Ипомея и мотылёк

      Увядание — такой же непременный процесс всего сущего, как и цветение. Она знала это лучше, чем кто бы то ни было. Та, кто приносил в этот мир весну, радость пробуждения и плодородия. Та, кто забирала это чудо с собой, каждый раз спускаясь в Подземное царство. Туда, где Он ждал ее. Неизменно она возвращалась к нему в назначенный день, в назначенный час. Потому что таково было их предназначение — кружить в вечном танце жизни и смерти, то отдаляясь, то сближаясь вновь.       Боги пребывали в смятении. Люди отворачивались от них, забывали, стыдились. В их смертную жизнь приходил новый Бог. Единственный. Самонадеянно, он желал заменить их всех, весь сомн. Наивный. Разве не знал он, что когда-нибудь ему точно также придется увясть?       Божественная агония сводила с ума. Всех по-разному. Одни уходили прочь с глаз людских, позволяя пламени в собственных храмах гаснуть. Другие спускались на землю, бродили по городам, силясь отыскать в людях остатки веры, забывались, очеловечивались.       Она тоже забылась и тоже очеловечилась. Когда последние мистерии отзвучали в Элевсине, глядя на разбросанные под ногами цветы, она поняла, что эти — точно последние. Мистерии были пышными, нарядными, но всё же не такими: тимпаны били маршем, но похоронным, иерофантов пропитывал страх быть осуждёнными, а кикеон вместо экстаза приносил кошмары.       Опечаленная, она двинулась прочь от Элевсина к морю, и чем дольше ступали её ноги по дорогам, тем больше она забывала себя, и вот уже пыль, что никогда не касалась её ступней прежде, начала оседать на босых ногах, окрашивать коричневым край белого хитона, гасить блеск золота, которым был расшит покрывающий плечи гематий. Она бы сбросила его, усеянного прорехами, прочь, но холод ночи сделался теперь чем-то реальным. Такого прежде её кожа не знала даже там, внизу… Где?       Впереди показалась роща. Сквозь неё, поднимаясь вверх, подхваченная игривым зефиром, цепляясь за верхушки деревьев, растекалась тягучая песнь авлоса. Такая щемяще печальная, что в груди стало сладко и больно. Завлечённая этими звуками, она двинулась по их следу, пока не увидела впереди старый, искореженный временем мирт. Под миртом тем сидел молодой муж, пальцы которого легко порхали над отверстиями авлоса, извлекая чарующие звуки.       Поняв, что не один, муж выпустил удерживаемые губами наконечники авлоса, и поднял от земли взгляд, окрашенный золотистой охрой, поглядев на неё внимательно и серьёзно.       — Кто ты?       Муж поднялся с земли — высокий и стройный, весь словно тронутый уходящим теплом боэдромиона, несмотря на только-только наступившую весну.       — Вот как, уже забыла… — он немного помолчал, скользнул взглядом по ковру жёлтых и красных цветов под ногами, улыбнулся кротко и грустно. — У меня было много имён… Зови меня Целлиней. А твоё имя, госпожа?       Она тоже задумалась.       — Ипомея. Так называй меня, Целлиней. Почему же мне столь знаком твой облик?       — Потому что я, как и ты, несу перерождение в этот мир. Идём, — он протянул ей руку, — я немного провожу тебя. Куда ты держишь путь, госпожа?       — К морю.       По цветочному ковру они двинулись дальше. Немного погодя, Целлиней снова приставил авлос к губам, заиграл нежно и протяжно, так, что птицы смолкли.       — О чём твоя песня? — вздохнула Ипомея.       — Я оплакиваю богов, — прервал свою игру Целлиней.       — И что с ними будет, по-твоему?       — То же, что происходит со всем, исполняющим свою функцию: они уснут, растворятся в миге, — ответил он и вернулся к своей песне, такой удивительно спокойный.       Они шли долго: пока не кончилась роща; пока распаханные поля, на которых стремительно восставали посевы, не сменились густым лесом, где пригретые жарким солнцем деревья напитывали соком плоды, косточки которых роняли в землю птицы, обучая своих птенцов полёту; пока на небе не взошла луна; пока пальцы Целлинея не отяжелели.       