питается голодом и умирает от пищи

Потерян и не найден

Возьми уже и выполни свой райдер

Шиу не брала трубку, когда занималась полевой работой. Сама она такую деятельность называла работой «половой», поскольку обычно она сводилась к тому, что Шиу сидела в своей бибике с камерой, у которой был от-такенный объектив, как бы что-то компенсирующий. Шиу вылезала из бибики чисто чтобы сфоткать зазевавшихся любовников и передать эти дела заказчику. Ревнивые жены и мужья уже давно не составляли основу её клиентуры, но это была довольно простая, приятная и оплачиваемая работа. Оплачиваемая — центральный пункт. Мобилка задрожала на беззвучном в третий раз за последние десять минут, и Шиу, одной рукой придерживая камеру, направленную на ближайший дом, полезла смотреть, какая блядь. Знакомые цифры не дали даже построить предположения. Звонил мужик Фушигуро. Номер Тоджи запомнить было невозможно — он постоянно менялся, то ли в целях конспирации, то ли от того, что Тоджи продавала свои мобилки прямо с сим картой. Шиу взяла трубку и снова уставилась в окно. — Алло, — выдохнула она в телефон. Оттуда тоже донеслось скомканное приветствие. Звонила-таки Тоджи. — Эй, Шиу, — говорила она как будто на бегу, глухо и с частыми шумными вздохами, — помощь нужна. Подгоняй как сможешь. После этих слов Тоджи дружелюбно бросила трубку, оставив Шиу самостоятельно решать, что, блять, у неё случилось. Наверняка Тоджи не умирала. Об этом она бы уж точно сообщила. Стоили ли нервов Шиу другие варианты того, для чего она так понадобилась Тоджи? Смерть, менты, занять денег. С появлением Мэгуми этот список расширился до «придумать чё-та с ребенком», но эти поползновения Шиу пресекла на корню. Никаких детей. Она не знает, что с ними делать. Отчасти это было правдой. Она не знала, что делать с детьми, которые не являлись членами её собственной семьи. Мэгуми вызывал у неё жалостливую брезгливость, смешанную со страхом. Она думала о том, что этот ребенок родился у женщины, которая наиболее всего была не приспособлена к роли матери. Она думала о том, что, возможно, стоило помочь Тоджи с воспитанием ребенка, но её советы были бы глупыми и неуместными. Тоджи делала всё, что должна была. Она кормила Мэгуми смесью, укладывала спать, а её нелепый муж, кажется, сам сделал парочку игрушек. Карточный домик. Сплошной карточный домик. Шиу со страхом ждала, когда злой великан подует на это картонное счастье, ждала и наблюдала. Издалека. Они стали реже видеться и созваниваться. Ей не нравилось то, как звучала Тоджи в трубке телефона. Это было на неё совсем не похоже. Шиу выругалась, открутила от камеры объектив, сунула все это дело в сумку и тронулась с места. Всё равно сегодня любовнички, видимо, решили не встречаться. Варианты были разными. Мозг Шиу обрабатывал мысли со скоростью два миллиона мыслей в секунду, так что вычислить причину было трудно. Тоджи могла объебаться, Тоджи могла быть на столько серьезно ранена, что это мешало ей оставаться собой. Могло быть что угодно. Абсолютно что угодно. Вот оно истинное чудо жизни. Шиу не знала, куда именно ей стоит ехать, но приложив недюжинные усилия к мышлению, пришла к выводу, что к Тоджи домой. И это тоже было странно, странно, что Тоджи можно было найти по определенному адресу, а не благодаря смекалке и удаче. После рождения Мэгуми та собрала все душевные силы — не очень много — и нашла через каких-то несчастных додиков нормальную квартиру, в которой, кажется, кого-то убили. Зато аренда низкая. Дверь в квартиру была открыта, точнее, не заперта изнутри. Шиу подтолкнула её носком туфли и отворила. Изнутри пахнуло духотой и какой-то тяжестью, таким запахом, который надолго остается, будто прилипнув к носу. Она прикрыла нос ладонью и прошла внутрь. — Эй, — пробормотала она, скорее для проформы, нежели желая, чтоб кто-то ответил. Никто и не ответил. Маленькая квартирка, пронизанная светом закатного солнца, молчала. Шиу прошла на кухню. Тоджи сидела на полу, опершись спиной на ящики кухонного шкафа, и закрывала руками лицо. Телефон лежал рядом с ней, будто бы после звонка Шиу он издох как отравленное животное. В корчах и муках. На кухне пахло еще сильнее, и она наконец-то опознала этот запах — кровь и проклятия. Кровь и проклятия. То, чем обычно пахла Тоджи в не лучшие дни свои жизни. То, чем не должно было пахнуть здесь. Тоджи сидела на полу, опершись спиной на ящики кухонного шкафа, сидела