Оу... Это лицо... Оу...

      Ксавьер никак не мог привыкнуть.       Он мог адаптироваться (в силу характеристик главного героя), смириться (в силу своей широкой души), даже принять (это уже было в категории необъяснимых происшествий, неизменно окружающих его молодого господина).       Привыкнуть не получалось.       Ни к улыбке, живущей в одних только глазах — тепло-карих, цвета трескающихся от зрелости каштановых плюсок.       (Ксавьер иногда, в какой-нибудь особенно скучный жаркий полдень, размышлял, что Ллойд весь похож на каштаны. Скрывает за уродливым фасадом настоящее сокровище, пока его не становится больше невозможно удерживать вдали от чужих глаз. Как очередной необъяснимо гениальный план, созревший внутри него и теперь неумолимо претворяемый в реальности. В детстве он слышал, что каштаны используют как волшебный талисман, приносящий удачу и достаток. Раньше он в это не верил. Теперь знает — действительно приносит. Так много, как только сможете унести. Но лишь для тех, кто способен его удержать при себе, не обра́нив руки о шипы. Каштан. Кашэт. Украшение. Здесь ему обыкновенно становилось смешно, и он прекращал думать, списывая все странные мысли на подпекающее солнце. А смотрел почему-то все равно на Ллойда).       Ни к маленьким, исключительно дружелюбным жестам.       (Не было ни одной причины так напрягаться от руки на его плече. В конце концов, в этом жесте не было ничего такого. Если подумать, плечи Ксавьера знали довольно много рук, — но ни одни из них не вселяли в него такую растерянность, как эти. Он пытался списывать это на смену личности, на разницу положений, на его лицо. Но незнакомец в чужом теле давно стал ему ближе любых самых давних знакомых, статусы никогда особенно не занимали его, а лицо молодого господина оказалось той единственной вещью, к которой он смог привыкнуть разочаровывающе быстро, внося комментарии скорее из вредности и дурного характера или в качестве маленькой мести, давно превратившейся в их личную забаву, чем действительно имея что-то ввиду).       Ни к обезоруживающей близости, вынужденной, естественной, преследующей его день и ночь.       (Это было вполне объяснимо: находиться рядом всегда. Засыпать в его комнате и там же встречать рассвет. Он сопровождал молодого господина всюду, от иного мира до морского дна. Едва ли спальня была самым странным местом из всех, где им доводилось бывать вместе.       Однако она беспокоила более ада.       Он засыпал, глядя на него: изнеможденного после долгого дня, с полуприкрытыми глазами и растрепанной челкой. Монотонно бормочущего их колыбельную. Сцеплял руки на подушке крепче и думал о чем-то бесконечно глупом и трудноуловимом, неспособный даже отметить момент, когда проваливается в сон окончательно.       Он просыпался, приветствуя молодого господина раньше солнца: в перекрутившейся во сне пижаме, со сбитыми волосами, неуемно лезущими в затянутые сонной поволокой глаза.)       В какой-то момент он понял, что Ллойда в нем стало так много, что вне этого человека жизни у Ксавьера просто нет. А может, и не было никогда.       В конце концов, называя Ксавьера гением никто и никогда не имел ввиду ничего, кроме обращения с мечом — он же рыцарь; все, чем он владеет, это меч. (Его тело, жизнь и воля безраздельно принадлежали господину. А своему сердцу никто из людей не был хозяином; это оно владело человеком, и никогда наоборот).       Ллойд был гением куда более опасно-широкого смысла, выходя за все возможные и невозможные грани, устанавливая для всего вокруг какие-то свои правила и нормы. Ксавьер, пусть и после короткого ступора, принимал это легко — аристократы, что с них взять? Это было вполне нормально для него: принимать и подчиняться. Ненормальным был только Ллойд, отменяющий и переписывающий законы тех, кто был много выше него: отца, королевы, мира, какой-то там физики (кем бы она ни была). А Ксавьеру-то что? Есть ли разница, кто подписывает указ, начальник или начальник начальника?       Ксавьер был рыцарем, а не политиком, графом, мыслителем. Наука, искусство, все эти тонкие грани мира ему совсем не подходили. С наукой он был знаком через Ллойда, с искусством — через зеркало. Это уже было больше, чем положено ему по праву рождения. Он был благодарен.

***

      Привычки странная вещь.       Он привык спать в кресле (это было лучше, чем не спать в кровати). Привык заключать сделки (с людьми, нелюдьми, демонами, совестью). Привык покрывать и уважать того, кто вызывал раньше одни только презрение и жалость. Привык игнорировать странное, не удивляться невероятному и видеть за грубым не безразличие, а беспокойство.       Привычки могут быть опасными вещами, если позволять им вести вас. Допуская подобное, рискуете оказаться в местах совершенно неожиданных.       Например, на коленях у постели вашего молодого господина.       Здесь стоило бы прерваться, чтобы осветить ту затейливую тропинку, по которой укатилась в такие дебри эта история.

***

      Сложно сказать, с чего именно все началось, но в то же время, конечно, и легко — с того дня, когда графский придурок отбросил коньки, оставив тело тому, кого своим господином Ксавьеру назвать совсем не постыдно.       Однако, эта долгая история, наверное, могла бы разворачиваться годами, если бы не одно событие, ставшее кошмарным толчком для них.       Дело было в том, что Ксавьер заметил, что у него встает каждый раз, когда Ллойд улыбается.       (В самом деле, не заметить подобное было бы правда сложно. Он знает, он пытался).       Когда это происходит в первый раз, Ксавьер делает такое страшное лицо, что Ллойд невольно хватается за лопату, думая, что на них кто-то нападает. Они напряженно смотрят друг на друга пару мгновений, а потом Ллойд в шоке слушает сбитое «мои извинения, господин, я должен отлучиться по срочному делу» и смотрит на стремительно удаляющуюся спину (Ксавьер в самом деле бежит).       Если подумать, ко второму разу Ксавьер должен был быть чуть более морально готовым, вот только он наступает вечером того же дня, Ксавьер еще не оправился от шока, едва убедив себя, что это было нелепейшее совпадение, что ему напекло голову, что его прокляли, что угодно, и точно не был готов к жестокой статистике.       Он сидит в своем кресле, сжимая подушку коленями, и нервно потеет. Ллойд спотыкается на середине своей речи о ходе дел на объектах и обеспокоенно оглядывает его согнувшуюся фигуру.       — У тебя живот болит? — Ксавьеру правда невыносимо слышать такую искреннюю обеспокоенность, сидя перед молодым господином с болезненно вставшим членом просто потому, что воодушевленный успехами Ллойд улыбнулся.       Он ненавидит себя за слабость. Но кивает, принимая предложенную причину и собственное поражение. Неловко встает, нестройной и неубедительной походкой направляется к двери, прижимая подушку ниже, чем обычно. Желает доброй ночи так тихо, будто задыхается, и недостойно мастера меча прячется в своей комнате.       Единственное облегчающее обстоятельство — он и правда страдает от боли, считая недостойным трогать себя, оскверняя образ своего работодателя.       Ксавьер не смыкает глаз до утра, и даже не потому, что остался на сегодня без колыбельной.       Ксавьер в ужасе.       Он успевает помолиться вверх и вниз, похоронить свою жизнь и смириться.       А потом (спустя несколько мучительных, нервных дней) ему приходится осознать, что господин улыбается совсем не так часто, как ему казалось. Теперь это до смешного легко отследить.       И, что ж…       Главный герой создан для противостояния нетипичным проблемам, сложным ситуациям и безвыходным ловушкам. Эта — все еще худшая из всех, что выпадали на долю Ксавьера, но уже через неделю он осознает себя адаптировавшимся. (Он отпевает свою невинную душу со слезами на глазах).       Еще через неделю он не может сбежать от навязчивой мысли: как это было бы, улыбайся молодой господин чаще? Бесконечно глупо он, ведомый любопытством и чем-то похуже, отчаянно желает узнать. (Он не знает, чей голос зарождает в нем это, и не хочет даже думать об этом).       Хотя сама по себе, мысль — безобидная вещь, даже если она преследует вас день за днем. Если бы не…       — Снова? — ворчит Ллойд, неодобрительно косясь на розовенькое письмо в руках Ксавьера. Смущенная девушка, всучившая ему его, уже скрылась за поворотом.       Должно быть, эти хаотичные гормональные всплески, от которых он вынужден страдать последний месяц, окончательно уничтожили его мозг. Потому что Ксавьер никак не может объяснить себе, почему вечером того же дня он сидит, закрывшись у себя с самой розовой бумагой, что только смог найти.       У него дрожат руки, и задуманные им прямые линии совсем не получаются. (Наверное, никогда раньше из-под его руки не выходило чего-то столь уродливого).       Он помнит об этом, когда отдает письмо, поэтому не протягивает его (боится быть пойманным), а скромно кладет на край стола.       — Извините, господин, кажется, это попало ко мне случайно, — врет он, глядя в глаза своему учителю, научившему его этому.       Он тяжело сглатывает, следя, как огрубевшие от работы руки разворачивают листок бумаги. От стыда ужасно хочется потупить взгляд, но он не может перестать смотреть.       И когда его господин неуверенно улыбается, он чувствует себя совершенно испорченным, сумасшедшим идиотом. Но сердце колотится в груди, а в штанах узко до боли.