Там, в гуще леса, он вдруг уронил ослабевшие руки, выпустив из них трубки авлоса, покачнулся и тяжело опустился на землю.       — Похоже, госпожа, тут нам предстоит расстаться, моих почитателей всё меньше и меньше.       Ипомея села на колени рядом, отвела с глаз каштановые пряди.       — Разве тебе не страшно?       — Разве госпоже не всё известно о смерти и Подземном царстве? — улыбнулся Целлиней но, увидев, как омрачилось лицо Ипомеи, добавил чуть поспешно: — Я уже умирал однажды, ведь когда-то был человеком, и даже помыслить не мог о том, что смогу переродиться в нечто, подобное тебе, моя госпожа.       Теперь она вспомнила. Вспомнила людскую ложь в легендах и ранимую, робкую правду, которую хранила где-то глубоко в себе, рядом с семью гранатовыми зёрнышками. Правду о прелестном мальчике, которого воспитывала вдали от мирской суеты в нежности и заботе. Мальчик вырос в прекрасного юношу — одарённого в музыке, великолепного охотника, не знающего горечи поражений, кроме одного единственного: обласканный любовью самой прекрасной из сонма богов, он, тем не менее, всегда желал лишь ту, что была ему недоступна, ту, что была связана узами брака с другим.       Отвергнутая ревнивая Богиня Любви нежданно нашла помощь в своей вечной сопернице — луноликой покровительнице охоты. Ослепленная чувствами, не помыслила она, что помощь та была лишь изысканной издёвкой до тех пор, пока не пришлось ей оплакивать убитого на охоте возлюбленного. Безутешная, явилась Богиня Любви в Подземное царство просить за него у Владыки, но тот был непреклонен: переплывшие реку назад вернуться не могут.       — Когда-то ты сам позволил мне вернуться на поверхность, — глядя на безутешную богиню, напомнила она своему супругу.       — Ты не умирала, — возразил он.       — Умирала моя мать, а с ней и все люди от неурожая. Что, если теперь они будут умирать без любви? Хочешь, чтобы этот плод был доступен только тебе? — укорила она его, с грустью глядя на прекрасную даже в своем горе богиню у подножья трона.       — Значит, тоже просишь за этого смертного? — Владыка сурово нахмурился, хотя в его глазах уже талой водой растеклось принятие.       Она мягко улыбнулась:       — Да, Владыка, прошу.       Так родился ещё один бог. Бог, потому что людям обратного хода из Подземного царства нет. Бог из любви, которая была и которой не было.       Ипомея заплакала. Никогда прежде ей ещё не было так горько.       — Не плачь, госпожа, всё прошлое, — Целлиней попытался стереть её слёзы, но они всё бежали и бежали, жемчужинами падая в свете луны. — Я живу лишь тем, что когда-нибудь мы встретимся вновь. Всё будет другим, и мы будем другими, но это неизбежно, как приход весны. А теперь ступай, госпожа. Ступай, как собиралась, к морю. Омой свои ступни в нём, и море заберёт твои печали.       Она повиновалась. Несмело поднялась на ноги, затем опять присела и вложила в руки Целлинея авлос. Снова поднялась и, не оборачиваясь, отправилась дальше к морю.       — Мы встретимся, моя госпожа, — повторил Целлиней. Он хотел поднести авлос к губам, проводить её хотя бы еще немного своей музыкой, но руки уже не слушались, и тогда он запел.       И солнце, и небо, и звезды       Открыли мне — дева придёт,       Под сенью извечного мирта       Покой мой и сон украдёт.       Погибелью дева та станет,       Но мне даже мука сладка.       Сыграл бы тебе лучше песню,       Коль так не дрожала б рука.       И солнце, и небо, и звезды…       Открыли мне — время придёт…       Открыли мне… время…       Она шла к морю. Теперь помнила, зачем. Омыть в его воде ступни и с первыми заморозками вернуться к Нему чистой.       Слёзы все не унимались, и лес шептал ей, мягко убаюкивая, звал в свои объятия, обещая долгожданный отдых усталым ступням, пока луна равнодушно смотрела с небосклона.       