Slump

Небольшой металлический ключ выуживается из крупной связки и вставляется в замочную скважину. Механизм слегка скрипит — звук просачивается через накладные наушники. Минхо переступает порог, скидывает затоптанные кроссовки и пару секунд косится на них, пока вытаскивает бумажник из заднего кармана. Пора заказать новые. Он доходит до кухни, оставляет на столе пакет с продуктами — овощи, крупа, молоко, пачка макарон и пара йогуртов без добавок — и наливает себе стакан воды. Летняя сеульская духота сдавливает легкие. Мысленно он в свежем родном Пусане. Но это вторично. Первично — мысли о новой обуви. Июнь выдался довольно продуктивным. Четыре крупные сделки и теперь пятая — выпала на начало июля. Минхо нравится суета с показами квартир, разъездами, составлением, редактированием и заключением договоров. Даже по судам ходить нравится, когда его клиенты никак не могут разделить свое имущество. Он идеально вошел в быстрый и четкий ритм своей работы, которую, несомненно, любит. Она приносит хороший заработок, дает много знаний в разных областях, позволяет увидеть разные города и знакомит с множеством далеко не последних в своих должностях людей. Наблюдаются только плюсы. Явный минус — стоптанные дорогие кроссовки. Продукты помещаются в холодильник, крупа и макароны отправляются в пустой ящик над мойкой. Минхо будет в Сеуле еще недели две навскидку. Надеется, что все-таки меньше. Здесь действительно слишком затхлый и вяжущий горло воздух. Вода с лимоном наливается в стеклянный стакан, на тарелку помещается недоеденный завтрак в виде салата. Минхо уходит в спальню, ставит все на небольшой столик рядом и переодевается. Кондиционер на температуре восемнадцать градусов. Окно плотно закрыто. Увлажнитель включен. Соседи вчера выехали из их небольшого апартамент-комплекса, поэтому теперь Минхо способен насладиться тишиной. Лежа на кровати после теплого душа, он чувствует, как мышцы приятно расслабляются. Тринадцать часов на ногах. Пятнадцать часов бодрствования. Четыре часа сна. Усталости на ближайшие сутки. Салат съедается за семнадцатиминутный ролик, включенный на большой плазме напротив кровати. Огурцы успели слегка заветриться, но это не портит вкус блюда. Минхо отставляет тарелку обратно на тумбочку — помоет утром — и, удобнее усевшись, ставит стакан на живот, проверяя надежность закрытия крышки. Сайт с обувью открывается сам собой после проверки нескольких мессенджеров, рабочего чата и пары-тройки коротких видео. Фоном на телевизоре девушка немного мрачной наружности рассказывает что-то о серийных убийцах предыдущего столетия. Кондиционер приятно слегка жужжит фоном. Мозг наконец-то расслабляется. Зеленые кроссовки, размещенные на главной странице, как бестселлер, пролистываются сразу же. Слишком пестрые. Красные, синие, желто-оранжевые, пурпурные — все не то. Минхо высматривает что-то лаконичное. Простое. Удобное. Желательно черно-белое и подходящее для бега или ходьбы. Потому что ежедневно его минимум — семьдесят километров на машине и пятнадцать тысяч шагов. И то если повезет и клиенты попадутся сговорчивые и неприхотливые. Он листает уже третью страницу. То размера нет, то цвета не те, то отзывы отрицательные. Онлайн шоппинг однозначно был создан, чтобы выводить Минхо из душевного равновесия. Пролистываются еще несколько десятков моделей, и в корзине оказывается парочка подходящих вариантов. Глаза начинают замыливаться после долгого дня. Завтра почти весь день свободен — нужно будет только закончить редактирование одного договора, что займет от силы часа два. Минхо планирует выспаться. Проваляться в постели часов двадцать и туда же взять ноутбук с несчастным договором. Кончики пальцев слегка покалывает в предвкушении. Он делает глоток воды. Заходит в отложенное, сравнивает выбранные варианты по цене, цветовой гамме и отзывам. Останавливается на двух. Заказывает оба — померит и выберет уже по удобству и посадке. Вроде как все дела на вечер закончены. Усталость накрывает с новой силой. Он потягивается, выключает телевизор, убирает опустевший стакан, предварительно съев мякоть лимона, и накрывается мягким одеялом почти с головой. Тело гудит. Минхо планирует полистать короткие ролики