство ощущается, и сейчас лишь смутные отголоски его ловит — скорее, по Тихомирову и Соне понимает, что расходиться пора. Они, на самом деле, и не торопились, не должны были — увлеклись просто.       И хотя Соня зевает через раз, она довольной выглядит, потягиваясь, из кабинета Тихомирова выходя.       — Хорошо мы сегодня поработали, — бросает хриплое и улыбается мягко. Ксюша ей кивает, остатки смузи допивая, и идёт вещи собирать — только пару бумаг в ящик убрать, пальто надеть и сумку накинуть.       Она по пути к лифту телефон проверяет, не зная, что ожидает там увидеть. Сообщения от Зои, пропущенные? Но среди плашек только новостные уведомления, пара сообщений от Плотникова, которого она достала сегодня о людях всяких расспрашивать, и им же подобные от других источников…       Ксюша чувствует лёгкое разочарование на дне желудка, и ей это не нравится.       А может, Зоя тоже ещё работает? На часах десять всего…       На улице как-то особенно неуютно, благо, что с неба ничего не капает и не сыпется, хотя со дня на день первый снег обещали. До ноября меньше двух недель, а там и до Нового года рукой подать, мать его за ногу… Ксюшу мутит от осознания больших перемен. И вроде у неё уже всё расписано, реакцию и ответное действие каждого она предугадать может не хуже Мордора, но блядские случайности не исключал никто. Два года назад она, может, тоже представить себе не могла, что будет идиота-друга своего в вице-премьеры продвигать, чтобы в стране жизнь наладить — и думать про остров свой забудет, про постоянное желание просто не существовать…       — Вы кого-то ждёте? — спрашивает из ниоткуда появившаяся Соня. Невзначай так, предусмотрительно личное местоимение на неопределённое заменяя.       Ксюша мотает головой, сама не зная.       — Ксения Борисовна… А можно… личный вопрос?       Ксюша брови удивлённо выгибает, усмешкой давится: откуда в Скворцовой столько смелости? В другой момент она бы из любопытства сказала «давай», а ещё раньше — не позволила бы даже этот вопрос задать. Но сейчас Ксюша догадывается, о чём Соня спросить хочет — что в её взгляде перманентно в зоопарке читалось, а Ксюша всё ещё не готова даже самой себе ответить. Поэтому отрезает глухо:       — Нет, — и джулом затягивается.       Соня вздыхает прерывисто. Она, верно, потом ещё что-то сказать хотела, что ей грудь рвало, что скреблось за рёбрами стаей драных кошек и, может, плакать над стаканом с коктейлем в баре заставляло. Но сдерживается, и Ксюша её мысленно благодарит.       — Я точно на тебя рассчитывать могу? — уточняет сама — совсем не к месту. Но в чувствах своих обо всём подряд путаясь, она только на что-то извне ориентироваться может.       — Точно, Ксения Борисовна, — шепчет Соня. — Я вас не подведу больше, обещаю.       Ксюша губы в усмешке кривит, по кромке зубов языком проводит и снова джулом дышит вместо гнилого осеннего холода. И очень хочет Сониным словам верить. Выбора у неё нет.