***

      Ллойд, будто издеваясь, заимел привычку зачитывать эти письма вслух — вечером, перед колыбельной, когда Ксавьер не может никуда от него сбежать, если, конечно, планирует заснуть сегодня. Ксавьер пробовал отдавать ему их днем или даже с утра. Не помогало. Ллойд просто с ухмылкой, отдающей ноющей тяжестью в паху Ксавьера, носил их в кармане до вечера, распечатывая только и только тогда.       Ксавьеру не оставалось ничего, кроме как умирать со стыда.       Первые его письма почти ни о чем, как будто бы он так и не смог определиться между шуткой и издевательством. (Было бы, наверное, весело заставить господина думать, что у него появился поклонник, думает Ксавьер, мусоля перо. Он вспоминает те из полученных им самим письма, которые он соизволил прочитать, и сочиняет что-то среднестатистическое из этого).       Первое письмо — такое нежное в своей поэтичности, Ллойд читает, лежа поперек кровати и свесив голову с края. «Хозяин моего сердца, Свет звезд кажется ярче, когда я думаю о Вас. Должно быть, он освещает Ваше лицо, когда Вы читаете эти строки. Или это делает неверный свет свечей? Я пропадаю в бесконечном мраке каждое мгновение, когда Вы лишаете меня своего взгляда. Я молю Вас посмотреть на меня каждый раз, оказавшись рядом, даже если боюсь, что, посмотрев на меня однажды, Вы заметите мой трепет. Прошу Вас, простите мне, что я доверяю это признание бумаге, не решившись предстать перед Вами. Боюсь, мое подвело бы меня, окажись Вы предо мной взаправду, а не только в моих мыслях, которые Вы не покидаете вот уже долгое время, надежно обосновавшись в моем сердце».       Вместо подписи Ксавьер оставляет маленькое слащавое сердечко и смеется. Сейчас это уже перестает быть смешным, но, конечно, слишком поздно.       — Какая нерешительная девушка… — бормочет Ллойд, глядя почему-то на Ксавьера, пытающегося справиться со своим сердцем.       Поэтому второе он пишет так, чтобы справляться со своим сердцем должен был Ллойд. «Снова пишу к Вам, моя неизбежность. Сегодня Вы снова прошли мимо, улыбаясь, и я снова проигрываю этому жару в груди. Мое непослушное сердце замирает от каждого взгляда на Вас. Каждый раз, когда я слышу Ваш смех, мне кажется, что это музыка, словно нежные звуки лютни, заполняющие атмосферу гармонией… — Подумав, он зачеркивает эти строчки, решив, что стоит писать что-нибудь более реалистичное. Грежу однажды встретить Вас под покровом ночи не только лишь строками письма. Луна улыбается сегодня. Прошу вас, взгляните на звезды, читая это. Я буду смотреть в небо весь вечер, представляя, что Вы смотрите туда же. С надеждой и трепетом…»       Дочитав, Ллойд растерянно поворачивается к окну. Ксавьер не может сдержать смех.       — Заметили в небе что-то необычное, господин? — он тоже глядит туда, будто правда выискивает неопознанные объекты.       — Отвянь, чурбан, — ворчит Ллойд, неподходяще тону улыбаясь и глядя на ясное ночное небо. — Я проявляю уважение к чужим чувствам.       Ксавьер убеждает себя, что это тепло, распирающее его грудь, просто уважение к господину.       Как шутка, первые его письма совершенно точно проваливаются. Но потом он пишет третье, и четвертое, и пятое, и всякую шутку как-то совершенно незаметно замещают мысли. Настоящие, честные, преследующие его так долго, что он перестал их замечать. «… Жаль, Вы не можете увидеть себя так, как вижу Вас я. Уверяю, зрелища прекраснее сложно представить…» «… Я злюсь на тот дождь, что настиг Вас в пути, но мое подлое сердце благодарно ему. Завидую каплям дождя, ночами мечтая повторить проделанный ими путь…» «… Чем больше мне удается узнать о Вас, тем меньше я понимаю и тем невыносимее не быть с Вами рядом. Мне хотелось бы сопровождать Вас, подобно Вашей тени, куда бы Вы ни направились в этот раз…» «… Я смеюсь со всеми, но хочу ударить каждого слепца, что может видеть лишь Ваши манеры, но не Ваше сердце. Этот свет не видел человека благороднее…»       Ему все еще стыдно слышать строчки, написанные его же рукой, но теперь он смотрит в лицо читающего Ллойда с необоснованной жадностью. Безнаказанный, непойманный, он неизбежно шагает все дальше… Пытаясь прощупать границы дозволенного.       Их не оказывается. «… Я люблю ваше лицо…»       — Это… Немного перебор, — нервно смеется Ллойд, прервавшись на середине фразы. «… Когда вы улыбаетесь, я не могу унять дрожь и жар, что охватывают меня изнутри…»       Он смотрит на Ксавьера с ужасом.       — Что? — вопрошает с такой искренностью, словно Ксавьер обязан сейчас же ему все объяснить.       Ксавьер пускает остатки своей совести на то, чтобы изобразить отвращение.       — Я полагаю, кто-то на этих землях страдает от очень плохого вкуса, господин, — ровно произносит он. Если подумать, он не может вспомнить, случалась ли с ним прежде ситуация, в которой он был бы вынужден самостоятельно себя оскорблять.       Ллойд смотрит на него еще немного, чтобы в конце концов покачать головой и убрать это письмо ко всем прочим.       Это, должно быть, какая-то форма вуайеризма, размышляет о себе Ксавьер, обнаружив, что теперь при написании писем руки у него дрожат от предвкушения. Он ожидает момента, когда эти строчки предстанут перед Ллойдом во всей своей невинной порочности. Увлеченно гадает, решится ли господин прочитать очередное послание вслух и поглумиться, или буквы обожгут его губы, слишком откровенные, чтобы быть озвученными. «… Иногда я провожу часы, размышляя о Вас. Я лелею воспоминания, позволяя своей фантазии извратить их согласно моим потребностям. Вам когда-нибудь говорили, что у Вас очень красивые запястья? Я мечтаю ощутить Ваши руки, тронутые отпечатком тяжелой работы, в таких местах, где Вы никогда не захотели бы меня касаться. Я завидую Вашим проектам, желая, чтобы с тем же рвением и страстью Вы обратились ко мне. Обещаю быть податливее глины и послушнее пера. Только бы Вы…»       На самом деле, все его письма давно уже слишком искренние и подробные, чтобы Ллойд вправду мог продолжать воспринимать их, как плохую шутку. «… Мягкие или жесткие? Мне понравится, какими бы они не оказались. Мне никогда не было интересно что-то подобное, но я точно знаю, какие предпочитаю. Ваши. …»       Ксавьер ожидаемо теряет себя в этом неизведанном океане смелости. Сложно его в этом обвинить. Главным героям в принципе свойственно зарываться. «… Никакой лед не способен потушить тот жар, что съедает мое тело. Я знаю, что это непозволительно, но мечтаю, что, читая написанные мной строки, Вам передается хотя бы малая его часть…»       Ллойд в шоке держит в руках очередное послание. Даже его мошеннические контракты с баронами не до того бесстыдны. «… Какой у Вас вкус? Я схожу с ума и пробую свой, представляя, что это Вы. Хотя Ваш наверняка слаще. Нет, сладкий Вам не подходит, это словно строчки романа, а Ваша история честнее. Тогда соленый? Кислый? Горький? Вы так тяжело работаете… За день он успевает стать очень насыщенным? Хочу узнать…»       Ллойд закрывает лицо ладонью, тяжело сглатывая и отказываясь смотреть на своего рыцаря, послушно замершего поодаль. Все еще делающего вид, что это никоим образом его не касается.       Ему интересно, Ксавьер вообще знает, насколько легко краснеют его уши? Или хотя бы что не стоит брать для такого дела бумагу со стола графского сына? Если, конечно, вы планируете остаться неузнанными.       — Это уже слишком, — бормочет Ллойд, и Ксавьер невольно вздрагивает. Глушит всплеск волнения и напоминает себе, что Ллойд наверняка обращается не к нему.       — О чем вы, господин? — привычный ровный голос.       Теперь Ллойд все же смотрит на него — хочет запечатлеть в виртуальной Аллее Героев этот бесстыдный образ. Образ оказывается бледным и откровенно нервничающим. Ллойд почти разочаровывается.       Горестно вздохнув, Ллойд прячет послание в стол и ворчит.       — Ладно, я понял. Давай спать.       Он закутывается в простынь, как куколка гусеницы в кокон, а Ксавьер едва может усидеть в своем кресле, снедаемый волнением. Его поймали? Или… нет?