минут двадцать и уснуть. В рекомендациях, как обычно, — куча котят и рецепты домашней еды. Проскальзывает несколько видео с популярными женскими группами. Снова рецепты. Снова котята. Минхо почти засыпает под негромкое мурлыканье. Телефон пиликает. Сначала единожды, а затем — снова. И снова. Трижды. Минхо смахивает ленту уведомлений, моргая несколько раз и вслух матеря чертовых клиентов. Какой воспитанный человек станет писать чужому человеку во втором часу ночи? ххх-хх-хх привет! ты мне попался в рекомендованных друзьях, представляешь? ххх-хх-хх я потерял свой телефон пару лет назад и твой номер вместе с ним. завел новую сим-карту, а ты мне через общих друзей высветился через столько лет! ххх-хх-хх как ты? по фотографиям выглядишь таким же молодым и успешно-успешным Минхо хмурится. Номер незнакомый, общение неформальное — не клиент. Чудик какой-то пишет, еще и так поздно! Он трет веки пальцами, второй раз читает сообщения и открывает профиль. Страница оказывается закрыта. На аватарке стоит фотография белого кудрявого пса с большими черными глазами. У знакомых Минхо никогда не было такой собаки. На лбу залегают три короткие складки. LM здравствуйте, знакомы? Сообщение оказывается прочитано сразу же. Минхо не нравится такая активность его собеседника. ххх-хх-хх о ххх-хх-хх извини Незнакомец печатает что-то не меньше полутора минут. Минхо успевает перебрать множество вариантов. Ни один не состыковывается с белой собакой и явно экстраверсивной личностью. ххх-хх-хх что-то я не подумал, что у тебя моего нового номера нет. это хан джисон, из параллели Хан Джисон из параллели. Минхо читает последние пять слов около десяти раз. Очевидно, это Хан Джисон из параллели. Только этот человек мог представиться таким образом. Не просто «Хан Джисон». Не «твоя-первая-любовь-Хан-Джисон». Не «причина-ностальгии-по-пережитым-годам-Хан-Джисон». Даже не сопливое «когда-то-только-твой-Хан-Джисон». Минхо откашливается и хмурится еще сильнее. Как будто все остальные варианты не были такими же сопливыми. Он читает сообщение снова — для надежности. Убеждается, что его не клинит от усталости. Смахивает шторку с главным экраном. Пятое июля две тысячи двадцать четвертого. Час двадцать три минуты. Минхо примерно подсчитывает, как давно был две тысячи шестнадцатый. Достаточно, чтобы дыхание не перебивалось от появления забытого человека из прошлого. Прошло целых восемь лет, за которые Минхо вырос, трижды был в достаточно долгих отношениях, нашел хорошую работу, благодаря которой купил квартиру в двадцать семь и за два года до этого — неплохую новенькую машину. Минхо вырос, как эмоционально, так и физически. Минхо поменял свои взгляды на многое. Он уже давно не тот школьник с замирающим от первой влюбленности сердцем. Смог перерасти, смог научиться жить иначе, смог стремиться в будущее, а не цепляться за прошлое. Минхо поменялся и стал другим. Все же восемь лет работы в первую очередь над собой дали свои плоды. Почему же тогда все внутри так болезненно сжалось от нескольких сообщений человека из, казалось бы, пережитого прошлого? Минхо нужно пару минут. Не для осознания или понимания и принятия своих нынешних чувств. А скорее для того, чтобы понять что ответить. Что отвечают людям, с которыми не видишься восемь лет? Что отвечают людям, с которыми вы были вместе душа в душу четыре года, а потом расстались из-за сложившихся обстоятельств? Что Минхо может ответить? Окей. Хорошо. Джисон расслаблен. А Минхо просто устал. Он тоже был бы расслаблен, не будь он в шаге от сна и желания отрубиться на ближайшие сутки. Он устал и от людей, и от коммуникаций, и от неожиданных сообщений, и физически, и морально. Еще Минхо не любит неожиданности. Ему нравится, когда всему свое место и время, именно поэтому он устроился на работу, структура действий которой — систематическая, где нельзя ошибаться, опаздывать или торопиться. Его командировки планируются на несколько месяцев вперед. У него есть график отпусков. Он старается придерживаться режима даже при бешеном ритме работы. Поэтому получать такие сообщения — неожиданность. Минхо отвечает, что не ожидал. Очевидно. И ложится спать, пока хочется. Телефон ставится на беззвучку.

