Лишь кошмар.

— Скажи «а», — просит Моцзе, протягивая ближе ко рту товарища палочки с отварным рисом. Лис же только бровями может на такое вскинуть. Если бы его глаза были способны видеть, то он бы их раскрыл в удивлëнном жесте. Но, наверное, сейчас, когда он слеп, лучше не делать такое выражение, неправильно могут понять. Да и было ли вообще уместно такое? Но Моцзе ведь совсем не стоило его кормить, вообще незрячий мог с этим и сам справиться, он не настолько беспомощен, что и поесть не может. Наверное, стоит об этом напомнить ему. — Я и сам могу. Нет ничего сложного, когда дело касается моих личных потребностей, я это делал на постоянной основе каждый день, потому, даже будучи незрячим, справляюсь, — неловко смеëтся после произнесëнного, почëсывая щëку. — Когда Фейсяо тебя кормила, ты ел, сейчас в чëм дело? — хмурится Моцзе, а после опускает взгляд на миску риса, которую следовало съесть лису, если он хочет с концами восстановиться, а не ограничивать себя в действиях. — Она — мой генерал. Это был приказ — съесть, — как-то совсем грустно выдаёт Цзяоцю, опустив голову, словно ему жаль и стыдно, но он ничего не мог поделать. — Тогда представь, что это тоже приказ генерала — съесть миску риса, пока я тебя кормлю, — продолжает настаивать на своëм светловолосый. — «А», — тянет тот, протягивая вновь палочки к чужому рту. На это раз незрячий не препятствует, молча ест. Безвкусно. Хотелось рот обжечь, почувствовать то, что сможет скрасить эти тëмные дни ярким красным. Цзяоцю уже даже не пытается открыть глаза. Какой в этом смысл? Даже расскрыв их, он увидит перед собой тëмную пустошь, ей нет конца и края. Приходилось двигаться в одиночку на ощупь, иногда спотыкаясь, чувствуя, как ноги что-то обволакивает. Ему не было известно, что это, что вокруг него, что забирает его силы и жизненную энергию. Лис хотел бы этому препятствовать. Хотел бы с этим сражаться, но как ему это сделать, если враг его не виден? Эта тьма и есть его главный злейший недруг, что желает его форму и тело, завладеть этим.. Цзяоцю недовольно и зло хмурится. Сквозь темноту вокруг пришлось заново искать смысл, нащупывать то, что раньше не чувствовал. Но единственное, что он способен обнаружить около — это Моцзе. Моцзе, который берëт нежно его за руку. — Я хочу сам, хочу вновь сам, — обречëнно выдаëт лис, увы, самостоятельно уже ничего. Но светловолосый не отпускает его, только берëт вторую руку в свою и ведëт. А что если он ведëт его в ад, как и своих противников? Что за бред пожирает Цзяоцю, разве его товарищ на такое способен? Ну что за глупости. — Цзяоцю, ты не один. Я здесь, я всегда буду рядом. Ты не обуза. Никогда таковым не будешь, ни для меня, ни для генерала. А потому не отказывайся от нашей помощи. Ты важен, даже будучи таким, ты всë ещë, конечно, важен, — Моцзе произносит это крайне ласково и бережно, сжимает чужие ладони так, словно желал защищать лиса больше всего на свете. Цзяоцю теряет дар речи, он чувствует себя слабым. Опуская голову, лекарь сжимает губы в тонкую нить. И следующее, что он может почувствовать — это, как слëзы накатывают резко и неожиданно, обжигая щëки. Как давно он нуждался в этих словах? Нуждался ли? Может ему действительно нужно было это услышать? Лис шмыгает, раскрывая потухшие и поблекшие глаза. Всë ещë очень странно открывать очи и не видеть ничего перед собой. Так не должно быть. Ему нужно видеть, чтобы заметить Моцзе и генерала около. Глаза его янтарные стали блекло-золотыми С чего вдруг он не обуза? Он слеп и беспомощен. Он не может даже передвигаться самостоятельно, что уж говорить о медицине и приготовлении пищи. Он не может даже рассмотреть черты лица Моцзе, не может найти веер, не нащупывая всë вокруг себя, не может узнать время. Хотя какой смысл этого времени? Теперь для него ночь вечна, теперь вокруг него одна темнота. И он в ней один, он не может ничего другого найти перед собой. Цзяоцю резко вздрагивает, ведь чувствует чужую руку на своей щеке. Моцзе заботливо и осторожно стирает слëзы большим пальцем. Он здесь, совсем близко, но он не видит его. Лис в вечном сне, где никого нет, светловолосый же способен видеть его реальную форму, касаться. — Чшш, — только и может шëпотом успокаивающим Моцзе окутать розовые уши лекаря. Цзяоцю оказывается в сильных руках Моцзе. Его обнимают крепко и нежно одновременно, он тут же утыкается в мускулистое плечо, всхлипывая. Он не способен видеть его, но он чувствует очертания тела его, он жмëтся ближе, обнимая товарища в ответ. Находить каждый раз покой в руках Моцзе получается, успокоиться тоже, около груди его