***

      Когда Ксавьер заходит в свою комнату, первое, что он замечает — подозрительный лист бумаги на его столе. Осторожно подойдя ближе, он понимает, что это письмо. Девственно чистый конверт кажется зловещим.       Напомнив себе, что он, между прочим, все еще страшный и ужасный мастер меча, которого вряд ли может напугать какая-то там бумажка, Ксавьер разворачивает письмо. Оттуда на него смотрят прыгающие буквы, вырезанные со страниц книг и приклеенные так, чтобы сложиться в послание. «Это было очень смело. Оправдываешь свое звание рыцаря графского рода».       Ксавьер туго сглатывает, а после осознает себя уже перед графом на коленях, докладывающим о ситуации. Защиту поместья решают усилить, а Ксавьера просят ни на шаг не отходить от молодого господина. Он послушно кивает, напуганный.       — Молодой господин, — вместо приветствия начинает Ксавьер, заходя в комнату графского сына. — Нам следует соблюдать осторожность.       Ллойд смотрит на него, будто он пришел, как минимум, в платье. Ксавьер, как ни в чем ни бывало, распахивает шторы.       — Ты вообще о чем? — он приподнимается на локтях и щурится. У него хриплый со сна голос, а волосы сбились больше, чем обычно. Ксавьер силой заставляет себя не пялиться.       — Я получил подозрительное письмо, господин. Отправитель неизвестен, однако факт, что он смог пробраться в эту часть поместья и остаться незамеченным, настораживает.       Ллойд тупо смотрит в напряженную морщинку между сведенных вместе бровей Ксавьера и пытается подобрать упавшую челюсть.       — Те… Тебе написали письмо? — Ллойд прикрывает ладонью рот, пытаясь не сдохнуть от смеха. Ксавьер ничего не замечает, увлеченный видом стены. — Вроде… Вроде таких, что получал я?       Уши Ксавьера вспыхивают, но он стоически держит лицо непроницаемым. Это ему нисколько не помогает, конечно, но Ллойд не знает, как ему об этом сказать.       — Не-нет, — он медленно вдыхает, успокаивая сердце, и его голос снова звучит ровно. — Нет. Совсем нет. Это было не любовное письмо, господин, и не флирт. Больше всего это было похоже на предупреждение… Или угрозу.       Ллойд смотрит на него так, будто Ксавьер нанес ему личное оскорбление. Синие окна системы, видимые ему одному, заходятся истеричным хохотом.       — Эм… Хорошо. Итак, как ты думаешь, кто это мог быть?       — Я не знаю, господин, — Ксавьер снова напряжен, прокручивая в голове события последнего вечера. — Мало кто мог бы свободно войти в мою комнату.       На этом они заканчивают. День проходит совершенно обычно, если не считать того, как дергается Ксавьер всякий раз, когда что-то кажется ему подозрительным. К концу дня он так себя изматывает, что отказывается от колыбельной, вместо этого предпочтя посторожить дверь ночью и поразмышлять.       И только тогда складывает два и два. Бледнеет до того, что лицо сливается с волосами.       Господи, это же был ответ.       Утром Ксавьер молчит, как партизан, выдавив из себя только «доброе утро, господин», и не может найти себе места. Ллойда на столе дожидается записка. Лаконичная и, должно быть, последняя. «Простите».       Он не может не смеяться. Как можно его винить? Ксавьер устроил такую комедию на пустом месте… Однако, смотря на то, насколько глубоко парень загнался по этому поводу, в душе Су Хо просыпается что-то вроде сочувствия.       Он переворачивает записку, полный намерения написать что-нибудь поддерживающее на обороте. «Забей, я мог бы сделать вещи и похуже на твоем месте».       Система молчит, не решаясь сказать ему, насколько это не соответствует концепту поддержки. Системе слишком смешно узнать, к чему это приведет.       Приводит это к тому, что Ксавьер приходит вечером, покаянно глядя в пол и пылая ушами. Замирает у дверей, будто неудачник-вор. В руке он сжимает утреннюю двойную записку.       — Это… Господин…       Ему трудно объяснить себе, почему он здесь. Просто слишком много вопросов, на которые он не может ответить сам. Закрыв глаза, чтобы собраться с мыслями (вид готовящегося ко сну Ллойда этому не слишком помогает), он медленно выдыхает и решает начать с самого безобидного. И самого страшного.       — Как давно вы знаете?       Ллойду многого стоит, чтобы не закатить глаза.       — Серьезно? Ну, друг, тебе правда не стоило брать для такого дела официальную бумагу с маркировкой нашего графства. Да, я понимаю, что ее много у меня на столе, но… Не думать же мне, что эти письма отправляет мне моя мать?       Не смеяться, глядя на проступающее на лице Ксавьера понимание, очень тяжело. Парень опускает голову, бледный и красный одновременно, нервно сжимая кулаки и неосознанно комкая бедную последнюю анонимку.       Из всех вопросов остается только один, но он не может заставить себя заговорить.       — Так… Ты пришел узнать только это?       Ксавьер не хочет, но не может не поднять на господина взгляд, когда тот говорит с ним так мягко. В полумраке теплые карие глаза слегка светятся в неровных бликах свечей, и Ксавьер чувствует себя очень не существующим.       — Я… — он смотрит на помятую записку и чувствует, как заходится сердце. — Хотел узнать…       Система снова ржет, а Ллойд неуверенно понимает, что нормально поспать ему сегодня не дадут. Будут мучить лекциями о сексуальном воспитании. Вот же блять.