***

Когда Минхо просыпается, случившееся накануне кажется дурным сном. Он смотрит на часы и понимает, что проспал до обеда. Выходной ощущается глотком свежего воздуха — он долго потягивается в кровати, кряхтя, поднимается и настежь открывает окно — воздух теперь точно свежий. Прохладный душ, чашка эспрессо после яичницы, фоном — музыка с ноутбука. Минхо возвращается в комнату за телефоном и хмурится, как и вчера, видя сообщения от неизвестного отправителя. Получается, появление Джисона было не сном? Он пишет о том, что по недавним историям Минхо видит, что тот находится в Сеуле, и предлагает как-нибудь пересечься. Сообщает, что полгода назад писал Чану, но Чан как-то неохотно отозвался. Минхо Чан ничего не сказал. Он обязательно спросит его об этом. У Минхо крутится в голове много вопросов. Почему так резко? Почему Джисон вспомнил? Почему решил написать именно ему? Почему не написал раньше? Как он? Если он появился настолько неожиданно, все ли с ним в порядке? Минхо не находит ничего, что мог бы спросить вот так — в переписке. Это кажется чем-то по-настоящему неправильным. Он не инфантильный и не зацикливается на людях, но Джисон это что-то другое. Что-то, что не через буквы. Что-то, что раньше было взглядами и касаниями. Ни звуки, ни слова, ни буквы не связывали их, как простой зрительный контакт и нежные прикосновения кончиками пальцев. Правильно говорят, что первую любовь и чувства, ощутимые в те секунды, можно пронести сквозь года. Минхо отматывает короткий диалог одним взмахом по экрану и перечитывает все сообщения снова. Он понимает, что внутри ничего не скрипит, не тянет, не ломит и не расцветает. В душе, скорее, тепло разливаются воспоминания и ностальгия. Как грелка для внутренностей, но не тех, которые обеспечивают функционирование физического тела, а для чего-то более хрупкого и незримого. Мысли-тараканы заполняют голову. О пережитом. О первом. Об упущенном и потерянном. Они бегают, прячутся и расползаются по разным углам. Минхо не может ухватиться ни за одну. Все неприятно шипят и стрекочут — до боли в голове. Такие мелкие, но неуловимо-навязчивые. Это один из первых его тяжелых периодов. Их расставание. Переезд Джисона. Его первая потеря и первый толчок для формирования нынешнего Минхо. Возможно, если бы ему просто так, в какую-нибудь обычную рабочую среду, сказали, что Хан Джисон снова, — на крошечную секундочку, — появится в его жизни, он бы вряд ли как-либо отреагировал. Переболело. Вырос. Но сейчас он столкнулся с реальностью лицом к лицу и действительно понимает, что переболело и вырос, но приступы ностальгии ведь никто не отменял, верно? Вот и Минхо сейчас кажется, что он в этом приступе от неожиданности задохнется — даже на крошечную секундочку. А еще, помимо приглашения выпить кофе вместе, Джисон пишет: «прости, ты ведь не любишь неожиданности» Минхо не понимает. Зачем это сейчас? Или ему самопроизвольно хочется искать двойное дно, лишь бы докопаться до истины чужих действий? Он может написать что-то похожее в ответ, с незримой отсылкой на прошлое. Минхо его так же знает наизусть. Знал. А исходя из этих знаний, он может с уверенностью сказать, что человек по ту сторону экрана дал о себе знать не просто так. Джисон никогда не делал ничего просто так, даже в пятнадцать, когда лепил жвачки под парты. Потому что потом они с Минхо могли провести больше времени наедине, как добровольцы во время ежемесячных генеральных уборок. Господи, какой же глупый малолетний идиот. А сейчас, спустя столько лет… Он ведь мог связаться в любой другой момент. А может он только-только вернулся из Штатов и ему нужны здесь, в Корее, свои люди? Маленький Джисон ведь боялся быть одним и… Блять. Нет. Минхо пытается найти оправдание и цепляется за образ из своих воспоминаний, который уже десятки раз был искривлен его воспаленным влюбленным мозгом. Джисон уже давно взрослый человек. Минхо не хочет заморачиваться, не хочет забивать себе мозги, не хочет залезать в чужую голову. Но этот человек слишком много значил для него тогда, когда формировались его личность и взгляды, сексуальность и восприятие практически всего. Он многому научил Минхо, многое показал, они пробовали вместе почти все. Ошибались, спотыкались, поднимались. Минхо