***

      До дома Ксюша добирается пешком, так и не решившись написать Зое и спросить, где она.       Ксюша думает о том, чтобы пойти к себе. Не факт, что навсегда, только на эту ночь — но это будет что-то значить. Это будет похоже на ребус, на детскую игру, построенную на недосказанностях, а Ксюша не маленький ребёнок.       Кого она, блять, обманывает, если предпочитает молча жить с женщиной, молча с ней трахаться, обсуждая что угодно, только не то, почему они это делают. Ладно с сексом — для него много причин не нужно, это между ними и раньше было и всё всех устраивало. Но жизнь делить, быт?       Ксюша раньше должна была спросить, почему Зоя её из больницы к себе забрала, что её «ты нужна мне» значило. Только Ксюша знала, что Зоя не ответит — как и она, даже самой себе. Ксюша не знает, что проще: в чувствах своих и её разобраться, перестать игнорировать их, или же продолжать делать вид, что происходящее между ними — норма.       Они, конечно, не нормальные, на голову больные; может, таким, как они, это и позволительно, Ксюша не знает. Она вообще ничего об отношениях с другими людьми, кроме деловых, не знает. Как будто про эту жизнь ничего не знает — видит её только в схемах и цифрах, только в списках из тысячи пунктов, как будто не русским языком написанных, только в печатях типовых и заученных клише.       Только — даже не в глубине души Ксюша чувствует, что что-то не так идёт. Не правильно. Ей чуть иначе хочется — и когда она про это задумываться начинает, воздуха хватать перестаёт и в груди давит, в голове гудит: ка-тас-тро-фа.       Блядский замкнутый круг.       Она думает на следующем сеансе с Тамарой Степановной снова вскрыться, совета спросить — боже-как-унизительно — но догадывается, что ей ответят. Ксюша не тупая, даже если души у неё нет, сердце оледенело и зачерствело и в мозгу никаких нейронных связей из этой области не осталось. Ксюша умная и знает, как всю эту круговерть тошнотворную отрицать и игнорировать.       Ей точно нужно было к себе на квартиру вернуться, хотя бы на эту неопределённую ночь, такси вызвать — потому что идти сил уже нет, на часах чуть за полночь, и вообще ей Зою вдруг увидеть хочется. На её реакцию посмотреть хочется. Убедиться, что она снова не чокнулась.       Зои в квартире нет, и это Ксюшу почему-то удивляет. Расстраивает.       Вот настолько допоздна?       Впрочем, она сама привыкла в иные дни и в два, и в три возвращаться… Сентябрь вообще не помнит, словно ночевала на работе весь месяц.       Ксюша ждёт две минуты, а потом спускается и в круглосуточном магазине горячие хот-доги с пончиками банановыми покупает и два стаканчика капучино, корицу в оба высыпает, но пахнет всё равно не так, как у Зои. И когда возвращается, то Зою у двери застаёт, с замком возящуюся и матерящуюся вслух слишком уж яростно.       Улыбка на губах сама собой расползается.       — Привет?       У Зои ключи из рук падают.       — Блять! — она разворачивается и уже как будто не злится — или злится и радуется одновременно, и ещё что-то… — Ксюша!       Голос у неё звонкий, и Ксюше её поцеловать хочется. Зоя её с ног до головы оглядывает, бровями дёргает, стаканчики кофе и бумажный пакет замечая.       — Открывай уже, — кивает Ксюша, и Зоя глаза закатывает, за ключами нагинаясь.       — Я говорила ему, что, блять, подрезать надо, а он заладил: не по шаблону… Если не откроется сейчас… — но ключ в замке наконец-то проворачивается, и Зоя выдыхает, ручкой щёлкая. — Наконец-то. Всё равно завтра пусть подрезает, это же невозможно просто…       Зоя на этот раз всё аккуратно развешивает-раскладывает, у Ксюши пакет и кофе забирает, пока она со своей обувью возится.       — Ты о чём вообще?              — А, я дубликаты сделала! — она еду на стол ставит и возвращается, с крючка связку обратно снимая — новую, без брелоков, и Ксюше протягивает, чтобы снова убежать. — Держи.       Ксюша не на связку в своей ладони смотрит — сквозь, в мысли свои, и рот приоткрывает, чтобы начать… О чём-то… Зачем-то… Но только сжимает и в карман пальто по привычке суёт. А там ключи от её квартиры болтаются…       Ксюша напротив Зои садится, а та уже всё из пакета достала, пополам разделила, и улыбается, кофе отпивая.       — Там хороший кофе, да, — говорит, догадавшись, откуда Ксюша всё это притащила. — Но у меня обычно сил даже жевать нет, так что…       Она плечами неопределённо пожимает и за хот-дог принимается — непривычно резво, явно своим словам противореча.       Ксюше ни о чём разговаривать не хочется, ни думать — только на Зою смотреть и спокойствием вымученным — хоть каким-то — наслаждаться. Они едят в тишине, иногда взглядами пересекаются, и Ксюша настоящий покой постепенно чувствовать начинает — понимает, что не затыкает свой мозг, двадцать пять на восемь мысли какие-то генерирующий, что брови не хмурит, что всё хорошо.       И даже верить начинает, что так и дальше будет. А остальное не важно.

***

      В шесть утра вместо будильника телефон булькает смс-кой от Тихомирова:       «я буду вице-премьером».