***

      И вот, они здесь. Ксавьер позорится на коленях, придавленный собственной совестью, а Ллойд мается на кровати, разочарованный тем, что вынужден во всем этом участвовать.       И, наверное, если убрать из сцены чувственный трепет свечей, подсвеченные лунным светом волосы и тяжелое, волнующее что-то глубоко внутри дыхание, то никто не счел бы ее сколько-нибудь предосудительной.       Хотя, скорее проблема была в одном только Ксавьере, потому что Ллойд смотрел на него до того спокойно, что это даже бесило.       Еще никогда раньше Ксавьер не мог бы назвать себя одиноким. Обычно не он был тем, кто испытывает чувство: все эти бабочки в животе и головокружения. Сейчас у него в желудке бесновался свихнувшийся огненный дракон и имел все шансы испепелить его внутренности к чертям, потому что куда себя девать, Ксавьер не знал.       Его ужасала та привычность, с которой он надеялся на господина. Разве есть что-то, неизвестное ему, с чем он не смог бы справиться? Если проблема кажется необъяснимой и странной — стоит спросить у Ллойда…       — Я прошу о невыполнимом? — он боялся, что ему скажут «да». Наверное, в тот же миг достал бы меч, отказываясь жить с такой постыдной историей на душе. Ллойд же точно ему это попомнит.       Он зажмурился. Но и оставить его одного — как?..       Ллойд сидел на краю кровати. Ксавьер часто видел его таким: раскинув ноги, согнув колесом спину (потом он с хрустом потягивается и стучит себя по пояснице, жалуясь на боль, словно старик), уперевшись локтем в колено, а подбородком в кулак. Задумчиво поджав губы. Взгляд его имел обыкновение блуждать по комнате, ни на что толком не смотря и ни на чем не останавливаясь, словно он смотрел на что-то, доступное только ему. Сейчас он смотрел прямо на Ксавьера, и тот все никак не мог определить, хорошо это или нет.       — Нет… — Ллойд отвечал так медленно, будто слово было опасной штуковиной, которую он пытался как можно аккуратнее опустить. И отойти подальше, от греха. Ксавьер подумал, что ему непривычно быть в роли подводящего к греху. Обычно это всегда был господин.       Ллойд отнял голову от руки, упираясь в колени теперь на оба локтя и сцепив руки в замок. Ксавьер чувствовал необъяснимое давление от всего этого. От того, чтобы встать и уйти, сохранив остатки рыцарской гордости, его останавливало давление иного рода: в штанах тоже было довольно тяжело. Он стиснул руки в кулаки.       — Тогда!.. — запальчиво начал он, не решаясь, однако, поднять головы.       — Я только не уверен, что ты сам понимаешь, о чем просишь. И выполнимо ли оно для тебя.       Ллойд говорил с шелковой мягкостью, хорошо знакомой Ксавьеру, сопровождавшему его везде. Однако впервые она была направлена на него. И это уже было оскорблением.       Он сжал челюсти, сдерживаясь от высказываний. Сверху послышался вздох. Ничуть не менее оскорбительный.       Шорох. Ллойд переставил руки назад, упираясь в кровать и откидываясь на них.       — Хорошо, — согласие больно полоснуло по горлу, горячим пеплом забилось в легкие. — Как ты себе это представляешь?       Ксавьер никак не представлял. Он планировал доверить решение проблемы профессионалу, раз уж так вышло, что весь его позор оказался озвученным.       Наверное это было безответственным подходом. Но разве Ллойд не сам виноват, что приучил всех их к подобному ходу вещей?       К собственному стыду, вместо ответа рыцарь покраснел. Ллойд снова вздохнул и окончательно упал спиной на кровать. Как если бы у него больше не было сил на то, чтобы иметь дела с подобными проблемами.       — Вот же… — приглушенно, будто из-под ладоней. Наверное, не будто. Ксавьер все еще не собирался поднимать лицо (и позволять господину насмехаться над его горящими щеками. Вот уж нет). — Я еще не настолько стар, чтобы вести беседы о пестиках и тычинках!       — У многих ваших сверстников есть не только партнер, но и дети, — затылок припекло испепеляющим взглядом, и Ксавьер послушно заткнулся. Реплика правда была лишней, тем более, что сказать следовало иное. Но рыцарь упрямо молчал, глотая нужные слова.       Ллойд отчего-то замолчал. Надолго. Рыцарь ненароком глянул вверх: задумался?       Графский сын и правда выглядел крепко задумавшимся и даже терзавшимся, буравя взглядом потолок.       — Тут за такое на кострах хоть не сжигают?       От удивления Ксавьер даже забыл о том, чтобы прятать лицо. Вид у него, должно быть, оказался достаточно красноречивым, чтобы Ллойд цокнул и повторил вопрос выразительнее, приподнимаясь над кроватью на локтях.       — За… такое. — он вычертил ладонью окружность от себя до Ксавьера. В конце своей траектории кисть указала повыше коленей последнего, вернув краску на его лицо.       — А у вас сжигали?       Ллойд растерянно пожал плечами.       — Пару веков назад да, — он мазнул взглядом по каменным стенам, — зависит от места вообще. Где-то вроде и сейчас?.. А, соврал. Забивают камнями.       Ксавьеру стало как-то дурно.       — Королева милостива… — прозвучало как слабый аргумент, и продолжать он не решился.       Ллойд нейтрально хмыкнул. А потом хмыкнул еще раз, немного хуже: в глазах зажегся нехороший огонек, рот растянулся в кривом подобии улыбки. Ксавьеру стало совсем нехорошо. Где-то под ребрами страшно сжало, а в животе горело, как если он напился кипятка. Ладони вспотели и показалось даже, что его тошнит. Туго сглотнув, он почему-то все равно не мог отвести взгляд, к своему стыду осознавая, что это нетерпение разгорается в груди, не отвращение, не ужас, не страх.       Ллойд то ли не замечал его состояния, то ли настойчиво игнорировал, резким движением возвращаясь в сидячее положение. Дурные идеи всегда давали ему второе дыхание.       — Так значит, хочешь узнать? — такого предвкушения в горящих глазах обычно удостаивались только бароны, судьба которых была выйти от Ллойда в одних только панталонах. — Как это делается?       Ксавьеру, — не даром что мастер меча; его интуиция была отменной, — стало натурально страшно. Молодой господин буквально пылал.       Еще бы! Такой шанс в жизни выпадает лишь раз! У него подрагивали пальцы и истерично дергались уголки губ от одних только мыслей, какое лицо состроит Ксавьер. Вот оно, превосходство современного человека — психологическая устойчивость перед развращениями! Ксавьер был перед ним, ребенком прогресса и интернета, совершенно беззащитен, невинное дите, не знающее, что из людей тоже можно строить мосты!       Однако было ли у него место, чтобы отступить? Рыцарь прикрыл глаза, давя свои инстинкты, вопящие о побеге.       — Да.       И Ллойд рассказал.       Это было похоже на колыбельную наоборот — тот же непрерывный поток незнакомой доныне информации. Вот только каждое слово было знакомо, а незнакомые пояснялись с тщательностью, заставляющей гореть даже шею. Ксавьеру думалось, что спать он не сможет больше никогда. Под веками отпечатались красочные картинки, которых никогда не видели его глаза — и он не хотел испытывать сожаление по этому поводу. (Но все равно испытывал).       — Не думал, — слова вырывались рывками, горячее дыхание высушивало губы, — что человеческое тело способно на… Подобное…       Господин тоже раскраснелся — неожиданно для себя. Вообще-то он совсем не думал, что его это тоже затронет, но реакция Ксавьера («Стоило догадаться!» — мелькнула синим табличка) оказалась далековата от посмешища или забавы. Походила скорее на какой-то новый жанр порно. Или старый — не настолько Су Хо был извращенец, чтобы знать их все. (Чего там только японцы не выдумали?)       — Прям таки не думал? — Ллойд беззастенчиво разглядывал его, прикидывая место скорейшего воспламенения: голова или все же головка? — Ни в жизнь не поверю.       Ксавьер уязвленно вскинулся (довольно смутно осознавая, почему вообще его это уязвляет).       — Почему это?       Ллойд фыркнул.       — Да ты ж буквально голубой.       Не уловив и зачатка связи между этими явлениями, рыцарь просверлил в нем аккуратную дырку специально припасенным для таких случаев взглядом. Таких, когда очень хочется спросить, все ли в порядке у господина с головой, да бессмысленно: дырка ж сквозная. Мелькающие у него над головой таблички с истеричным хохотом системы он видеть не мог.       Зато мог Ллойд, и без того давящийся смехом.       И все же первой воспламенилась голова, добитая праведным гневом. Красный от избытка чувств, Ксавьер вскочил прежде, чем придумал, зачем.       Лицо Ллойда неудобно оказалось прямо напротив… Напротив… У Ксавьера не выходило даже мысленно составить подобные явления в один ряд.       Господин тем временем отреагировал не в пример менее ярко, тоскливо оценив масштаб неудобства рыцаря.       — Вот же бедняга, — сказал он с таким выражением, словно бы обращался не к Ксавьеру в целом, а к одной конкретной его части в частности. И ткнул плотно натянувший ткань выступ.       Ксавьер задохнулся и грохнулся обратно на колени.       — Ну вот и что с тобой делать-то?       Ксавьер поднял потерянный взгляд на господина. Друга? В-в…       Словно отравленное, слово прожгло его мозг и кисло осело под языком, слегка отрезвляя.       Почему-то от того, что у него теперь было достаточно ответов, легче ему не стало совсем. Все казалось таким скверным и неподходящим. Не тем.       — Тебе там хоть не сквозит? — щеки Ллойда печет, когда он в безусловном намеке отодвигается от края кровати. Совершенно очевидно, что и в обычном состоянии Ксавьеру сквозняк не мог стать даже мелкой неприятностью. А уж сейчас, когда облачка дыма поднимались от его воротника?       Теоретическая база, психологическая подкованность — все это хорошо. Быть девственником дважды уже не так хорошо (но разве его вина, что ему так ни разу еще не удавалось дожить до спокойного времени, без переработок и бесконечной погони за лучшим куском?), но в целом пойдет, если руки Ксавьера так сильно дрожат, когда он опирается ими о кровать, что подгибаются, и он едва не падает Ллойду в ноги. Опять.       