помнит, как дрожали его ресницы, когда тот закрыл глаза в ожидании первого поцелуя. Минхо помнит, как держал его за руку под одеялом, пока они с друзьями смотрели вместе фильмы, заставляя пухлые щеки алеть. Минхо помнит, как он прижимался к нему, когда осенью еще не включали отопление. Минхо помнит, как его лицо впервые показало те смешанные эмоции удовольствия и смущения, когда они впервые касались друг друга. Минхо бережно хранит эти воспоминания. А чтобы что-то хорошо сохранилось, не изменив свой первоначальный внешний вид, это не стоит трогать. Поэтому он убрал все в самый дальний ящик, не тормоша годами. Чтобы уцелело. На потом. Но сейчас на него вывалили без спроса целую кучу, вытащили и, как книжку с до ужаса яркими картинками, стали перелистывать перед глазами. Минхо не нравится чувствовать себя беспомощным. Он не хочет быть один на один с эмоциональной кучей этого кошмара. Боже, ему двадцать восемь лет, он взрослый мужчина, а чувствует себя мальчуганом с подтяжками и сопливым носом. Ни один его бывший не заставлял его ощущать такую широту чувств после расставания. Что особенно поразительно — Минхо не чувствует ни одной отрицательной или негативной эмоции. Джисон никогда ничего не сделал, чтобы ему — Минхо — было больно. Ни в прошлом, ни в будущем. Он смотрит на экран. К черту. Зачем заставлять себя страдать без повода, лишь потому что в твою голову вдруг стукнула ностальгия? LM я могу сегодня Джисон предлагает пообедать вместе. Минхо, не думая, соглашается.

***

В кофейне прохладно. Знойный июль был оставлен за окном, там же — переживания и какие-либо ожидания от этой встречи. Однажды они с Чаном не виделись почти год, и он чувствовал похожий трепет от приближающейся встречи. Джисон предложил небольшое место недалеко от центра, где до четырех можно ухватить отличные сэндвичи. Он сказал, что заканчивает работать и постарается успеть к назначенному времени, но не обещает, так как начальник обожает заболтать его перед уходом. Минхо успел перебрать довольно много мыслей за те двадцать минут, что ехал сюда. Главная его мысль заключалась в том, что он Джисона не любит той любовью, которая была восемь лет назад. Конечно, в нем сохранились эти чувства. Они греют своим теплом, он их охраняет, но дров не подкидывает. Огонек маленький, несгораемый. Вообще-то, у Минхо после Джисона был мужчина, разжегший в нем пламя, которое не смогла разжечь даже его первая любовь. Наверное, Минхо оставляет в своем внутреннем мемориале огоньки от каждого пережитого человека, который позволял ему чувствовать. Он не тоскует по каждому, не падает в страдания, не вдохновляется рыжеватыми язычками, чтобы написать кому-то из них после бутылки вина. У Минхо сохранились приятельские отношения с каждым своим пережитым романом. С одним из последних они видятся время от времени, если совпадают графики, чтобы поддерживать здоровье. Не больше. Они обговорили — никто не чувствует чего-то сверх меры и установленных границ. Даже в тот момент, когда Минхо собирался на встречу сорок минут назад, он ни на секунду не задумался о том, чтобы нанести макияж или надеть легкий рабочий костюм, приближенный к классике. Поэтому сейчас Минхо опускается на кожаный диванчик в углу заведения с легким сердцем. Джисон опаздывает, как и предупреждал. Минхо спрашивает, что ему взять и, получив довольно ожидаемый ответ, заказывает два охлажденных американо. Молодая официантка улыбчиво ставит перед ним пару высоких стаканов и спрашивает, оставлять ли меню с блюдами. Минхо не голоден, но уточняет насчет сэндвичей. Еще не разобрали. Он просит оставить меню — вдруг тоже проголодается. Атмосфера кофейни спокойная. На стенах мелкими звездочками размещены гирлянды, свет которых хорошо видно даже в ясный летний день. Все диванчики светло-коричневые, столы приятной округлой формы. Персонал приветливый и вежливый. Девушка, которая минутами ранее принесла его заказ, беседует с веснушчатым парнем, разогревающим молоко для напитков пожилой пары в другом конце зала. Минхо запомнит это место — здесь спокойная музыка и довольно безлюдно. Таких мест в Сеуле — по пальцам посчитать. Над дверью висит крохотный колокольчик. Его звон не режет слух — он