В конце концов она, сдалась. Слишком устала и снова начала забывать себя. Опустилась на мягкий травяной ковёр, вслушалась в песню сверчков, в мягкий шум крон деревьев и потерялась во времени, которое коварно то ускорялось, то замедлялось по собственной прихоти, и вместе с ним она то проваливалась в забытье, обращаясь в несчастную Ипомею, то вновь вспоминала о своей божественности, чувствуя как само мироздание дрожит от перемен.       В один из таких моментов ясности, она вновь подумала о Нём. Похоже, снова им уже не свидеться. Но, быть может, это к лучшему, и ей не придется умирать на руках того, кого любит? Не придётся лицезреть муку в его глазах?       — Богиня Луны, если ты всё ещё слышишь… если по-прежнему несешь свое бремя, даруй мне избавление, — прошептала Ипомея.       В ответ свет упал с неба, как стрела. Богиня ступила в круг луны — невозмутимая, прямая, с глазами, в которых застыли звёзды.       — Умираешь? — губы божественной охотницы презрительно скривились. — Зачем тебе избавление, если небытие уже готово перерезать твою нить?       — Я не исполнила договор и не хочу терпеть эту агонию больше.       — Мне нет дела до твоего договора с Владыкой Подземного царства, — богиня отвернулась, желая уйти, — и я презираю тех, кто не держит слова.       — Но ты ведь сама — избавление. Я знаю, что у тебя для каждого припасен удар милосердия.       — Чтобы я стала клинком, которым ты нанесешь удар милосердия Ему? — охотница развернулась, сменив презрение на интерес. — Ты возносишь мне хулу за жестокость, и сама поступаешь так с тем, кого любишь? Какая же ты жалкая.       Потянувшись к колчану, богиня достала из него серебряную стрелу и вложила её в руки умирающей.       — Я не стану потакать твоей трусости. Даже мы — боги — ничего не можем сделать с тем, чтобы те, кого мы любим, не страдали. В нашей власти только переплыть этот океан печали вместе, — на мгновенье взгляд Богини Луны стал далёким и бездонным. — Эта стрела на случай, если мужества тебе всё же не достанет. Шепни, что готова, и она сама всё сделает.       Мгновение — и её уже не было. Остались лишь прозрачный свет луны, да тяжесть серебряной стрелы в ладонях.       Стрелу она незамедлительно воткнула в землю рядом, разгневанная словами охотницы. Гнев был ярким, искрящимся, но даже он не придал ей достаточно сил, чтобы идти дальше. Упав, она поняла, что больше ей не встать.       — Будешь ли ты искать меня? — спросила она, обращаясь к густой тьме неба.       Словно в ответ на вопрос, ей на руку, роняя перламутровые чешуйки с крыльев, опустился белый мотылёк. Совсем как те, что порхают над бесконечными полями асфоделей в Подземном царстве. А затем свет луны закрыла тень.       — Владыка поднялся наверх, потому что я не явилась в назначенное время? — она грустно улыбнулась.       — Поднялся, потому что Владыка Подземного царства больше не нужен людям. Но я не могу уйти в забытье, пока не увижу тебя, — он опустился на землю рядом, скользнул ладонью к ее руке, вспугнув белого мотылька, и тот, петляя, закружил рядом.       — Владыка не сердится на меня?       Он долго молчал.       — Ты возвращалась каждый раз, и не из-за зёрен. Я просто доверял тебе.       — А я — тебе, — она снова улыбнулась, но теперь уже без тени грусти. Страх отступил, как отступила печаль — тёплыми морскими волнами. — Мы могли бы стать как те мотыльки и цветы на полях забвения.       — Как пожелаешь, любовь моя.       Он коснулся её губ своими — подарил последний поцелуй, и в нём не стало ни потерь, ни лжи, ни обид. Забылась даже божественная агония.       Когда тот поцелуй прекратился, тело подземного бога рассыпалось множеством белых мотыльков, а из плоти избранного им божества проросли цветы белой ипомеи, позже прозванной людьми луноцветом. И каждую ночь цветы те упрямо расцветали в свете луны, и белые мотыльки проживали свои короткие жизни, влекомые их потусторонним светом снова и снова.