Ты мой парень

      Юра присел перед телевизором и защелкал каналами, выбирая, что бы поставить бубнящим фоном, пока они будут завтракать – чем-то таким, что не вызовет слишком сильной тошноты, потому что вчера они явно перепили. По второй программе шел фильм «Ты у меня одна». Юра немного залип на нем, потом сентиментально усмехнулся и переключил канал. Психозов – в свою сторону – ему хватало и в жизни.       Время перевалило за полдень, пора уже было собираться в аэропорт, а они только что проснулись. Юра оглянулся через плечо, после того как шум воды за закрытой дверью смолк, – чтобы оценить, свободна ли ванная. Позади него, облокотившись на дверной косяк, стоял Аркаша, в руке у него свисал растянутый пустой презерватив.       - Что вчера было? Я не помню ни хуя, – он потер ладонью мятое, пристыженное лицо.       - Да, такое фиаско стоит забыть, – медленно отозвался Юра. – Я бы на твоем месте так и сделал.              Частные мероприятия, где артистам щедро наливают после выступления, – совсем не их конек. Но времена сейчас были трудные, контракт с PolyGram улетел в помойку (суки, и зачем надо было начинать?). Аркадий теперь искал для него новые проекты – он был уверен, что путь Шатунова еще не окончен, и никто его в этом не переубедит. Они брали любую работу. Они по-прежнему жили вместе, чем вызывали недоумение, смешки и сплетни.       Посреди ночи они вывалились из лифта и чуть не посшибали выставленные на площадку горшки с растениями. Кудряшов тотчас же припер Юру к стене и дальше полез с поцелуями.       - Ну не здесь же…       - Да че такого! – в его нетрезвом голосе всерьез звучало возмущение. – С хуя ли мы должны постоянно скрываться? Сейчас другие времена!       - Ты в своем уме, Аркаш? Але!       Кудряшов согласился сбавить обороты, но не отпустил его, наоборот, еще сильнее навалился и заскользил по нему взглядом, полным обожания и самых грязных помыслов, точно пущенный через увеличительное стекло луч, скользя, выжигает дерево.       - Че?! – Юра в шутку быканул на него.       - Ты мой парень?       Юра рассмеялся.       - Скажи, что ты мой парень, – Аркашино лицо расплывалось в счастливой пьяной улыбке.       Но Юра, придавленный спиной к стене, только снисходительно улыбался и крутил головой, будто искал путь к спасению, как много лет назад, когда оголтелые фанатки выбегали с цветами на сцену и зажимали его в кольцо.       - Это несправедливо, что мы не можем поцеловаться в подъезде, – продолжал донимать его Аркадий своими пьяными разговорами. – Вот я никогда не целовался в подъезде, даже в юности. А ты?       - И не только.       - Не только в подъезде? Или… не только целовался?       Юра лишь улыбнулся загадочно:       - Понимай, как больше нравится.       - Несправедливо это… – повторил Кудряшов уже малоразборчиво.       - Ладно, иди сюда.       Юра взял его за руку и нетвердо повел за собой на межэтажную площадку, где хотя бы не было квартир. На случай, если какой-нибудь полуночный сосед выйдет покурить в неподходящий момент.       Наверное, подъезды типовых домов по всей стране и во все времена выглядят одинаково. Накарябанные на стеновой побелке хуи, похабные надписи, большинство из которых здесь, между четвертым и пятым этажом, относились лично к ним – Юра знал это. Тусклая лампочка с неясным, тревожным светом из-под пыльного плафона. Все это с ним уже было когда-то. Сожженные спички, подброшенные и прилипшие к потолку. Губы раскрываются под нажимом, большой язык проникает в маленький рот…       В какой-то момент Юра зажмурился и резко моргнул, чтобы картинка прояснилась.       - Аркаш, ты чем так налакался? – он поделал губами причмокивающие движения, пробуя на вкус собственный язык. – Какой-то вишневый ликер?       - Да… Что-то меня нахлобучило с него.       - Не пей так больше, ладно?       Юра оправился, вытащил из своих штанов Аркашину руку, она была горячая и липкая. Попробовал застегнуть ширинку – не вышло, замок уже не сходился. Из-за накачанных алкоголем кровеносных сосудов губы немного онемели и просились обратно в плен. Юра туманно оглядел стены подъезда и с этой «наскальной письменности» почерпнул идеи насчет того, какими сегодня будут предварительные ласки. Если на них вообще останется время...       Хлопнула дверь на шестом этаже. Кто-то все-таки вышел курить, чтоб его! Пожалуй, подъездной романтики на сегодня хватит, пора валить отсюда. Они одновременно скосили глаза вниз через пролет – нет ли там «дежурных» в эту ночь. Никого. Путь свободен.              Терпения хватило только на то, чтобы кое-как разуться в прихожей. Верхнюю одежду раскидали прямо на полу, пока добрались до кровати. Юру толкнули на спину, и комната начала круговое движение.       Кудряшов расстегнул на нем несколько нижних пуговиц и задрал рубашку. Приник губами к груди, оттянул потемневший сосок, потом, до боли, второй. Губы заскользили вниз.       - У тебя такое красивое тело… – признался он ему в тысячный раз. – Давай тебе что-нибудь проколем. Например, пупок.       - Ага, себе проколи.       В ответ на дерзость язык ласкал ему впадинку на животе мучительно долго. Юра задергался и в нетерпении поднял бедра – как сигнал немедленно снять с него брюки. Толкнулся в рот. Еще раз. И еще. Забылся на короткое время...       - Перевернись!       Аркадий расстегнул ему еще две пуговицы сверху, спустил ворот на сторону. От вида гладкой, уязвимой кожи под плотным хлопковым полотном до дрожи пробрало нежностью. Привлек его к себе, обхватив под грудью, зацеловал обнаженное плечо и шею, пока другой рукой гладил по бедрам, подготавливал влажными пальцами. Наконец Юра сам качнулся на него, запустил импульс. Прижался грудью к кровати.       Лязгнул ремень.       Он честно старался громко не вздыхать и не материться, зарывшись лицом в подушки, – ведь суббота, «прослушка» могла заночевать за стеной у соседей (что за жизнь, блядь, такая!) – но похоже, Аркадий в топи блаженства провалился в полный невменоз.       - Потише... Ты меня насквозь прошьешь… – прошипел он себе за спину.       - Прости, прости!..       Захват ослабился, получилось выбраться из-под него. Юра развернул его на спину – сегодня лучше вести самому.       Аркадий не противился, руки безвольно раскинулись в стороны. Юра все делает сам, Аркадий замутненно смотрит на него. Желание заливает тело – такое сильное, что даже пальцы покалывает, – пробивается буйными потоками через плотную алкогольную завесу. Бля, какой же это животный кайф!!..       Юра наконец-то выпутался из своей расстегнутой наполовину рубашки и теперь, обалденный, раскачивается на нем. То приближается, то отдаляется, то приближается, то отдаляется… Как на детских дворовых качелях. Туда-сюда, туда-сюда… В темно-синем мареве, исчерченном золотыми искрами, в черных воронках… То приближается, то отдаляется… Отдаляется… Становится невидимым… Меркнет… И вдруг все схлопнулось.              - Э, але! Я не понял!       Юра попытался растрясти Кудряшова, заехал ему по лицу пару раз. Бесполезно, Аркадий отключился напрочь. Раньше глаз сомкнуть не смел, пока Юрочка рядом, а сейчас... «Зажрался, скотина! – зло подумал Юра. – Падающая звезда, блядь… Че ж теперь делать?» Минуту назад он приготовился кончить самым волшебным образом, и вдруг эта волна, не успев подняться к своему пику, отхлынула совершенно неожиданно и, главное, не по его вине. Такое случилось с ними впервые, и от растерянности, неудовлетворения и обиды Юра был на грани ярости. Он привстал на коленях и, возвышаясь над Аркадием, уперся одной рукой в стену, другой – в состоянии полуистерики доставил сам себе проходной, бесцветный оргазм. Обкончал ему все, специально залил посильнее, повозил хуем по лицу. В отместку хотел так и оставить его на всю ночь. Потом одумался, пожалел, обтер его же футболкой. Но внутри он был просто раздавлен разочарованием, как ребенок, у которого на глазах улетел воздушный шар.       Аркадий лежал поперек кровати морской звездой, и у Юры не хватало сил даже сдвинуть его, чтобы освободить себе место. Он был пьян и вдобавок невероятно зол на него – плюнув на все, он ушел спать на гостевой диван в другой конец комнаты. Единственное одеяло, скомканное и сбитое в угол кровати, Юра забрал себе – пусть мерзнет, падла, может, быстрее очухается! Наваленную там одежду он скинул на пол и лег, сердито скрестив на груди руки. Неуютно, тесно. Как-то все неправильно. И одиноко.       По дуге, нетвердыми шагами, Юра вернулся обратно, угрюмо волоча за собой одеяло по полу. Сильно потянув Аркашу за руку и подталкивая в бок, он кое-как развернул его и уложил вдоль длинной стороны. Сам примостился у стеночки. Неудобно, но все же так привычнее. Собрав в себе последние силы, он встряхнул одеяло, накрыл им обоих и моментально вырубился.              Вечерним самолетом они улетали во Франкфурт-на-Майне, где состоится знакомство с директором концертного агентства, который был русским эмигрантом, и далее их ждут первые в жизни затяжные гастроли по Германии, порядка двадцати городов.       Юра все еще, сидя на корточках, перебирал телевизионные каналы. В конце концов ему надоело терять на это время, Юра отдал предпочтение мультикам и отложил пульт.       - Какая там средняя вместимость в клубах? – спросил он через плечо.       - Человек триста.       - Триста… Отсоси у тракториста, – ответил он машинально.       - У тебя, что ли? Ты же у нас тракторист недоделанный, – Кудряшов подошел к Юре со спины и резко отклонил его за плечи назад.       Чтобы совсем не упасть, Юра ухватил Аркадия за руки и повис на нем в таком положении. Аркадий пробежал пальцами дорожку по телу вниз:       - За мной должок?       - Прощаю, – свеликодушничал Юра и резво поднялся на ноги.              Когда чемоданы были собраны, Кудряшов прошелся по квартире, проверил, чтобы везде был выключен свет, перекрыта вода в стояках. В прихожей присели на дорожку. Аркадий раскрыл сумку, снова перебрал Юрины концертные вещи: черную майку и двое порванных джинсов. Потом еще раз зашел в комнату и застыл перед открытым шкафом. Задумался, переварил в голове что-то сам с собой…       - Поехали! Че ты там встал? – крикнул Юра.       Они едут продавать ностальгию… Людям, оставившим здесь свою юность и родину. В последний момент Кудряшов запихнул в сумку ту самую Юрину американскую джинсовку оверсайз с оторванным рукавом, вместе с парой найденных в ее кармане побрякушек на шею – все это давно уже было засунуто в самый дальний угол шкафа, как старый хлам из прошлой, невозвратимой жизни.