едва слышен, но точно дает работникам понять, что в кофейню зашли гости. Сотрудники синхронно здороваются, будто готовились к этому моменту. Девушка едва кланяется, как обычно кланяются, когда видят знакомых. Минхо смотрит на ее улыбку. Она выглядит неподдельно искренней. Наверное, она работает не так давно, если способна так радоваться каждому приходящему гостю. — Привет, — негромко и бархатно. Девушка возле бара смотрит в его сторону, на секунду встречается с ним взглядом, а затем относит готовые напитки в противоположную часть зала. Минхо чуть вздрагивает. Он поднимает взгляд на человека перед собой. — Минхо? — бархат едва слышно погрубел. То ли от неуверенности, то ли от жажды. Минхо поднимает глаза на хорошо знакомое лицо. Он остался таким же, как был тогда. Стал еще сильнее похож на старшего брата. В уголках глаз — тонкие морщинки. Волосы выглядят пушистыми, родного темного цвета — на них ни следа краски и того глупого цыплячего осветления, которое Минхо помнил с их последней встречи. Кожа такая же медово-карамельная. Светло-голубая рубашка оттеняет его смуглость. Минхо встает из-за стола. Они теперь одного роста. Джисон все-таки подрос. — Привет, — и делает глубокий вдох. Он чувствует аромат парфюма, запах совсем не тяжелый, что-то хвойное, без мяты. Спокойное. Джисону идет. Джисону идет взросление. — Ты так вырос, — кажется, вслух. Увлажненные бальзамом губы растягиваются в улыбке. Джисон делает шаг вперед и обнимает его. Без спроса. Господи, Минхо помнит тепло его тела так, словно это было пару часов назад. Он обнимает в ответ. Спина стала гораздо шире, но Минхо все еще больше него. Он не надавливает, пока гладит с амплитудой движения сантиметров в десять. На секунду Минхо кажется, что он обнимает не человека, а свою юность. Они синхронно отстраняются и смотрят друг на друга. Минхо чувствует хватку чужих рук на своих плечах. Джисон бесстыдно изучает его лицо. — Я вырос? Ты бы себя видел, — его голос стал таким взрослым. Поистине мужским, как он и хотел, когда был подростком. И вправду бархат, — Сначала я засомневался, что это ты. Вспомнил фотографии в профиле, подошел неуверенно, потому что ты тут один такой с двумя напитками. А когда ты посмотрел на меня, то понял, да, это тот самый хен. — Еще бы ты меня не узнал, — Минхо улыбается в ответ. Кажется, он все восемь лет не чувствовал тепло. Они садятся друг напротив друга, и Джисон на радостях выпивает за раз почти половину стакана. — Я что-то разнервничался, если честно, — говорит, когда отрывается от трубочки, — Сначала в студии было жарко, потом прыгнул в душную машину, на улице вообще пекло смертельное. Во рту пустыня. Минхо согласно кивает и мычит. Делает первый глоток кофе — неплохой. — В студии? — первая деталь, за которую цепляется его сознание. — Ага, — Джисон ни на секунду не перестает улыбаться, — Я все-таки продюсирую, представляешь? Если помнишь, то я хотел этого лет с тринадцати. — Конечно, я помню, — звучит слишком отчаянно, — Как можно забыть мелкого тебя с кепкой козырьком назад и песнями… Как ты там написал в сообщениях? Про «успешный-успех»? — Минхо знает, какая будет реакция. Видит на лице напротив капельку удивления вперемешку с неловкой улыбкой. — Боже, надеюсь, все люди, которые были в тот мой период, сотрут себе память, — он смотрит открыто, видно, что рад случившейся встрече. По нему и не скажешь, что он нервничает. — Ооо, не дай бог, — ухмылка. Трубочка перемешивает напиток, и лед стучит о стеклянные стенки, — Столько компромата на успешного продюсера Хан Джисона. Минхо рассказывает о своей жизни. Говорит, что в Сеуле проездом и им поразительно удалось совпасть в графиках. Рассказывает про работу, пока Джисон удивленно отвечает, что никогда бы не подумал, что Минхо оставит танцы. В этот же момент тот получает звонок по работе, где ему сыпется сотня вопросов о предстоящей сделке, запланированной на сентябрь. Минхо старается решить все как можно скорее. Трубочка все так же мешает льдинки. Кофе становится разбавленнее. — Эта взрослая жизнь… — он завершает звонок и кладет телефон экраном на столешницу, — Казалось бы, мужику за сорок, а он договор прочитать не может, не пропустив девяноста процентов полезной информации. — Идиот, не