в луже крови. Шиу с силой оторвала её руки от лица и попыталась понять, чья это кровь, но запах всё лез в ноздри, удушливый, тошнотворный запах. Теплый и липкий, он проникал не столько через нос, сколько через все поры в организм, отравляя его похлеще цианида и всякой подобной фигни. — Что за хрень, Тоджи? — произнесла она почти нежно, заглядывая той в лицо. Лицо было чистым и абсолютно спокойным, как будто бы никакого пятна и судорожного телефонного звонка не было. Тоджи смотрела Шиу в глаза. — Он умер, — просто ответила она. Шиу отвела взгляд и только сейчас увидела, что этом самом кровавом пятне просматриваются будто бы ошметки чего-то, что точно могло быть мужем Тоджи. Могло быть раньше. Шиу очень хотела спросить: «что произошло?» Ей хотелось схватить Тоджи за руки, поднять с пола и вытащить из квартиры. Она спросила: — С Мэгуми всё хорошо? Тоджи потерла глаза, будто пытаясь вытрясти песок, потом обхватила себя одной рукой и отвернулась. — Что ему станется. Он спит. Мы вернулись с прогулки. Какой поразительно высокий уровень нормальности. Они вернулись с вечерней прогулки. Фушигуро расчленило проклятие. Тоджи расчленила проклятие. Ребенок спит. Шиу встала и потянула за собой Тоджи, но та будто приросла к месту, поэтому она просто взяла кружку и налила теплой воды из термопота. Потом протянула кружку Тоджи. — Что ты будешь с этим делать? — спросила Шиу, а хотела спросить «что я могу сделать?», но почему-то не смогла. Губы сами вытолкнули из себя другие слова. Челюсть свело как от кислого. — Ты прикалываешься надо мной? — спросила в ответ Тоджи, все еще смотря в другую сторону, но кружку взяла. — Ментов может вызовем, чтоб тело осмотрели? Шиу промолчала. Она вышла из кухни и заглянула в спальню, где на родительском футоне спал Мэгуми. Его детские, легкие совсем волосы топорщились во все стороны. Тоджи зашевелилась на кухне и наконец поднялась, все еще опираясь о шкафчик. — Ментов вызывать не надо. Медиков тоже. Тут не поможешь, знаешь ли, — сказала она, подойдя со спины. — Тут уже ничем не поможешь. Ебучее проклятие могло жить неподалеку. А я его не видела, понятное дело. Такая вот хуйня. Сдаю позиции. Но теперь проклятие не проблема, теперь вообще никаких проблем. У тебя покурить будет? Они вышли на крыльцо, оставив дверь в квартиру приоткрытой — Тоджи жила в двухэтажной многоквартирке с общей лестницей-верандой на втором этаже — и Шиу вытащила сигареты, машинально сунула одну в рот, подожгла и только потом догадалась стрельнуть Тоджи. Та затянулась и прикрыла глаза, но не как человек, радующийся первой затяжке. Она зажмурилась на пару мгновений, а потом одной рукой приобняла Шиу за плечи. Это не было знаком дружбы. Шиу почувствовала себя костылем и схватила руку Тоджи покрепче. Чтоб та не упала. Во всех смыслах. Что, конечно же, не получилось. Как показало будущее (и успешно демонстрировало прошлое) Шиу была плохим человеком, а из таких выходят гнилые костыли. Мэгуми проснулся и тут же заплакал. Шиу дернулась на звук, но Тоджи остановила её, все никак не отпуская, не убирая руки. — Ничего с ним не будет, — сказала она и кинула вниз окурок. Тот упал в лужу и быстро потух. Тоджи проследила его траекторию взглядом, вскинулась, убрала руку, но всё равно осталась стоять. Шиу не хотела идти к чужому плачущему ребенку, она не любила детей и не любила плач, но тошнотворное чувство внутри не давало ей оставаться на месте. Она шагнула в сторону квартиры. Тоджи обхватила её за талию двумя руками, прижалась со спины, вздохнула судорожно в шею и разжала руки. Когда Тоджи умерла, Шиу снова ощутила эту тошноту, этот тянущий долг, гадкую необходимость. Она сходила к тому, что знала как последний адрес обитания Тоджи, но вместо одного ребенка нашла там целых двух. Она увидела, как серьезный пацан с дурацкой прической и школьным рюкзаком спускается по металлической лестнице и требовательно ждет, пока девочка постарше закроет дверь на ключ. Шиу сжала руку на сумке, в которую положила единственную фотку Тоджи, которая у неё была — ту, которая осталась со свадьбы. Она думала отдать её мальчику, но внезапно передумала. Отдать фотографию было нужно, должно, тошно. Шиу развернулась и зашагала в сторону машины. Дети, кажется, уже убежали в школу. Тоджи была отвратительной матерью, но для Шиу она оставалась кем-то. Фотку Шиу убрала в книгу и больше ту не доставала. И жизнью мальчика не интересовалась.