Ллойд, в принципе, не считал мужчин сексуально привлекательными. На самом деле, не сказать чтобы он вообще когда-либо думал о таких вещах, как предпочтения и сексуальность. Разве что в средней школе? Но тогда он упоенно следовал стадному инстинкту, с жадностью поглощая любой хоть сколько-нибудь эротический контент. Много позже, на курсах художественной культуры, он видел много обнаженных тел, но замечал в них только эстетическую красоту и чистоту работы мастера.       Странно было бы искать низменную сексуальность в мраморе, созданном чтобы воплощать возвышенное. Странно и неуважительно.       Ксавьер напоминал мрамор, но живой, горячий, если коснуться пальцами. Его волосы были мягкими, а ресницы дрожали, если провести неровную линию по щеке к обветренным, но все равно таким идеальным губам. (Черт же побрал Су Хо быть корейцем, чей культурный код диктовал, что красота превалирует над такими мелочами, как половая принадлежность или сексуальная идентичность).       Ксавьер бездумно проводит языком по губам (они сухие и болят), неизбежно и щекотно задевает подушечки пальцев Ллойда.       Не мрамор. Не статуя. И даже не персонаж.       Почти страшно, какое все вокруг настоящее.       Он смотрит в похожие сейчас на грозовое небо глаза и понимает, что не собирается терпеть неловкость в одиночку.       — Так что, правда никогда не думал? — он щурится, убирая руку от чужого лица, вместо этого вторгаясь в его личное пространство всем собой. Ксавьер закрывает глаза; на виске пульсирует жилка, шея напряжена. Даже плечи приподняты. Больше похоже на то, что он вот-вот взорвется или просто пристукнет надоедливого графского сынка, чем на возбуждение.       Однако палатка на его штанах не оставляет сомнений — разве что если он совмещает все разом, что тоже нельзя отменять.       На всякий случай Ллойд незаметно сдвигается к стоящей в изголовье лопате.       Глаза Ксавьера навеки отравлены. Иначе почему ему никак не удается отогнать назойливые картины, так и мелькающие под закрытыми веками?       Ксавьер открывает глаза и смотрит на господина почти обиженно. Ллойд не успевает понять, почему конкретно, потому что он отвечает. (Ллойд вообще-то совсем не думал всерьез получить ответ).       — Думал. — это правда должно звучать так зло?.. — Не… Не раз.       В силах ли человека удержаться от восхищенного присвистывания? Не стоит судить людей слишком строго.       — А наш гениальный мечник, оказывается, тот еще развратник!       Ллойд веселится так, как если бы жил только ради этого момента. Руки Ксавьера дрожат (наверное, от сдерживаемого гнева), и от этого ему только смешнее. А потом Ксавьер зачем-то продолжает, и смех застревает где-то в горле.       — О вас.       Учитывая ситуацию, это не должно было его настолько шокировать. Но он все равно переспрашивает.       — Что?       — Я думал. О вас. Часто.       Ллойд опасливо глядит за спину, будто там и правда может быть кто-то, кому адресовано это нелепое признание. (Да, он читал что-то подобное в этих ужасных записках, но ему все еще было неизвестно, сколько из написанного Ксавьером там было правдой, а сколько извращенной шуткой, заведшей их слишком далеко). С еще большей опаской возвращает взгляд на Ксавьера и указывает на себя с потрясенным выражением лица.       — Обо… мне?       На большее, чем кивок, Ксавьера уже не хватает. (Говорить такие ужасы вслух оказывается во много раз хуже, чем писать. Вот уж правда, бумага не краснеет, в отличии от некоторых рыцарей).       Ллойд указывает на свое перекошенное лицо и собирается повторять вопрос до тех пор, пока тот не сознается в своей глупой шутке.       — Обо мне-е?       Ему не нужно смотреть в зеркало, чтобы знать что выглядит достаточно плохо, чтобы в честь его имени назвали следующую стадию после «просто кошмар».       Ксавьер почему-то только гулко сглатывает и краснеет пуще прежнего, отчаянно на него вылупившись. От такой реакции пугается уже сам Су Хо.       — Ты что же это, брат, совсем того что-ли… — он пятится по кровати, только сейчас начиная осознавать всю глубину той беды, в которой они оказались. Очевидно, как минимум в одном письме Ксавьер не врал. У него и правда стоит на жуткие рожи Ллойда. Господи, и как давно…       Ксавьер краснеет снова, но теперь Ллойд хотя бы уверен, что это гнев.       — Сами то!       Руки дергают его за ремень, ткань трещит, едва выдерживая напор. Остолбеневший, Ллойд смотрит, как с него сдергивают штаны — у Ксавьера не хватает терпения толком их расстегнуть, и плотно охватывающая бедра ткань стаскивает вместе с собой еще и нижнее белье молодого господина. Безапелляционно напряженный член покачивается между ними жезлом правды и справедливости, влажно поблескивая красной головкой. (Все же хорошо, что оригинал базировался на европейском обществе, не к месту думает Су Хо. По крайней мере, бабника не обделили размером, раз уж с лицом не повезло).       Ксавьер замирает, как есть, с протянутыми к господским штанам руками и приоткрытым ртом. Словно игрушка, у которой кончился заряд. У Ксавьера влажное пятно на штанах, трещащая пустота в голове и красные пятна вместо щек.       Ллойд аккуратно прикрывает глаза ладонью, собираясь с разбежавшимися мыслями обратно в человека разумного (хотя бы условно).       — Боже, — бормочет он, наощупь находя белье и силясь натянуть его обратно на законное место.       Горячая ладонь с холодными кончиками пальцев (заболел он, что-ли?) останавливает его, обхватив за запястье.       — Что, — он не успевает спросить. Ксавьер уже отпустил его, теперь в одиночку сражаясь с собственными завязками. Ллойд молча следит, как мокрая ткань проигрывает этот неравный бой и оказывается выкинута за борт. Ксавьер принимается отнимать и его одежду, собираясь отправить ее вслед за своей, но этого Ллойд уже совсем не замечает, слишком пораженный новооткрывшимся обстоятельством.       — Почему, — Ллойд толкает его в плечо, опрокидывая в подушки. Аккуратный и длинный, розовый, по форме похожий на масляный нож член упруго шлепается о подтянутый живот. Каждое слово в этом предложении, каждый штрих этой картинки полны несправедливости! — Он розовый?!       Ну они же не в порно-комиксе, в конце концов! Су Хо точно это знал — на обложке не было даже отметки 19+!       Ксавьеру требуется еще несколько мгновений, чтобы быть способным на что-то кроме функции «беззастенчиво пялиться на нависающего над ним молодого господина».       — Характеристики главного героя, — выходит немного слишком хрипло и задушенно, но он все равно усмехается.              У Ллойда в голове что-то щелкает и он тянет с Ксавьера рубашку прочь, выглядя слегка пугающе, — что в его случае, безусловно, хороший знак.       Мозолистые пальцы проходятся от живота до груди, и Ксавьер задыхается от одного только этого. Белая распахнутая рубашка ползет с плеч, и Ллойд садится на пятки, невесомо пальцами касаясь маленького розового соска. Кажется, даже идеально круглого.       — Черт, — опускает голову, лицо невозможно разглядеть под челкой, но скрип зубов слышен ясно, как день. Несправедливо! Неосознанно он сжимает пальцы, приходя в себя вместе с полным муки вскриком снизу.       Приходит в себя и нокаутируется до начала раунда.       Потому что Ксавьер лежит под ним: с разметавшимися по подушке волосами, в одной только расстегнутой рубашке. Его бесконечно длинные ноги похабно раздвинуты (Ллойд сидит как раз между ними), необоснованно-аристократичные пальцы грозят порвать одеяло. Грудь, плечи, шея, лицо горят багрянцем, словно облюбованные закатным солнцем. Идеально изогнутый член топит кончик в небольшой лужице на сводимом спазмами животе, а рука самого Ллойда беспощадно сжимает отзывчиво покрасневший сосок.       Если бы это было сном, Ллойд ознаменовал его кошмаром.       Такая узкая талия это вообще нормально? (Его же нормально кормят?)       Руки следуют за мыслями, сами, он совсем не собирался, только мелькнула какая-то глупость в голове…       Молочная кожа. Ксавьер весь жесткий, переплетенные под кожей мышцы нервно сокращаются вслед спускающейся ладони. А кожа все равно мягкая. Скользит бархатом под пальцами — закрой глаза, и можно было бы поверить, что это какая принцесса, а не графский мечник. Ллойд закрывать глаза совсем не хочет. В этом мире все равно нет ни одной принцессы, что смогла бы поспорить хоть телом, хоть лицом с главным героем.       Руки исследуют дрожащее от напряжения тело. Спускаются на бедра, очерчивают подвздошные мышцы, вдавливаются, следуют вниз по прямой бедренной, кружат по коленям и ныряют под них, вынуждая согнуть ноги.       Ксавьеру кажется, что все его нервы следуют за этими пальцами. Он чувствует себя сундуком с монетами, распиской от королевы, запрещающей Ллойду работать до конца его дней, — столько бездумного любования в кажущихся черными сейчас глазах.       Почему-то ему это совсем не нравится.       Ллойд смотрит на прочертившую ровный высокий лоб морщинку, на поджатые в недовольстве губы и прищуренные глаза (тень от ресниц полностью съедает цвет, и они кажутся пустыми тоннелями, зияющей пропастью, в которую Ллойд спешит упасть) и кривится сам, чувствуя себя не то растлителем, не то просто вандалом. Наверняка смотрится ужасно. Интересно, попали бы они в категорию «мерзкий дядька»? Какие глупости в голову лезут. (Конечно, да).       Все это ужасно злит. Система смеется у него над головой, и у Ллойда кончаются всякие силы. Откинувшись на пятки он со свистом втягивает воздух и кричит в потолок.       — Уголовно наказуемо должно быть выглядеть так! — он опускает голову, и его лицо знакомо страшное, как сама смерть. Он тычет Ксавьеру меж бровей, и тот от удивления забывает злиться. — Ну что это такое, а?! Красавчик несмотря ни на что?!       Ксавьер поверить не может, что господин действительно сказал это вслух.       — Хватит… — бормочет он, несовместимо с тоном голоса сильно пиная молодого господина в нос. Хруст приятно разбавляет атмосферу.       — А? — Ллойд зажимает ладонью ушибленное место, (кровь стекает по его запястью и пачкает простыни. Наутро служанки точно будут шушукаться у бельевых веревок, пытаясь вызнать счастливицу, лишившуюся чести прошедшей ночью. Ксавьер нечеловеческими усилиями заставляет себя не краснеть), глядя на него так растерянно, что совесть Ксавьера почти поднимает голову. Уязвленная честь быстро отправляет ее обратно в бессрочный отпуск.       — Может хватит видеть только внешность? — его голос дрожит, и он убеждает себя, что это праведный гнев, а не девичье смущение. Никогда раньше он не думал, что его внешность может помешать ему в любовных делах. Он закрывает лицо сгибом руки, и голос звучит разочарованно глухо. — Начните уже обращать внимание и на личность тоже, господин.       Кровь мерно капала из разбитого носа. Кап… Кап… Кап… Кап… До утки дошло.       Ллойд утерся рукавом, поморщился и вовсе стянул с себя рубашку. Задумчиво проследил взглядом ее короткое отбытие к живописной кучке вещей на полу. (Он правда надеялся, что это получится отстирать).       Ксавьер лежал подозрительно тихо, и между его ног сидеть стало как-то совсем неуютно. Даже графский член несмело пообпал. (Не чета Ксавьерскому: тот стоял с невероятной решимостью).       Ладно, и что ему вообще с этим делать?       Ни один из них не дама, а Ллойд так вообще не из тех людей, с кем заводят отношения. Извиняться? Или от этого станет только тухлее?       Судя по опыту из фильмов, где-то здесь должен быть поцелуй.       Судя по опыту из жизни, до лопаты он дотянуться не успеет — а есть ли она, третья жизнь?       С мастерами меча лучше не рисковать, решает Ллойд.       — Ксавьер, — конечно, нихера не получается.       — Да мать твою, Ксавьер! — Ллойд впечатывает кулак тому чуть ниже солнечного сплетения. Ксавьер давится воздухом и кряхтит, подгибая сильнее ноги и без рук приподнимаясь над кроватью, прижимая их к животу. Смотрит так потеряно, что Ллойду снова почти смешно. — Какая разница?       Потерянность в голубых глазах медленно перетекает в фирменное «молодой господин снова забыл подлатать козырек и теперь протекает». Ллойд цокает, но настырно продолжает говорить. (На самом деле это хорошо; в иных обстоятельствах он не смог бы сказать ничего из этого, слишком смущённый для речевок).       — Разница в чем? — повторяет он и терпит неприязнь на красивом лице. Проводит ладонями по сильным бедрам, устраивает руки на острых коленях. Ксавьер весь путь следит взглядом и выглядит больным. — Между тобой и красотой.       Тот все еще смотрит волком, но теперь хотя бы краснеет бонусом.       — Это ведь все — ты, — Ллойд напряжен, у него окончательно упал член и поднялось давление. Он буравит взглядом изголовье и избегает смотреть на Ксавьера. Такого рода разговоры ему претят. Ради науки, он правда стар для подобного. — И думаю я о тебе.       Ксавьер молчит достаточно долго, чтобы Ллойд начал строить план, как бы тихо отсюда свинтить. (Пусть и странно сбегать из своей спальни посреди ночи).       — Простите, — дублирует свою очередную анонимку он, садясь на кровати и аккуратно прикасаясь к разбитому носу господина. Сжимает зубы так, что жвалы ходят. Смешной красивый идиот.       Ллойд вздыхает, прикрывая глаза и позволяя этому прикосновению затянуться дольше необходимого. Типа как подарок.       — Не знаю, что с тобой делать, — признается он, не поднимая век. Пальцы на его лице напряженно замирают. — Я вымотался за день, еще и с тобой перенервничал. Слишком много стресса. У меня не встанет.       Он больше не чувствует прикосновения и открывает глаза. Ксавьер смотрит на его вялый член с по-детски радостной, искренней улыбкой. Видимо, он не заметил этого, пока Ллойд сам не сказал. Ллойд чувствует, как слезы собираются в уголках глаз, и закрывает их обратно. Лучше бы не открывал вообще.       — Не смотри так на него, — шепчет он. Сцена излишне трагична, древнегреческие трагедии и рядом не валялись.       — Простите, господин, — послушно отвечает Ксавьер, не меняя в своем положении абсолютно ничего.       Ллойд вздыхает, пытаясь примириться со своей участью. Не успевает. Ксавьер переходит от тихой радости к тактическому изучению.       — Что творишь?! — вскрикивает Ллойд, нелепо взмахивая руками, не успев определиться, куда ему их девать. Ксавьер опускается к его паху, встав на колени и похабно выставив зад, будто Ллойд перед королевой. Ужас какой. Ллойд хотя бы делает это в штанах!       Пока господин морально нейтрализован и отбывает в шоке, Ксавьер на пробу проводит языком по мягкой головке, собирая смешавшуюся с потом смазку с того счастливого времени (десять минут назад), когда он еще не добил Ллойда (во всех смыслах).       Ллойд выкрикивает что-то нечленораздельное, и хватается ладонями попеременно за его голову и плечи, не в силах придумать, что ему стоит делать. Хватать за волосы? Боже, нет. Его руки, сжимающие плечи Ксавьера тоже выглядят отвратительно. Вспоминаются написанные ему строки… В конце концов Ллойд просто закрывает ими свое лицо, надеясь, что если ничего не делать, то это закончится.       Ксавьер полностью игнорирует его метания. Он в принципе не особо осознает происходящее вокруг. Вместо этого открывает рот и трогает языком член своего господина. Закрывает глаза и мычит от ощущения веса. Двигает головой вперед, чтобы взять его полностью.       Маленький и мягкий, он проскальзывает в его рот легко, слегка упираясь в заднюю стенку, когда Ксавьер упирается носом в пах господина, тут же делая шумный вдох.       — Блядь, — ноет Ллойд, подглядывая между пальцев, потому что пропустить такое зрелище было бы преступлением, — хотя бы не нюхай ты, черт…       Ксавьер что-то мычит, и Ллойд колотит его по плечу.       — Завязывай! Хватит, хватит! Прекрати! — воет он, но толкать Ксавьера слишком сильно опасается. Больно плотно тот держит губами его член. Запасного у него нет, а береженого, говорят, бог бережет.       Ксавьер кошмарно плавным движением с чмоканьем выпускает член изо рта, придерживая его ладонью, чтобы не шлепнулся вниз.       — Что-то не так, господин? — и смотрит невинно, будто не согнулся у его ног, схватив за самое ценное.       — Все? — отвечает вопросом на вопрос Ллойд, просто потому что у него больше нет сил.       — Вам не нравится?       Ксавьер явно в отчаянии, раз решает использовать все запрещенные приемы разом.       — Я хочу спать, — ворчит Ллойд, пытаясь выглядеть сердитым. Он догадывается, что у него не получается.       Ксавьер печально смотрит на грустный поникший хуй в его ладони. Вздыхает и целует головку.       — Сказал же, он не встанет, — цедит сквозь зубы Ллойд, мучась болью в груди от этого зрелища.       — Ничего страшного, господин, — успокаивающее отвечает Ксавьер, поднимаясь обратно в нормальное человеческое положение. — Мужское бессилие не приговор. Со мной такое тоже случалось…       Ллойд скептически щурится на него. И кто только научил его так врать? Ах, да…       — Правда?       — Нет.       Они смеются, и это настолько похоже на их обычное взаимодействие, что Ллойд почти забывает, что они сидят на его кровати без штанов.       Заставив себя вернуться в жестокую реальность, он смотрит на бодро покачивающийся член Ксавьера.       — Что собираешься с этим делать?       Остатки совести заставляют рыцаря покраснеть.       — Если вы не собираетесь, то ничего.       Ллойд чуть не брякает «причем здесь я?», но вовремя затыкается. Смотрит на измученный пренебрежением член и как-то даже проникается сочувствием.       — Ты что, себя не трогал что-ли никогда? — он протягивает руку, мягко сжимая головку и двигая крайнюю плоть. Ксавьер отзывчиво задыхается и дрожит, смотря на него с пугающей уязвимостью. Хотя нормально быть уязвимым, сидя без штанов с чужой рукой на вашем члене.       — Как бы… Я… Посмел… — урывками выдыхает Ксавьер, сдавленно скуля и толкаясь в господский кулак.       Ллойд садится удобнее, обхватывая его ладонью и сильно проводя вниз, и усмехается.       — Писать всякие гадости ты посмел.       — Это не… Гадости… — оскорбленно воет, свистяще выдыхая и щуря слезящиеся от удовольствия глаза на господина.       — Ну да, как скажешь, — Ллойд старается довести его побыстрее, выдаивая рыцарский член кулаком. — А это, значит, гадости?       Ксавьер хватает его руку, останавливая. Стискивает зубы и часто вскидывает бедра без всякого ритма, вколачиваясь в замершую ладонь. Ллойд смотрит на взбухшую на его виске жилку, напряженную шею, мокрое, перекошенное погоней за оргазмом лицо и вздыхает. Толкает Ксавьера в грудь, роняя на кровать, и давит второй рукой на бедра, останавливая.       — Это тебе не поможет, — Ксавьер стонет от мучительной паузы, но Ллойд уже возобновляет движения сам, убрав мешающиеся руки. — Просто полежи послушно, как хороший мальчик, окей?       Ксавьер бормочет что-то нечленораздельное и кивает для понятности, подняв руки вверх и вцепившись в изголовье кровати, напряженный, как струна.       Ллойд методично доводит его до края. Может, с людьми у него опыт и небольшой, но зато… А, нет, погодите, этим не гордятся. Эх, черт.       От меланхолии отрывает изогнувшийся над кроватью Ксавьер, стоически тихо заливший себя в несколько залпов. Ллойд смотрит на свою уляпаную белым ладонь. М-да… Долго терпел парень.       Пока рыцарь ловит звездочки, Ллойд дотягивается до рубашки (в отместку за… все, ксавьеровской) и вытирает их обоих. А потом выпинывает Ксавьера нахуй со своей постели.       — Если ты собираешься уснуть без помощи моей колыбельной и я тебе больше не нужен, то извините, абонент временно недоступен, перезвоните позже… — бормочет Ллойд, закутавшись в одеяло и уткнувшись рожей в подушку.       Ксавьер натягивает валяющиеся рядом с ним трусы и уползает в свое кресло. Шокированное сознание и правда позволяет ему отрубиться без колыбельной.