умеющий работать с документами, — в руках Джисона оказывается уже второй кофе, который он успел заказать, пока Минхо терпеливо разжевывал информацию глупцу на том конце провода, — Совесть ведь еще позволяет так нагло вклиниваться в жизнь чужого человека, даже не написал банального сообщения перед этим. Минхо хочет пошутить об их нынешней ситуации, но прячет улыбку в глотке американо. — Да большинству людей просто западло читать договор. Понятное дело, что я пишу их сам и мои клиенты платят мне не только за работу, но и потому что доверяют, но ознакомиться в целях безопасности кажется мне вещью, которая не требует объяснений. Джисон рассматривает заказанный сэндвич с огромным удовольствием — видно, что он довольно давно не ел. За два укуса бутерброд уменьшается на треть. Минхо старается не смотреть в упор и время от времени отводит взгляд. То оглядывает вид из окна — внутренний дворик пары домов, но даже учитывая это, света сюда попадает достаточное количество; то на работающий персонал. Они притягивают взгляд своей какой-то подростковой простотой — возможно, атмосфера во многом создается благодаря персоналу, ориентированному на работу с людьми. А Минхо в этом достаточно хорошо разбирается и имеет множество нехорошего опыта, чтобы уметь делать для себя определенные выводы за короткий срок. В любом случае, Минхо старается не смотреть на Джисона так, словно он единственный интересный экспонат на ближайшие пару километров. Это было бы неловко — поймать на себе долгий изучающий взгляд фактически чужого человека. Особенно, беря во внимание, что эта встреча была обозначена, как совместный обед и иных подпунктов не имела. — О чем думаешь? — не дожевав, спрашивает Джисон. Он в тот же момент прикрывает рот рукой и тянется за салфеткой, — Ничему жизнь не учит, — и, стараясь не смеяться, вытирает уголки рта и испачканную ладонь от соуса. — Даже к тридцати не научился молчать с набитым ртом, — Минхо смеется в ответ и ловит улыбку, — Думаю о том, что персонал здесь хороший. Такие молодые и искренние. В них ощущается этот юношеский дух. — Ага, — он несколько раз уверенно кивает. Выставляет перед собой указательный палец, делает пару глотков кофе, — Когда я в Сеуле, то часто захожу сюда. Коллеги показали это место. Ребята тут правда приятные. И обеденные сэндвичи — что надо после офисного рабочего дня. А ты чего, не голоден? — В жару трудно есть, — Минхо жмет плечами и делает короткий глоток. Кофе успел хорошенько смешаться с водой, но вкус это не сильно портит — меньшая насыщенность делает его более освежающим. — Помню, как ты в семнадцать устроился в ту барбекюшную, — Джисон повторяет за ним — после нового укуса мешает лед в стакане и наблюдает, как льдинки бьются друг о друга, — Тоже от тебя было что-то такое… Уверенное в себе и своей работе. Как будто всем хотел показать, какой ты профессионал. Минхо хорошо помнит то время. Его мама неважно себя чувствовала, поэтому была вынуждена взять долгосрочный больничный, а несильно большая зарплата отца покрывала только базовые расходы и лекарства. Поэтому Минхо должен был либо попрощаться с танцевальной студией, либо пойти работать. Он выбрал меньшее из зол. Работа была нетрудной, он ходил на нее в свободные от школы и танцев вечера, платили сносно — ему удавалось оплачивать занятия и отдавать оставшуюся часть матери. Когда недуг отступил, Минхо все равно еще пару месяцев продолжал работать, потому что у Джисона был день рождения, и он хотел сделать ему хороший подарок. Микрофон был дорогим. Джисон был счастлив, даже учитывая, что его семья без особых проблем могла позволить себе такую покупку. Дело было не в деньгах. — Я делал вкусное мясо. — Это правда! — ладони поднимаются в воздух. Он так всегда показывал, что не спорит. Глаза чуть расширяются. И правда все привычки те же, подростковые, — Вообще… Я микрофон до сих пор храню на студии, — Джисон отводит взгляд. Тоже изучает лозу на соседнем доме, спустившуюся с третьего этажа на первый, — Он уже устарел, но на него были записаны мои первые треки. Я до сих пор благодарен. Если бы ты не… — Ты бы купил его сам, — Минхо говорит мягко и расслабленно — это не претензия, а простая констатация факта. — Да, купил