получается чувствовать себя нужным и любимым. Обладатель аметистовых глаз аккуратно перебирает розовые прядки лиса, поглаживает макушку в успокаивающем жесте. Моцзе понимает, что незрячий не может теперь одним взглядом прочесть всë на его лице, а потому он старается говорить больше, пусть это и давалось ему тяжело. Но он хочет, чтобы Цзяоцю его слышал, чувствовал касания. А потому он остаëтся здесь, охваченный его вниманием. Моцзе касается щеки вновь, и медик вздрагивает на такое, никак не ожидая такого рода тактильности. Светловолосый сжимает губы, внимательно рассматривая черты лица товарища и его безмолвные ослепшие глаза. Теперь взгляды их не могли пересечься, не могли встретиться в одной точке. Цзяоцю был лишëн возможности смотреть на своего товарища, и это убивает, это заставляет где-то внутри образоваться болючему сгустку. Но под их общими шрамами дано расцвести только заботе и чувствительности. Моцзе осторожно накрывает своими губами чужие, он не смеет требовательно двигаться, единственное, что осталось после этой трагедии — это нежность. Цзяоцю прикрывает глаза, отвечает. Они остраняются на мгновение, но лис хочет этого тепла больше, тянется выше, и их губы встречаются вновь. Моцзе не может это оставить невзаимным, а потому тут же сминает эти желанные мягкие губы. Он укладывает ладонь на щеку лекаря, опускает еë, чтобы вкусить всю сладость и целует. И пока Моцзе целует его, Цзяоцю способен чувствовать, как жар меж их ртов скапливается. Яркий горячий красный. Этот жар помогает лису чувствовать себя живым, эти поцелуи Моцзе дарят смысл жизни, и он льнëт к нему ближе желанно, чтобы светловолосый ни в коем случае сейчас не останавливался. Волосы Цзяоцю трепет вечерний бриз. Моцзе наблюдает за ярко-красным закатом, как солнце отражается на водяной глади, как оно начинает скрываться за горизонтом. Лис же лишь слышит прибой моря. Светловолосый оборачивается к лекарю, у которого даже уши от неожиданности дрогнули. Он взял его руку в свою, чтобы вести, чтобы они вместе последовали по песчаному берегу. Они сняли обувь, чтобы ноги их босые встретились с водой, чтобы они почувствовали приятную прохладу. Песок липнет к ступням, но прибой встречается с их тëплой кожей, тут же омывает. Вода была, к счастью, тëплой, хотя солнечная погода стояла больше недели, неудивительно, что вода прогрелась. Тишина, что преследовала их, не была мучительной. Цзяоцю подставлял лицо под потоки ветра, вслушивался в прибой, в крики чаек, что встревоженно вкричали вновь. Молили ли они о помощи? Или это лишь имитация трагедии? Моцзе же только бережно сжимает чужую ладонь, поглаживая большим пальцем мягкую кожу лекаря. Закат встречал их кроваво-красными цветами. Ветер приятно одаривал желанной прохладой. А море продолжало бушевать, оно не могло успокоиться, не могло прийти в себя. Цзяоцю вздрагивает, замирает. Ещë секунда, и ноги его двинутся. Он ринется обратно. Да, слеп, да, глуп, но желание сейчас сорваться и побежать прочь нарастает в нëм с огромной скоростью. Но Моцзе останавливается вместе с ним, оглядываясь, пытаясь прочесть в чертах его лицах причину того, что они остановились. Но вместо этого замечает Фейсяо, которая неожиданно и резко подошла к ним, обнимая сзади Цзяоцю. — Вот вы где, я вас искала, вообще-то, — голос еë звучит воодушевлëнно, твëрдо, так он и должен был звучать, такова их генерал-лисица. — Прости. Даже не сказали тебе, что ушли, — чувствует вину лекарь, отвечая с неким сожалением. — Да ладно. Хм, это уже неважно! — Фейсяо отнюдь злобы не держит, наоборот, улыбается им ярко, как и подобает генералу. Моцзе даже слабо, но мягко улыбается ей. Светловолосая аккуратно берëт вторую руку лиса, и они продолжают путь, но уже втроëм. Желание сбежать рассасывается. Если бы Цзяоцю мог, он бы сейчас опустил взгляд, не смея смотреть на окровавленное закатом небо. Он должен остаться. Остаться здесь в живых, остаться здесь в компании этих двоих. Цзяоцю не нужны глаза, чтобы видеть яркую решительную улыбку Фейсяо, чтобы видеть мягкую ухмылку Моцзе. Оно ощущается уже, как естественные вещи. Как то, что должно было быть, как то, что должно было остаться после кромешной тьмы. И опечаленная улыбка лиса должна остаться с ними, это мерцающее созвездие должно гореть воедино ярко. И ничто не посмеет разбить их, отсоединить друг от друга. Они ведь практически одно целое. Семья почти, возможно. Кусочки пазлов, что умело соединяются. Звëзды, что объедины в созвездие. Так пусть оно горит, разжигая внутри жизнь. Уничтожая печаль, оно вновь залечило ноющие шрамы и подарило новый смысл жизни.