***

      — Ах! — юная горничная прикрывает ладошкой рот, с пылающими щеками продолжая жадно вчитываться в немного неровные, торопливые строки. И очень, очень смелые!       На самом деле, она не собиралась ничего читать. Честное слово! Но эти письма господин оставил на столе, по всей видимости, как всегда убежав по какому-то срочному делу, даже оставив открытым окно, и листы разлетелись по комнате. Разумеется, ей пришлось их собрать. Для этого было необходимо взять их в руки, а не пробежаться взглядом хотя бы немножечко (редко у господина можно встретить что-то кроме договоров да чертежей!) было просто невозможно. А тут такое! Знай она, не стала бы и одним глазком смотреть!       (Это, конечно же, ложь).       Она осторожно собирает письма стопкой и складывает в ящик стола, радостно улыбаясь.       На кухне частенько судачили о том, что, быть может, делами графства их славный господин так плотно занялся оттого, что дела его личные решались еще сложнее. Однако ж, поглядите! И на улице господина наступил праздник, да какой!       Подойдя к сбитым простыням и сняв изрядно уже затасканное одеяло, она пораженно замерла, недонеся его до корзинки с бельем. Матерь ж божья!       Она невольно обернулась, смотря в сторону спрятанных уже писем пылающим уважением и признательностью взглядом. Невольно прослезилась, торопливо утершись передником.       — Чудо-то какое, — бормотала девушка, бережно складывая испачканное кровью постельное. — Нужно будет это отпраздновать. Ох, мамочки, а кухарки-то от радости с ума сойдут!

***

      — «Я влюблена в ваше лицо!» — щебетали горничные со всех углов. Тема писем была фурором вот уже вторую неделю.       — «Молю вас об одном только взгляде, хоть и боюсь, что мое трепетное сердце тотчас выдаст тот огонь, что я скрываю в нем!» Ах, но господин одарил ее совсем не только взглядом! — хихикали служанки, беспощадным сарафанным радио перевирая текст. (Ксавьер убеждал себя, что его не оскорбляет недостоверность).       — Тише ты, дуреха! Как можно вслух такое… — голоса отдалялись, а Ксавьер морщил лоб, кляня свою чувствительность мастера меча.       Ничего из этого он слышать совсем не хотел. Мало того, что молодому господину приписали какую-то пылающую страстью девицу, так еще и радостно перебирали косточки этой тайной героине, у которой все получилось.       У Ксавьера все еще не получалось вообще ничего, так что можно ли винить его в излишне острой реакции?       — Все в порядке? — быстро переходя от растерянного размышления к сосредоточенности уточнил зарывшийся в документы Ллойд. Должно быть, прямо сейчас Ксавьер и правда выглядел нелестно.       — Разумеется, — таким тоном, что не поверил бы даже глухой.       Ллойд с сожалением отложил бумаги, вынужденно уставившись на Ксавьера со всем вниманием. Тот сразу почувствовал себя закатывающей истерику барышней и скуксился и того сильнее.       — Это все из-за… — чтобы, видно, его добить, Ллойд скорчил извиняющееся лицо. Ксавьер сжал кулаки, чувствуя, что подходит к краю своих возможностей. Сделал громкий вдох, успокаиваясь.       Да, это все из-за того, что в распорядке дня графского сына совершенно не было времени на его выпрыгивающего из штанов от нетерпения верного рыцаря. Совершенно.       — Нет, господин, — упорно повторяет Ксавьер, правда желающий сохранить остатки своей гордости.       Ллойд отодвигается от стола вместе со стулом и приглашающе хлопает по коленям.       — Просто иди сюда.       Ксавьер колеблется.       — Срок сдачи уже завтра… — напоминает он, хотя, честно, это последнее, что ему хочется делать. Но было бы бесчестно ставить свои низменные потребности выше благополучия жителей…       Вопреки словам, он делает шаг навстречу. Ллойд улыбается и смотрит на него этим отвратительным взглядом, который использует, чтобы сказать что-то вроде «кто бы знал, что наш благородный рыцарь…» и все в таком духе.       — Мне что, нужно позволить себя отговорить?       Возможно, он устраивается на господских коленях излишне резко.       — Нет.       Ему почти стыдно за то, что он уже твердый. Почти — потому что Ллойд принимает его готовность одобрительно, тут же ухватываясь за застежку штанов.       Но в самом деле! Разве это его вина?       Возможно, ему можно вменить в вину излишнюю самонадеянность и лиричность — он позволил себе обмануться в начале, позволил воображению сыграть с ним злую шутку, соорудив у него в голове неоправданно высокие ожидания. Что-то вроде ночей, проведенных вместе, хаотичных и полных страсти касаний, ненасытной нежности, поцелуев тайком…       Конечно, он знал, что подобное просто неисполнимо. Когда им удавалось выкроить время на сон, господин (да и он сам, будем откровенны) падали на подушку без сил, забываясь беспробудным сном на ближайшие пять часов. Все прочее время Ллойд пребывал погруженным в дела и разъезды: оставаясь в имении, он зарывался в бумаги, отрывался от которых только ради очередного выезда на объект или куда его еще занесет деловая хватка.       Моменты, когда Ллойд не был чем-то безумно занят, можно было пересчитать по пальцам. В отличии от моментов, когда Ксавьер был готов умереть, если им продолжат пренебрегать.       На самом деле, Ксавьер не смог бы ответить, была ли проблема в большей степени в Ллойде или все-таки в нем самом. Потому что нельзя сказать, что им пренебрегали полностью.       Ллойд давал ему и хаотичную страсть, и нежность, и поцелуи. Просто их было так мало, что Ксавьер назвал бы это скорее пыткой, чем удовольствием.       Пару раз Ллойд позволял Ксавьеру зажать себя у стены, и тогда у них было приблизительно пять минут сводящего с ума петтинга без окончания, потому что коридор — действительно неподходящее место, чтобы менять штаны.       Немного чаще ему позволяли удовлетворить себя самостоятельно. Обычно Ллойд разрешал ему облюбовать свои колени, пока разбирал не особо важные документы — потому что без присутствия господина Ксавьер, оказалось, не справляется абсолютно. Он даже просил у того разрешение взять пару вещей из гардероба для имитации присутствия (и бесстыдно стащил нестиранные рубашки из-под носа у прачки), но хотя это и работало, Ксавьеру совсем не нравилось ощущение одиночества в конце.       Следовало согласиться, Ллойд правда позволял Ксавьеру довольно много. Стоит только вспомнить, как на них смотрели не успевшие привыкнуть к новым выкрутасам работники, когда вместо того, чтобы приглядывать за господином поодаль, Ксавьер просто прилипал к нему, как второй плащ.       Не хотелось признавать, насколько на руку ему сыграла эта глупая история с письмами — граф даже поблагодарил его за столь серьезное отношение к работе.       Но это все, конечно, было глупостями. Ксавьер правда раньше не знал, что он такой жадный.       Господская рука притянула его ближе, утыкая лицом в шею, и Ксавьер благодарно прижался, глуша стоны тканью. На самом деле, он бы предпочел, чтобы его поцеловали (ему нравились поцелуи), но и это уже тоже было неплохо.       — Близко? — горячий шепот путается в его затылке, и он скулит, проигрывая своим ощущением; в который уже раз. Заполошно кивает, не доверяя голосу. — Хорошо.       И тогда господин с ним полностью, (очередной документ покидает его вторую руку, благополучно отбывая обратно на стол), и это ошеломительно. Ллойд обхватывает его вспотевшую ладонь своей, сжимая крепче, гладит успокаивающе по спине и целует — и все настолько так как он хотел, что Ксавьеру больно от одной мысли, что все закончится, и столь же больно от возможности промедления.       Он совершенно бессилен в этих руках. И поэтому, когда они методично подводят его к краю, он послушно за него шагает.