бы. Но вряд ли бы родилось столько хороших песен. Я не про звучание. Минхо перебирает во рту его слова. Пробует прошлое на вкус. Оно разбавленное — кисловатый вкус американо на языке не только из-за выпитого напитка. Что-то подвешенное и резко оборвавшееся. Возведенное к верхушке арены и упавшее вниз. Счастливое, но разбитое. Целое, но поломанное. Непонятное. Конечно, они бы упомянули их. Минхо не больно. Просто непривычно. Он довольно давно не думал об этом, потому что, честно говоря, не было ни поводов, ни времени. А сейчас вот перед ним сидит его прошлое в образе одного человека. И не совсем становится ясно — хочется обсудить каждое воспоминание или просто помолчать, смотря друг другу — со своим прошлым — глаза в глаза. — Ты был счастлив. — Ты делал меня счастливым. Они смотрят друг на друга — прямо. Несколько секунд. Минхо не слышит, как Джисон дышит. Свое дыхание, кажется, тоже замерло где-то в самом конце легких тугим комком. — Ты сейчас такой растерянный, даже удивительно, — Джисон отводит взгляд первым — смотрит на свой недоеденный обед и двигает стакан чуть правее. На столешнице остается влажный круглый след — он чуть трет его пальцем, а затем соединяет подушечки и растирает влагу между, — Помнишь, какой смелый был на крыше? На крыше Минхо ему признался. Они там же поцеловались первый раз. В такой же знойный июль. Минхо нужна пара секунд, чтобы понять свои чувства. Ему не больно. Это не ощущается, как старая рана или перелом, который вроде зарос, но все еще мешает функционировать так, как раньше, и отдается болью. Это ощущается, как тепло в груди. Они тогда оба были счастливы. Наверное, будь Минхо болтливее, он бы еще раньше заговорил о них. Сам. Все-таки это нечто — во многом создало их обоих. — Ссался, что свалюсь, вот и выпендривался, — Минхо хмыкает, — Хиляк с силой воли на десятерых. — Да там и на половину корейской армии хватило бы, — Джисон словно отмирает. Протирает пальцы салфеткой и кусает остывший сэндвич. Минхо думает, что в ближайшее время тоже закажет себе что-нибудь. — Я, кстати, отслужил. — О, — глаза в который раз округляются, — Сразу после школы? — Почти, — Минхо подтягивает к себе меню, и его взгляд тут же останавливается на горячей лапше, — В следующий призывной период. Я перед этим еще поработал какое-то время. — Блин, — глоток кофе, — А я так и не сходил из-за переезда, а сейчас поздно уже. Да и бритым мне бы, наверное, не пошло. Минхо это, почему-то, пробивает на громкий смех. Джисон подключается через мгновение. Меню забывается, а кофе в высоком резном стакане становится еще прозрачнее. — Быстро привык к Америке? — они замолкают минуты через две — на глазах едва проступившие слезы, а щеки тянет от долгой улыбки. — Тебе прям честно? — Как считаешь нужным. — Было хуево, — Джисон мнется. В его руках оказывается та салфетка, которой он промокнул пальцы. Из-за невысокой влажности в помещении она уже успела подсохнуть. Минхо видит, что он нервничает. Бегает взглядом туда-сюда, лишь бы за что-то зацепиться, — Я, когда писал тебе… Врал очень во многом. — Зачем? — Чтобы тебе не было еще хуже. Чан говорил, что ты похудел сильно. И плакал, когда никто не видит, — бархат становится тише и неувереннее, — А я не хотел, чтобы ты худел. И плакал, когда меня нет рядом. — Господи, Джисон, — это все сейчас звучит так глупо. Минхо не может найти ничего, что он бы мог сказать в ответ. — Там и еда была невкусная, и с языком тяжело, и без тебя — отвратительно. — Мне без тебя было так же, Джисон. Конечно, они оба это знают. Наверное, они оба жалеют об упущенном и несовершенном. О том, как они планировали и как могло бы быть при ином сценарии судьбы. Только в этой истории их пути разошлись на той крыше, которая помнит каждый этап — вплоть до расставания и мольбы не забывать, даже оставшись друзьями. Хоть и было до ужаса, до худобы, до разодранной груди отчаянно больно. — Сейчас ты счастлив? Минхо спрашивает это и у себя тоже. Ответ Джисона никак не позволит ему усомниться в своем собственном. Счастлив. Он успешен. Он оставил танцы, которые не давали никаких перспектив — таких танцоров полстолицы. Он на хорошей должности. У него есть своя жилплощадь и транспорт. Его родители живут в достатке. Что