***

      В честь завершения стройки очередного объекта по всему графству, как и обычно, объявляется выходной. Уставшие работники отсыпаются весь день, чтобы вечером высыпаться на улицы, гуляя до поздней ночи. Всюду зажжены огни, торговые ряды собираются в хаотичные ночные рынки, вокруг уличных музыкантов собирается и танцует народ. Отработавшие свое спешат потратить заработанное, уставшие души тянутся отдохнуть и повеселиться, забыв о тяжелых рабочих буднях. Кто-то зажимается у кладок, даже не прячась. Никто не смотрит друг на друга, просто позволяя себе быть счастливыми.       Ксавьер раньше не знал, что настолько любит выходные. Хотя, разумеется, теперь у него появилась веская причина их любить.       Его прижимают к кровати, будто они самая нормальная парочка из возможных.       Ллойд, почти голый, (Ксавьер неплохо поработал над этим), покрывает мелкими поцелуями его грудь, и от этого присутствия, от внимательных рук, которые, кажется, просто везде, от фантастической горячей тяжести, которую Ксавьер чувствует своим бедром — от всего этого его ведет настолько, что едва ли он вообще способен соображать.       Вместо этого он хватается за плечи, привлекая Ллойда к более важным местам, и отчаянно трется, умоляя всеми способами.       В самом деле, прямо сейчас его очень беспокоит его честь — не рыцарская, а та, которую отпела вся прислуга вот уже месяц тому назад.       «Пожалуйста», — говорит он своим языком, сталкивающимся с господским.       «Прошу вас», — говорит он своими бедрами, приподнявшими над постелью их обоих.       — Я убью вас, если не вставите прямо сейчас, — рычит в ухмыляющиеся, зацелованные губы.       Ллойд, такой непривычно, тревожно послушный, проталкивает подушку ему под бедра и настойчивым жестом разводит ноги, удобно устроив ладони на коленях.       — Если я вставлю прямо сейчас, ты не сможешь работать еще несколько дней.       — Неправда, — запальчиво возражает Ксавьер, в принципе, абсолютно не уверенный в своих словах. Если подумать, звучало вполне обоснованно. Другое дело, что думать сегодня он совсем не собирался.       Когда Ллойд берет его в рот, проталкивая внутрь второй палец, Ксавьер со всей ответственностью решает, что тот над ним просто издевается.       «Хватит, хватит, хватит!» — пытается взвыть он, слишком задыхаясь для человеческой речи, колотя пятками постель и сдерживаясь от того, чтобы разрушить здесь к черту все, потому что прямо сейчас он получает слишком много, чтоб оставаться в здравом уме.       Нельзя его винить, что, когда изголовье хрустит в его пальцах, он вскакивает, опрокидывая господина навзничь и седлая его бедра.       Раз уж разрушение неизбежно, он знает, что выберет.       Чертово сердце больно колотится в груди, оглушая его своим грохотом, будто второй синдром мастера меча, когда он неловко опускается, упершись ладонями Ллойду в грудь и напряженно стиснув втолкнувшуюся внутрь головку в себе.       — Ох, — озабоченно выдыхает Ксавьер. «уеть», — продолжает за него Система.       Ллойд ругается, подхватывая его бедра, и сразу становится легче.       Став соучастником в этом преступлении против здравого смысла в целом и себя завтрашних в частности, Ллойду немного жаль, что его попытка сделать все правильно была откинута столь неуважительно, но заставить себя сожалеть, когда Ксавьер хрипит, почти больно стискивая его в себе, но насаживается все также безрассудно жадно, он, конечно же, не может.       Из правильного у них остаются поцелуи.       Ксавьер лезет целоваться сразу же, как убеждается, что господский член внутри не мешает ему дышать (в смысле, физически; Ллойд тратит некоторое время ранее, чтобы уверить Ксавьера в этом. Это оказывается неожиданно сложно — ему почти не хочется спорить с утверждением, что его член уперся Ксавьеру в легкие), и это неудобно, так что Ллойду в итоге приходится сесть, потому что упорство Ксавьера и правда достойно главного героя.       Прикладывает он его только, конечно, к вещам, этого совершенно недостойных.       Вроде квеста «Выдои своего господина».       Для кого-то, кто так долго этого ждал, Ксавьер действительно уделяет слишком мало внимания самому себе. «Хотя», — размышляет Ллойд, разглядывая потолок, пока его верный рыцарь вылизывает его шею, — «может я чего не знаю…»       Вообще, Ллойд уверен: у Ксавьера оральная фиксация. Или просто лютый кинк. В принципе, у него нет другого объяснения, почему за мгновение до его оргазма он слазит с него и берет в рот, высасывая все до последней капли. (И сплевывая на ковер. Ллойд несколько беспокоился, что придурок решил все проглотить, так что это, на самом деле, даже успокаивает).       И совсем не успокаивает то, что отпускать он его, видимо, совсем не собирается.       — Э-эй, что ты там… — он неуверенно трогает Ксавьера за плечо, но тот только громче причмокивает, тщательно работая языком. Он слишком чувствительный, он только что кончил, ему буквально больно — но кровь послушно возвращается, и у него снова стоит.       — Господин, — только тогда отрывается от своего занятия Ксавьер, — я прослежу, чтобы сегодня вы были полны сил. Не беспокойтесь.       Ллойд смотрит на его искреннюю, светлую улыбку, и думает, что, возможно, он не очень-то и любит выходные. По крайней мере, теперь у него появилась веская причина их опасаться.