еще его должно беспокоить сейчас? Джисон снова смотрит в его глаза. С той же внимательностью. В них на дне — целая куча невысказанного, будто он только начал. Но он молчит, словно это не то, что стоит вылавливать с глубины, расчищать от многолетнего ила и вываливать на обеденный стол. Оно здесь просто-напросто не к месту. Минхо смотрит в ответ. Не чтобы докопаться до глубины или услышать немые ответы на неозвученные вопросы. Просто есть в этом что-то — смотреть в глаза своей юности. — Я… — чужой телефон впервые издает какой-либо звук. Минхо смотрит, как Джисон немедля достает его из заднего кармана и, не читая имени, отвечает на звонок. Рингтон нестандартный — вероятнее всего установлен на кого-то определенного. Минхо старается не слушать диалог. Возвращается взглядом к меню. Рамен с говядиной и двойной порцией лапши на картинке выглядит отлично. Джисон завершает вызов довольно быстро, отправляет телефон в тот же карман и допивает кофе. Минхо понимает, что он собирается уходить. Спешка бросается в глаза. — Прости, я… — черные глаза смотрят на него с тихим извинением. Они мечутся по всему лицу, не заостряя свое внимание на чем-то одном. Так, будто бы сканируют перед тем, как сохранить на память, — Мне нужно забрать дочку из детского сада, жена замоталась и… И не успевает. Это, наверное, самое неожиданное, что Минхо слышал за всю свою жизнь. Ему все еще не больно. Это какое-то простое поверхностное чувство — тупой нож режет пустоту. По ощущениям — ничего. Минхо не хочет уводить взгляд, но интерес берет верх — он и не заметил кольцо на безымянном пальце. — Прости, правда, — густые брови сводятся к переносице. Джисон закусывает губу и выглядит тревожнее, чем выглядел в начале их встречи. — За что ты извиняешься? За брак? — Я… — он глотает все подходящие к горлу слова. Минхо видит, как глубина черных глаз поглощает еще несколько огромных камней. — Джисон, — Минхо едва касается его руки. Ее потрясывает, — Прошло много лет. Никто из нас никому ничего не обязан. Мы не условились нести обет верности. Минхо все еще спокоен. В нем ничего не сломалось — он ожидал, что исход будет таким. Никаких надежд ни на что не было с самого начала. Как он и думал в самом начале – это просто обед, разделенный со своим прошлым. Пускай он и вышел таким недолгим. Когда Минхо размышлял о всем пережитом, он надеялся, что каждый человек в его жизни займет свое определенное место и достигнет того, к чему стремился. Джисон всегда был человеком чувств и любви. Его песни — если не про успех, то про любовь. Про Минхо их было огромное множество. Но не все они должны быть посвящены ему. Джисон выглядит счастливым. У него яркие горящие глаза, десневая улыбка и наверняка уставшие от нее щеки. Даже если он не ответит на вопрос, то Минхо все видит и сам — он там, где всегда хотел быть. Джисон делает глубокий вдох. Отсчитывает несколько секунд. Выдох. — Спасибо, Минхо, — вторая рука накрывает его в ответ и чуть сжимает — в благодарности. Минхо улыбается. И получает улыбку в ответ. — Я счастлив, — искренне. Его глаза проясняются. В них — прозрачная вода и скопление разноцветных круглых кораллов. Ни капли тяжести или растерянности. Минхо улыбается на прощание и говорит, что заплатит за обед сам. Джисон прыгает в припаркованную невдалеке от кофейни машину. Минхо все равно на марку и год выпуска. Он внимательно смотрит на стекло и натыкается на свое отражение — взгляд тяжелый, но по ощущениям — пустой. Минхо делает вдох и прикрывает глаза. Фоном слышится звук посуды и работающей кофемашины. Людей стало больше — они все невпопад шепчутся друг с другом. Минхо чувствует тяжесть своего взгляда даже в отражении на совсем посветлевшем кофе. Кажется, это его мысли-гиганты утонули в темноте. Уверен ли он, что правдиво ответил на свой же вопрос? Все ощущалось таким простым, лежащим на поверхности — только руку протяни. А оказалось, что ему нужна кислородная маска, иначе он задохнется, пока будет вытаскивать из себя все, что его тревожило. Тревожит. Все, в чем он не догнал самого себя. Все, что внутри него бесследно утонуло. Стертые кроссовки перестают казаться проблемой. Минхо делает последний глоток и понимает, что больше никогда не закажет американо.